beautiful stranger

— Нет, я конечно понимаю, что пролил на неё коктейль, но я сделал это случайно и извинился в ту же секунду, — произнёс Жан, заскакивая в забитый битком автобус. Кто-то тут же пихнул его под бок и он возмущенно вздохнул, а сам покрепче прижал к себе папку, из которой торчали бумаги, и на секунду убрал от уха телефон: — Эй, руками меньше размахивайте! — шикнул он на мужчину, а затем продолжил, но теперь уже тише: — А она назвала меня придурком. Ну я, естественно, ей ответил, и знаешь, что она мне выдала в ответ? «Твоё место вообще не в этом мире, идиот». — возмущенно выпалил Кирштейн: — Понятия не имею, что это за девушка была, но среди всех на той вечеринке не от мира сего был не я, а она. Готка какая-то, что ли, я не знаю даже. Не сильно в этом разбираюсь, но если бы её закинули в средневековье, то она бы уже точно на костре горела, потому что выглядела, как ведьма… Да нет, в смысле, одета была как ведьма! Платье какое-то странное, макияж готический… Ладно, давай. Я в автобусе уже, и опаздываю, ко всему же. Не дожидаясь ответа от человека, с которым он разговаривал, Жан сбросил и наконец убрал телефон в карман костюма. Вчера Кирштейн переборщил с алкоголем на вечеринке, а сегодня умудрился чуть ли не проспать собеседование в перспективной компании и почему-то только сейчас додумался, что можно было заказать такси, а не стоять в забитом автобусе и шикать на всех, кто мог бы неосторожным движением помять документы в той папке, которую он с собой вёз. — Да может вы уже осторо… — начал было возмущаться парень, однако, автобус занесло в сторону и он еле удержался на месте, схватившись за поручень: — Что за чёрт?! Его возмущенный голос слился с ещё целой волной ничуть не менее недовольных выкриков. Жан хотел было развернуться, чтобы взглянуть в окно и наконец понять, что происходит на дороге, но резкий толчок произошёл раньше, чем он смог бы это сделать, и Кирштейн почувствовал, как сзади на него повалились несколько человек, а следом за ними и он. Всё произошло так быстро, что юноша не успел за что-то ухватиться, а потому в следующую секунду уже оказался на полу. От резкого удара он поморщился, почувствовав резкую боль в виске и зажмурился, дотрагиваясь до влажной кожи. Кирштейн сразу понял, что это кровь. Значит упал так, что рассёк себе либо лоб, либо висок. В голове словно раздался звон, а следом за ним послышалось словно из ниоткуда взявшееся лошадиное ржание и недовольный мужской голос. — Ты вообще видишь, куда идёшь, прокаженный?! И откуда ты только взялся?! Жан поморщился из-за яркого света. В висках шумело, тупая боль отдавала в затылок, однако, это не помешало парню быстро подняться на локтях и оглянуться по сторонам. Он закашлялся, когда после первого же резкого вздоха почувствовал на языке привкус пыли и удивлённо уставился на дорогу, на которой лежал. Кирштейн был абсолютно точно уверен в том, что ещё секунду назад он упал на пол в автобусе, а сейчас лежал посреди пыльной, мощёной булыжником дороги, под знойным солнцем. Раскалённые камни неприятно жгли кожу и это чувствовалось даже через костюм, однако, всё осознать Жану не дали. — Вставай уже! Целый вообще? Наконец Кирштейн поднял взгляд на мужчину, поморщившись. — Что вообще… — Ты пьяный что ли? — незнакомец продолжил задавать вопросы, на которые не получал ответов, но поняв, что лежащий среди дороги парень не собирается ему ни на что отвечать и смотрит на него так, словно вообще не понимает, где находится, он вздохнул и в момент оказался рядом с Жаном, резко помогая ему подняться: — Что это такое на тебе вообще? — он окинул его подозрительным взглядом, быстро осмотрев пыльный