beautiful stranger

Жан проснулся от криков и стука в окно. Сначала ему казалось, что это лишь какие-то отдалённые звуки во сне. Он поморщился, поворачиваясь на другой бок и укрываясь совсем тонким одеялом, но крики не прекращались и становились всё назойливее. На самом деле прозрачный узорчатый тюль на окне мало что скрывал от взглядов проходящих мимо людей, вот и сейчас от мужчины, стоящего под окном дома, он не скрыл то, что на кровати у Армина кто-то спал. После очередного стука в окно, от которого стекло задрожало, рискуя быть выбитым, Кирштейн наконец резко поднялся на локтях. В затылок снова отдало пульсирующей, тупой болью, и юноша еле слышно простонал себе под нос, зажмурившись и пытаясь избавиться от звёзд, заплясавших перед глазами. Стук по стеклу и крики только ухудшали ситуацию. Голова разболелась ещё хлеще, и Жан уже мысленно проклял мужчину, которому приспичило зачем-то стучаться в окно и кричать. — Армин! Кирштейн хотел было крикнуть, чтобы мужчина катился отсюда к чертям, но лишь вновь откинулся на подушку, прикрывая глаза, чтобы справиться с головокружением. Неплохо он, значит, вчера приложился, раз сегодня голова трещит по швам. — Ты чего раскричался? Я тут. Голос Армина Жан слышал слабо, и шёл он явно не из дома, а скорее с улицы. — Так вот ты где. А кто ж у тебя на кровати тогда спит? Юноша, лежавший на кровати, даже встрепенулся, вслушиваясь в разговор. Армин вопрос мужчины тактично проигнорировал. — Ты чего пришёл-то? — Да спросить: тебе в город не надо? — Так время уже сколько? Не надо, конечно. — Ну всё-таки кто у тебя спит-то там? — А тебе-то что? — Арлерт слегка изогнул бровь, взглянув на мужчину, и, не дождавшись ответа, вновь направился к дому. Когда Армин вошёл в коридор дома, Кирштейн уже стоял на пороге между кухней и его комнатой. — Проснулся? — с лёгкой улыбкой произнёс Арлерт и окинул юношу взглядом. Плечом одной руки он упирался в деревянный косяк, второй рукой взъерошивал и без того объёмные от сна волосы. Чёлка прикрывала повязанный на лбу лоскут ткани, который ему вчера завязывал Армин. — Доброе утро. Ну и долго же ты спишь. — Доброе. — слепо кивнул ему Жан и сделал шаг вперёд. Он видел, как Армин вновь оглянулся через плечо, окинув его взглядом, и после этого Кирштейн и сам опустил взгляд, осмотрев себя — с ним что-то не то или хозяин дома решил просто так несколько раз на него взглянуть? Вроде всё так. Разве что привлечь внимание могли штаны Армина, которые были ему малы, но в глаза это бросалось не так уж и сильно, а так на нём смотреть то было не на что, всё равно кроме штанов на нём ничего не было. Да и тем более штаны эти Армин уж точно не раз видел, они ведь его. — И часто к тебе так в окно стучатся? Это будильник такой? Я думал в деревнях от петухов просыпаются, а не от соседей. — Не часто. — Армин проследил за тем, как Кирштейн вновь уселся за стол, уперевшись локтями в поверхность. — На тебя пришёл посмотреть. Обычно он без просьб ни к кому не подъезжает, ну а тут просто взглянуть захотел. — На меня? — удивлённо переспросил Кирштейн, и на лице его отобразилось замешательство: — Откуда они про меня узнали? На улице ведь не было никого, когда мы приехали. — Это ведь деревня. — Арлерт улыбнулся, пожав плечами. Теперь Жан наконец мог разглядеть своего спасителя. Если вчера в его голове все черты внешности не складывались в единый пазл и всё, что он запомнил — это голубые большие глаза и блондинистые, под цвет пшеницы, волосы, то теперь, несмотря на больную голову, Кирштейн наконец смог сосредоточиться. Армин оказался достаточно красивым, но всё-таки даже сейчас на его лице больше выделялись васильковые большие глаза. Слишком уж пронзительные и яркие, особенно сейчас, в солнечный день, как и волосы, стриженные с затылка и боков. Пока Кирштейн разглядывал хозяина дома, он даже не обратил внимание на то, как Армин поставил перед ним большую тарелку. — Вот, держи. Яичница остыла уже, пока ты спал. — Спасибо. — кивнул ему Жан, нехотя переводя взгляд на тарелку с овощным салатом и яичницей. — А сколько сейчас? — Одиннадцать. — Армин уселся