(Не) Один

Эйден думает, что всё должно закончится так же, как началось. Тогда, когда они в первый раз встретились. Мыслей в голове почти не осталось, напиваться, чтобы заглушить боль — бессмысленно, да и он не хочет, чтобы его запомнили как местного пьяницу. Лучше бы конечно, чтобы его не помнили совсем. И не знали. Да. Так было бы лучше. Для всех. Он пришёл в этот город и обрёл всё, о чем мечтал также быстро, как потерял. И в этом он не винил никого, кроме себя, своей наивности и доверчивости. Эйден думал, что сможет вытеснить душевную боль, заменив её физической. Пытался нарываться на бандитов, играл с жизнью, совершая совсем уж безумные трюки на высоте между зданиями, срывался с выступов, резался о лезвия оружия, пока мастерил и точил его. Но это приносило только временное облегчение, настолько кратковременное, что с каждым разом приходилось изощряться всё больше. И вот, наконец, Эйден дорвался до того, что срывало ему крышу и вырубало иногда даже по пути к убежищу. Домом он решил это место не называть. Его у него не было. Он начал подолгу гулять ночью, возле уф-ламп, но достаточно далеко, чтобы начать обращаться. Когда кости и мышцы выворачивались, горло пережимало, изо рта капала кровь вперемешку с желудочным соком, лопались сосуды, а тело выкручивалось под невообразимым углом в мучительной агонии. Эйден знал, что однажды мог не успеть, потерять контроль и обратиться. Но ему нечего было терять, как и его некому было оплакивать.

—

Они сидят на крыше. Мысли текут вяло, их почти не осталось в пустой черепной коробке. Эйден думает о том, что это последний раз, когда они видятся. Это точка. Финал.  — То, что ты делаешь с собой, Эйден… — Хакон дёргается и отворачивается, как от пощечины и в бессилии сжимает кулаки до побелевших костяшек. — Так нельзя… малыш… — слова бьют под дых одним точным, хорошо поставленным ударом. Эйден молчит, пытаясь то ли вдохнуть, то ли умереть под этим пронзительным взглядом. Это приглашение? Это извинение? Что это? Что ему вообще делать со всем этим. У него нет инструкции на такие случаи. Хакон неловко пытается то ли приобнять его, то ли похлопать по плечу, и от этого Эйден только сильнее напрягается. В итоге найтраннер отстраняется, но оставляет обжигающе горячую, даже сквозь слои одежды, ладонь на спине. Она становится для пилигрима якорем, чтобы окончательно не потеряться в своих мыслях.  — Я больше так не могу… Хакон… Не могу смотреть на тебя. Не могу касаться. Не могу дышать с тобой одним воздухом. Не могу существовать в мире, зная, что здесь всё ещё есть Ты.  — Я устал, — Эйден просто закрывает глаза, запрокидывает голову, в попытке сдержать слезы, и опускает плечи. Ему всё равно, как это выглядит со стороны, ему надоело притворяться, что между ними всё по-прежнему, и он не хочет притворяться, что между ними никогда ничего и не было.  — Я понимаю… — тихо отзывается Хакон. «Прости…» — повисает в воздухе, натягиваясь до предела, пока Эйден решается повернуть голову и заглянуть в тёмные глаза. И он чувствует, что снова тонет в них, полных невысказанных пустых обещаний. Теперь безвозвратно.