чёрный костюм, а затем резко всунул ему в руки папку, из которой выпало несколько листов: — Забирай. И смотри по сторонам, пьяница, иначе так и помрёшь под копытами. — Это костюм… — негромко буркнул ему Жан, наблюдая за тем, как мужчина вновь залезает в повозку. И откуда, черт возьми, среди улицы взялась повозка с лошадью? А как он вообще оказался под этой самой повозкой на дороге, мощеной булыжником? — Стойте! — наконец выкрикнул он: — Что это за город? — Иди проспись. — отмахнулся от него незнакомец и хлестнул лошадь по хребту, заставив её посеменить вдоль по улице. Кирштейн нахмурился, проводив мужчину взглядом, и оглянулся, морщась от солнца. Он что-то негромко буркнул себе под нос, взглянув на собственные выпачканные в пыли брюки. Может он просто так сильно ударился головой в автобусе, что ему это примерещилось? Но почему ощущения тогда настолько реальные, что всё тело болит от удара о нагретый булыжник? Парень готов был поклясться, что прекрасно всем телом даже через ткань чувствовал, как сильно под палящим солнцем нагрелись камни на дороге. Да и голова болела слишком реалистично для человека, которому могло бы что-то мерещиться в обмороке. Жан чувствовал, как от палящего солнца болят глаза и веки, поэтому с лица его не сходил прищур. Из-за непривычно сильно нагретого воздуха от каждого вздоха тяжело саднило в рёбрах. — И какого чёрта… Кирштейн разговаривал сам с собой. Он не видел, как из приоткрытого окна на него косо взглянула девушка, собиравшаяся вылить грязную воду на улицу, которую она, однако, всё же выплеснула. Жан обернулся, возмущённо взглянул на лужу, а затем на девушку и где-то в глубине души порадовался тому, что в тот момент оказался не под окном у незнакомки, на чьём кружевном кремовом воротнике виднелись грязные разводы. Она лишь одарила его насмешливым взглядом и захлопнула деревянные скрипящие ставни. — О Господи. — со вздохом произнёс он, хотя никогда не был верующим.

***

— Эй, взгляни! — юноша толкнул кого-то из друзей под бок — он и сам не видел, кого именно, просто кому-то в этот момент посчастливилось оказаться рядом. — Это же тот самый, про которого сегодня все говорят! — Кто? — потирая ушибленный бок, тот нахмурился, оглянувшись. — Ну странный этот! Взгляни, во что он вырядился! — и он засмеялся, рукой опираясь о стоящего рядом уже другого юношу. — Конни, ты бы сначала послушал, что о тебе говорят, а потом уже над другими смеялся. — парень слегка улыбнулся, а затем всё-таки взглянул на незнакомца, над которым посмеялся его друг. Тот стоял у стенки, освещённый висящим под крышей самодельным фонариком, и оглядывался по сторонам, сверкая глазами, словно выискивая что-то и провожая взглядом проходящих мимо него людей. Издалека не видно было, что же именно в нём не так, да и рассмотреть толком не дали — юношу вновь схватили за руку и повели вдоль по улице, увлекая в вечер, где было место для мягкого света от ламп, вечернего шума, медового запаха плодовых деревьев, витающего в воздухе, но места для странного незнакомца не нашлось. Ну или, по крайней мере, Армину так казалось, пока он на минуту не отошёл от своих друзей, а потом, когда уже вернулся, увидел, что они разговаривают с тем самым потерявшимся незнакомцем. Он вздохнул, торопливо направившись к ним. — Что у вас тут случилось? — Арлерт окинул взглядом смеющихся друзей, а затем взглянул на стоящего рядом с ними парня — выглядел тот ещё потеряннее, чем раньше. — Да вон, подошёл. — один из них кивнул на незнакомца. — Да хватит вам над ним смеяться, — в голосе у юноши проскочила жалость: — Он скорее всего просто в чужом городе потерялся, а вы смеётесь над ним. — Армин, да от него настойкой несёт, он пьян… — Настойкой? — вдруг отозвался незнакомец, возмущённо изогнув бровь: — Какой ещё настойкой? Это парфюм из лимитированной коллекции! — Чего? — один из них потупил взгляд: — Я же говорю — пьяный. Бред какой-то несёт. Арлерт вновь оглянулся на незнакомца, а затем, вздохнув, произнёс: — Я пойду. Не знаю, как вам, а мне его жалко. Если он пьян, то пускай у меня поспит и завтра утром мы с ним вместе сюда приедем и он уйдёт туда, откуда пришёл. — Армин, ты уверен? Может не надо? Мало ли что… — Всё нормально. Завтра увидимся. Армин обернулся к незнакомцу. Он и правда выглядел как-то странно по сравнению с ним. Такую одежду, которая сейчас была на нём, он не видел даже у иностранцев, да и в руках тот держал что-то не менее странное. А ещё от него действительно пахло чем-то отдалённо напоминающим настойку, но незнакомец назвал это п. па. как же он его назвал? — Пойдём. — шепнул ему юноша, потянув за локоть и заставляя затеряться в толпе. — Спасибо тебе большое. — когда они чуть отошли от основного скопления людей, незнакомец наконец заговорил. Он облегчённо вздохнул, следуя за своим спасителем и смотря на блондинистую макушку — волосы цвета пшеницы переливались в свете огней, развешенных на козырьках навесов вдоль каменной дороги. Там, где они шли, людей было гораздо меньше, но всё же шум слышен был. — Да не за что. Как тебя зовут хоть? — Армин сбавил шаг и наконец обернулся. Он задрал подбородок вверх — юноша, которого он спас, оказался высоким, уж точно выше его где-то на две головы, да ещё и широкоплечий. — Жан. — устало произнёс тот, дотрагиваясь до волос. — А ты, насколько я понял, Армин? Кирштейн взглянул на уставившиеся на него большие глаза василькового цвета, но из-за усталости его мозг уже не мог подмечать какие-то детали, поэтому он никак не мог сосредоточиться хоть на одной из черт его спасителя. Всё словно было смазанным и никак не могло сложиться в единый рисунок. — Да. Так откуда ты всё-таки? Местный или иностранец? — по голосу Армина нельзя было понять, правда ли он в этом заинтересован или же просто спрашивает из вежливости. Наверное, юношу тоже утомил весь этот шумный вечер в самом центре города, и ему хотелось скорее вернуться к себе в пригородную деревню, где по ночам стояла тишина и слышен был лишь шум деревьев за окном. — Я не местный и не иностранец. Как бы тебе объяснить… Вот что это за город? — Кирштейн вздохнул, оглядываясь: — И какой сейчас вообще год? — Красес. — юноша слегка нахмурился, поворачиваясь к Жану. — В смысле какой год? Если ты из другой страны, то я даже не знаю, как тебе сказать, в каком году мы сейчас находимся. И какой в твоей стране был год? — Красес? — Жан переспросил, хмурясь: — Вы от рождения Христа считаете? — От рождения кого? — Армин даже притормозил, уставившись на Кирштейна. Несколько секунд он всматривался в него, хмурясь, а затем с явно слышным в голосе сомнением спросил: — А ты точно не пьяный?.. — Да я не пьяный! — он устало вздохнул, закатывая глаза. — Я с тех пор, как сюда попал, и капли в рот не взял — ни воды, ни алкоголя! О Боже, может я и правда на солнце перегрелся или что… Почему вы вообще никто не понимаете, о чём я вам говорю… — забормотал он, говоря словно сам с собой. Арлерт вновь с сожалением взглянул на потерявшегося юношу. Что-то в нём заставляло ему верить. Он точно был не отсюда — и все те слова, которые он произносил, непохожие на те, что он раньше слышал от иностранцев, и весь его вид в целом. Тут, среди ночной улицы, стоя в окружении мягкого света от ламп, его новый знакомый казался чужим и потерянным, словно его вырвали из какой-то другой жизни и за что-то поместили сюда, в Красес. — Ну хорошо, хорошо, — Армин дотронулся до руки юноши, заставляя того невольно перевести взгляд на себя. Он слегка улыбнулся. — Успокойся. Пойдём. Сегодня у меня переночуешь, а завтра расскажешь, что с тобой случилось и уже решим, что делать. — Извини ещё раз. — Жан вздохнул, выпрямляясь. — Понимаю, я сейчас выгляжу, как сумасшедший… — Скорее как пьяный. — Ну и это тоже. — Кирштейн слегка улыбнулся. Арлерт через плечо взглянул на идущего за ним юношу. Хоть он и был странным, зато красивым — правильные приятные черты лица, красивая улыбка, высокий рост и широкие плечи. Правда, вид у него сейчас был усталым, но Армин был однозначно уверен в том, что если того причесать, переодеть во что-то другое и дать выспаться — завтра у его забора соберётся вся деревня, чтобы взглянуть на юношу, которого он привёз. — Куда мы идём вообще, если не секрет? — устало поинтересовался Жан после пяти минут ходьбы. Город словно и не менялся — разве что улицы стали уже и чуть грязнее, но фонари и гирлянды из цветов его не покидали даже на окраинах. Наверное, если бы Жан чувствовал себя чуть лучше, чем сейчас, то уделял бы всему большее внимание, но ему было вовсе не до этого — хотелось уже наконец поспать, чтобы немного избавиться от тупой режущей боли в голове, из-за которой он периодически жмурился. — Сейчас поймаем кого-нибудь и поедем ко мне домой. Я за городом живу. — отозвался юноша. Больше Кирштейн вопросов не задавал, даже когда спустя время они встретили по дороге мужчину, который вёз за собой небольшую тележку; на дне лежали мешки. Его спаситель разговаривал с мужчиной недолго, и тот наконец кивнул на свою тележку, словно приглашая сесть. Жан нахмурился, глядя на неё — до этого она тряслась на каждом булыжнике и была готова развалиться, но возмущаться не стал. Хуже от поездки в телеге уже не будет — он и так непонятным образом оказался в каком-то странном городе с разбитой головой, весь день ходил под палящим солнцем, и теперь ради того, чтобы наконец оказаться под крышей и в кровати, можно было потерпеть и тряску в тележке. Сначала Жан сидел на мешке, но тот, оказалось, был набит соломой, и она, иссохшая, колола тело, от чего он цыкнул и пересел. Теперь неудобно было сидеть из-за того, что он всеми костями чувствовал дно тележки, за то вот его новому знакомому, кажется, было всё равно. Армин спокойно сидел на мешке, сцепив руки в замок на поясе и, смотрел куда-то в степь, в которую они выехали. Кирштейн видел, как ночной прохладный ветер играет с блондинистыми прядями на голове у юноши, и вслушивался в то, как под колёсами хрустит мнущаяся трава, а где-то вдалеке стрекочут насекомые. От ветра и приятного запаха травы Жан готов был задремать, но постоянная тряска на неровной дороге и скрип колёс заставлял просыпаться. Наконец он снял с себя пиджак и взглянул на свою белую рубашку, на которой в темноте особенно выделялись пятна грязи. Кирштейн точно не знал, сколько они ехали до тех пор, пока мужчина, согласившийся их подвезти, не притормозил среди степи. — Спасибо большое. — Армин улыбнулся, спрыгивая с тележки: — Как будете проезжать мимо — заходите. — Постой… — Жан, недоумевая, оглянулся по сторонам. Одна лишь только степь и ни одного дома. — Мы что, пешком сейчас пойдём? — Да. Тут не далеко. — Арлерт слегка повёл плечами. — Ты вроде не хилый, а что, устал уже? — он улыбнулся, приподняв подбородок, чтобы взглянуть на уставшее лицо юноши. — Идём. — Да не устал я. — со вздохом ответил ему Кирштейн и, перекинув пиджак через руку, направился следом за юношей, постоянно оглядываясь по сторонам. Ему вообще казалось, что он всё ещё спит. А как иначе объяснить то, что его поездка в автобусе на собеседование закончилась тем, что он идёт по степи с юношей к тому домой, зная только его имя? Несколько раз за день Жан уже смотрел на свои наручные часы и пришёл лишь к одному выводу — время здесь текло как-то иначе. Пускай попал он в этот город примерно в одно время с тем, что шло там, в его мире, часы тут всё равно барахлили. Теперь он даже не пытался на них взглянуть, чтобы понять, сколько они идут к дому Армина. Кирштейн уже было подумал, что юноша его обманул и решил просто оставить в степи — впереди показались силуэты маленьких домов. Глаза юноши уже привыкли к темноте, поэтому даже на таком расстоянии он мог разглядеть и покосившиеся заборы из деревянных досок. Он слышал, как где-то залаяли собаки, загремев цепями. И правда самая настоящая деревня. Дома стояли вдоль широкой дороги, на холмах — он видел и следующие ряды. Судя по всему деревня была не такой уж и маленькой, какой сначала её себе представил Жан. Армин даже не смотрел по сторонам, лишь уверенно шёл вперёд, пока за ним плёлся Кирштейн, постоянно через что-то спотыкающийся. Он не понимал, почему же так выходило — он шёл прямо за Арлертом, который за всю дорогу не споткнулся ни через один корешок, за то у Жана из-под ног постоянно отлетали камни, он спотыкался через корни и спутанную траву и цыкал. Возможно дело было в том, что для него такая дорога была непривычной — это ведь далеко не городской асфальт, по которому юноша проходил всю жизнь. — Это твой дом? — Жан оглянулся по сторонам, а затем наконец взглянул на то, как Армин открывает калитку, повязанную на леску. Забор был невысоким — Кирштейн перепрыгнул бы его без труда и разбега. Забор этот даже дом не скрывал. Хотя, зачем им в деревнях скрывать друг от дружки дома? Вероятнее всего эти деревяшки тут просто для того, чтобы огородить территорию и не залезать к соседям. — Да. — кивнул ему Армин, наконец раскрыв калитку. — Проходи. Не убейся только. Дорожка неровная. А то я слышал, как ты все камни по дороге пересчитал. — с лёгкой улыбкой произнёс он и тем самым заставил Кирштейна смутиться и потупить взгляд. У Жана даже плечи опустились и он быстро прошёл на территорию двора, оглянувшись по сторонам. Дом у Арлерта был небольшим, но даже в темноте выглядел уютно. Жан сразу понял, что там, внутри, будут не самые высокие потолки и всего несколько комнат, а то, что он видел впереди — всего-то пристройка к нему. Позади дома тёмной листвой шумели деревья, и Жан притормозил. Он никогда в настоящих деревнях-то не был — разве что за городом в частных секторах, в особняках у друзей, но разве то деревня? С железным забором, бетонным или каменным домом? Вот здесь и правда деревня — с маленьким домом из дерева, с кучкой деревьев за ним и с маленьким косым забором, окружающим территорию Армина. Жан, не глядя под ноги, сделал шаг в сторону и тут же испуганно шагнул назад — в темноте загремело перевёрнутое железное ведро. Он видел, как по дорожке разлилась тёмная лужа. — Вот ведь… — цыкнул он и сразу же полез в карман. В руках у него оказался телефон и он включил фонарик, посветив себе под ноги. Где-то в клумбе у порога лежало перевёрнутое укатившееся ведро, а перед ним — лужа из разлитой воды. — Подожди… Как ты… Кирштейн слышал, как сзади него недоуменно залепетал Армин. Он, удивлённо хмурясь, смотрел на свет от фонарика и на самого Жана. — Что это вообще? — Что «это»? — юношу даже смутил такой вопрос. Он взглянул на свои руки. — Ты про фонарик что ли? — Как он работает? Я ни разу такого не видел. — Арлерт, казалось, не решался подойти ближе, чтобы взглянуть на странный источник света в руках у Жана. Его уже даже не волновало то, что Жан перевернул ему ведро с водой — всё его внимание было сосредоточено на какой-то странной вещи в руках у его нового знакомого. — Давай я тебе завтра объясню. — со вздохом ответил Кирштейн. А на секунду он даже забыл, что сейчас находится непонятно в каком веке, где люди до сих пор едут домой на тележках через степь и понятия не имеют о том, что такое телефон и фонарик. — Не вздумай при других это доставать, — посоветовал ему юноша, подходя к порогу. Он наклонился, пошарил рукой в темноте под порогом, а затем в руках у него оказался небольшой ключ. Хоть Жан и плохо мог разглядеть его в темноте, но было понятно, что замок на двери у Армина был очень старым и примитивным — даже пятилетний ребёнок разберётся, как его снять без ключа. — А то мало ли. — Как скажешь. — Кирштейн усмехнулся, но тут же поморщился от резкой боли в разбитом лбу. Армин оставил дверь приоткрытой, пропуская гостя в дом. Как и ожидалось, внутри было темно, и если бы не свет луны, просачивающийся сквозь тонкий узористый тюль, оставляющий тени, Жан бы снова через что-то споткнулся. Телефон он вновь доставать не решался — кажется, хозяина дома он уже и так успел впечатлить. Как юноша и ожидал — коридор дома оказался пристройкой к дому. Рассматривать Кирштейн ничего не стал, решив, что оставит это на завтра. Всё, чего ему сейчас хотелось — это наконец попить прохладной воды и наконец улечься спать. — Где у тебя умыться можно? — поинтересовался Жан, взглядом выискивая Арлерта. Он слышал, что юноша ушёл куда-то в другую комнату — от шагов того скрипели половицы. — На улице. — отозвался хозяин дома: — Проводить? — На улице? — переспросил Кирштейн: — Да, проводи. А душ у тебя есть?.. — Есть. — Армин вышел из комнаты, оставляя дверь открытой. — А я уж думал, что спросишь, что это такое. — с улыбкой произнёс Жан, направившись следом за тем. — Я что, похож на человека, который не моется? Юноша готов был поклясться, что даже в темноте увидел, как на щеках у Арлерта вспыхнул румянец, словно от свеклы, а васильковые глаза блеснули от непонятных эмоций. Это было даже не возмущение, а замешательство вперемешку со стыдом. — Нет, я не это имел в виду! — тут же начал оправдываться Жан: — Я подумал, что у вас тут ещё нет такого слова, как душ… Ты ведь не знаешь, что такое фонарик, вот я и спросил — вдруг и с душем так. Я не хотел сказать, что ты не моешься! Извини. Армин ничего не ответил. Непонятно было, принял он извинения или всё же обиделся, но Жан точно знал одно — теперь ему было до жути неловко. — Вода в душе холодная. — наконец заговорил с ним юноша. — Я тебе сейчас полотенце принесу. Смотри только не поскользнись в темноте. — Постараюсь. — ответил ему Жан, взглянув на небольшую деревянную постройку за домом. И правда самая настоящая деревня. Пока Арлерт ходил в дом за полотенцем, юноша уже успел снять пыльные рубашку и брюки. Он стоял за домом, чувствуя оголённой кожей прохладный ночной ветер, и вслушивался в тихие шаги блондина. В темноте, на фоне небольших кустов, росших во дворе, сильно выделялась его белая рубашка, которая при нынешнем освещении казалась синеватой. — Я тебе ещё свои штаны принёс. Они тебе, конечно, будут маленькими, но за то чистые. — Спасибо. — Жан устало улыбнулся уголками губ, забирая вещи из рук у хозяина дома. В темноте он еле разобрался с тем, как работал душ — что неудивительно, он совершенно не был похож на тот, каким привык пользоваться юноша. Вода действительно оказалась холодной, как и предупреждал Армин, но Кирштейна это даже порадовало — после дня, проведённого на жаре, холодная вода успокаивала разгорячённую кожу. Наконец выйдя на улицу, он вдохнул прохладный ночной воздух, почуяв какой-то слабый медовый запах — видимо где-то во дворе у Армина или у соседей что-то цвело. По коже от холодного душа и ночной прохлады пошли мурашки, но Жан этого не замечал, вытирая оставшиеся капли воды не самым мягким полотенцем. Штаны Арлерта ему и правда оказались малы, но сейчас это его мало волновало. — У тебя есть чем рану обработать? — уже зайдя в дом, поинтересовался Жан. Полотенце он оставил на улице — увидел натянутую рядом с душем веревку. Сейчас же он просто взъерошил волосы ладонью, остановившись в дверном проёме. Армин оглянулся, взглянув на стоящего на его пороге юношу. И правда не прогадал — непонятный гость оказался широкоплечим и подтянутым, по телосложению уж явно крепче, чем он, и не только из-за роста. Правда, очень странный, но сейчас, после душа, когда он выглядел свежее, чем в тот момент, когда они только встретились, все странности Жана компенсировались приятной внешностью. — Рану? Ты всё-таки в душе упал? — Жан не видел этого, но Арлерт, задавая вопрос, слегка повёл светлой бровью. — Нет. До этого, на дороге. Повозка сбила. — Кирштейн не стал рассказывать ему правду о том, что на самом деле он упал в автобусе, всё равно Армин его не поймет. Да и с другой стороны то, что он ему сказал, тоже правда. — Ну так есть чем обработать? — Повозка сбила? — недоуменно-испуганно переспросил у него Армин. — Садись. Сейчас принесу. Жан не понял, куда именно ему сесть — в темноте он видел стул окна, лавку рядом со столом, и в конце концов решил сесть именно на последнюю, локтями упираясь в поверхность стола, накрытого ситцевой простой скатертью. Он наблюдал за Арлертом, который высматривал что-то на полках на противоположной стене — деревянные, в несколько рядов, они были прибиты к стене и заставлены всякими банками. В темноте юноша не видел, что именно в них находится, да его это сейчас и не сильно интересовало. — Ты есть, кстати говоря, не хочешь? — поинтересовался у него Армин, оборачиваясь через плечо. — Нет. — отмахнулся Жан. За весь день он ещё ни разу не почувствовал голода. Видимо ему сейчас было совсем не до этого. Юноша, прищурившись, взглянул на небольшую баночку в руках у Армина. Когда хозяин дома поставил её на стол и открыл, то Кирштейн поморщился. У содержимого запах был резкий и неприятный, какой-то травянистый. — Что это? — Мазь. Где рана-то у тебя? — поинтересовался юноша, вглядываясь в сидящего за столом гостя. — На лбу. — Кирштейн провёл ладонью по чёлке, открывая взгляду блондина разбитый лоб, который за весь день не переставал саднить. — И как ты так умудрился? — с лёгкой улыбкой поинтересовался Армин. Ему казалось, что к себе в дом он привёл переросшего ребёнка. Пускай Жан и был высоким, широкоплечим, подтянутым и достаточно красивым (по крайней мере он судил по тому, что разглядел в тусклом свете фонарей на улицах), но за весь вечер, как маленький ребёнок, пересчитал все камни и корни на той дороге, по которой они шли, слепо перевернул ему ведро во дворе, так ещё, оказывается, успел себе разбить лоб до их встречи. — Давай намажу. — со вздохом произнёс он, и, ладонью касаясь лба Жана и наклоняясь к нему чуть ближе. На кончиках пальцев в свете луны сверкала пахучая мазь, а напротив него — глаза гостя, следившие за его движениями. — А почему эта мазь так воняет? — недоверчиво скосив взгляд на баночку, поинтересовался Кирштейн, а затем вновь перевёл взгляд на склонившегося над ним юношу. Тот сосредоточенно смотрел на его лоб и ладонью слегка касался кожи. Жан и сам бы мог ладонью зачесать чёлку назад, что, собственно, до этого и делал, но сейчас сопротивляться не стал. — Не я её сделал, так что не знаю. — Арлерт лишь слегка повёл плечами. — Руки у меня чистые, не переживай. — прежде чем коснуться разбитого лба Жана, произнёс он, хотя сидящий перед ним юноша у него об этом и не спрашивал. Кирштейн почувствовал приятную прохладу мази на лбу. Он поджал губы, когда ощутил пощипывания, а затем вновь пульсирующую боль, хоть Армин и старался втирать мазь как можно мягче и безболезненнее. Жан чувствовал дыхание Арлерта — тот склонился прямо над ним, аккуратно обмазывая пульсирующую болью рану. — У тебя и шишка тут небольшая. Посинела уже. Сильно болит? — наконец он разогнулся, выдохнув, и тут же потянулся закрыть баночку с мазью. — Терпимо. — отозвался на его вопрос Жан, когда Армин вновь отошёл к полкам. Блондин поставил мазь на место, а затем подошёл к нему уже с куском ткани. — Давай перевяжу, а то утром все волосы в мази будут. — вновь Арлерт дотронулся до волос Жана, убирая их движением ладони назад. Небольшой лоскут ткани он несколько раз повязал вокруг головы гостя, а затем, наклонившись, не туго завязал — так, чтобы лоскут во сне не развязался, но и чтобы не доставлял юноше неудобств. — Спасибо. — наконец произнёс Жан. Он всё ещё чувствовал неприятный запах мази (которая, кстати, вызывала в нём сомнения — чем он вообще его намазал? Мало ли, чем они тут людей лечат? Вдруг у него от этой мази заражение пойдёт?). Однако, вместо всех своих сомнений вслух он произнёс лишь благодарность. — Да не за что. Пить хочешь? — Армин слегка изогнул бровь, взглянув на юношу. — Очень, если честно. Арлерт лишь молча подошёл к кувшину, стоящему на втором небольшом деревянном столике, находящемся под полками, и налил оттуда воды в металлическую кривую кружку. Прохладная вода показалась Жану чуть ли не самым лучшим напитком за последнее время, хотя скажи он себе это буквально день назад, то Кирштейн сам на себя бы посмотрел, как на дурачка. Как простая холодная вода может показаться самым прекраснейшим питьём? Он довольно улыбнулся, сделав последний глоток. — Спасибо большое. Я пока не знаю, что тебе в благодарность… — Да ладно уж тебе о благодарностях говорить, — Армин улыбнулся, и в темноте сверкнули его василькового цвета глаза. — Поспи хотя бы, а потом уже начинай и о благодарностях всяких думать. Сейчас они мне совершенно не нужны, да и потом — тоже. Для меня всё это не тяжело. — То есть ты часто так незнакомых парней на улице подбираешь, которые говорят непонятными словами? — Жан улыбнулся, наблюдая за движениями Арлерта. — В первый раз. — юноша лишь пожал плечами. — Я постелил тебе свою кровать в комнате. — А сам ты где спать будешь? — Вон там. — хозяин дома кивнул на коридор. — Там прохладно, летом хорошо спится. — На полу то есть? — Нет. На лавке. — Армин лишь пожал плечами. — На лавке? Серьёзно что ли? — Жан даже нахмурился, пытаясь понять, шутят над ним или нет. — А что такого? — Арлерт взглянул на юношу с недоумением. И что он такого сказал, что вызвал бурную реакцию у гостя? — Да ничего. — однако, лицо Кирштейна, всё ещё озадаченно-хмурое, говорило об обратном. В комнате у Армина было тихо. Жан только слышал, как за окном шумят листья дерева, которое росло прямо рядом с домом Арлерта. Несколько минут он ворочался, пытаясь найти удобную позу для сна — матрас у Армина оказался тонким, а сама кровать — жёсткой, и у юноши вновь создалось ощущение, что он, как днём, лежит на дороге, мощёной булыжником, и, если бы не усталость, то Жан, привыкший к своей мягкой кровати и подушке (но подушка всё же была хорошая — видимо, из гусиного пера), не уснул бы. Засыпая, Армин слышал, как в комнате на его кровати ворочается Жан.