напротив. — Всего-то? — Кирштейн усмехнулся: — Я уж подумал, что полдень уже. Разве это поздно? — А разве нет? — удивлённо спросил у него Арлерт. — Я намного раньше встаю. — Скотину держишь или что? — губы Жана изогнулись в усмешке. Он хотел было сказать что-то о деревянной ложке, которую ему дал юноша, но решил тактично промолчать. — Нет. Только куриц. Мне со скотиной некогда возиться, я в городе с утра до вечера. За ней постоянно глаз да глаз нужен, а у меня времени нет на это. — Армин слегка повел плечами. — Ну со мной ты ведь возишься. — с ухмылкой произнёс парень, а затем, увидев удивлённый взгляд хозяина дома, попытался сдержать смех и тут же задал вопрос: — Так ты один живёшь? — Да. — Странно. — Жан оглянулся по сторонам, а затем вновь уставился на деревянную большую тарелку. — А что странного? — с интересом спросил у него Арлерт. — Ну, знаешь, ты парень красивый, обычно у таких быстро де… жены, — поправил он сам себя: — появляются. У вас вроде в твоём возрасте уже семьи заводят и детей нянчат во всю, а ты один живёшь. Армин лишь усмехнулся от слов Жана. — Я пока не хочу заводить семью. — Понимаю. — Кирштейн, кивнув, улыбнулся ему в ответ: — Так значит всё в доме на тебе одном? — и юноша наконец оглянулся по сторонам. Сейчас, в свете дня, дом Армина выглядел более чем уютно. И узорчатый прозрачный тюль на окнах смотрелся как-то иначе, чем ночью, и скрипящие под ногами половицы, даже простая скатерть на столе. Жан раньше никогда не был в деревенских домах, но почему-то абсолютнейшая уверенность в том, что они выглядят именно так, как дома Армина, его не покидала. На подоконнике стояло несколько горшков с цветами, название которых Кирштейн и не знал. Цветами он особо никогда не увлекался, и всё, что его с ними связывало — это пятиминутное посещение цветочных магазинов рядом с домом и небольшие красивые букеты, купленные для свиданий. У него же в квартире даже маленьким комнатным горшкам места не находилось (просто из-за того, что за ними надо было ухаживать, чего Жану уж точно делать не хотелось). У Армина же на подоконнике цвели комнатные растения, ещё несколько стояли на деревянном столике под полками. Полки всё так же полнились баночками, но теперь Жан видел их содержимое — травы, мази и засушенные ягоды. Возможно, среди них было и ещё что-то, но дальше всматриваться он не стал. Внизу, на стоящем под полками столике, стояло несколько кувшинов и посуда, преимущественно глиняная и деревянная. — Практически. — Арлерт пожал плечами. — И как, тяжело? — с явным интересом спросил у него Кирштейн и отложил в сторону ложку, внимательно наблюдая за сидящим напротив юношей: — Я, если честно, не представляю, как за целым домом в деревне следить, так ещё и кур растить. Я у себя-то в квартиру клининг… — и, увидев недопонимание, отразившееся на лице у собеседника, Жан нахмурился: — Точно… Не клининг, а как бы тебе объяснить? — несколько секунд юноша молчал, перебирая в голове все варианты слов, которые Армин смог бы понять: — Проще говоря, горничную нанимаю, чтобы квартиру убирала. У меня квартира меньше твоего дома будет, а ты тут сам за целым домом следишь, так ещё и в такой чистоте его держишь. — У тебя есть горничная? — удивлённо спросил у него Армин. — Да ничего тяжелого в содержании дома нет, мне кажется, это должен каждый уметь. — он в замешательстве опустил взгляд. — И кур совсем не тяжело разводить. — Боюсь в этом нам друг дружку не понять. — Жан улыбнулся и вновь опустил взгляд на практически доеденный завтрак: — Я всю жизнь жил в городе. Кстати, а где мои вещи?.. — Я их выстирал, во дворе сушатся. Они у тебя все в пыли были. — В смысле, сам прямо выстирал? Ну, руками? — Кирштейн, недоумевая, уставился на юношу. — Да, руками. — Армин нахмурился. — А чем ещё стирать можно? Руками, в речке, как и все остальные. — Стиральной машинкой, но у вас их не… Подожди, в речке?! — испуганно переспросил он: — Ты что, мою белую рубашку в речке выстирал? О Господи… — Жан подскочил на месте, а затем резко вышел из-за стола и подошёл к окну, начав там что-то выглядывать. Видимо надеялся высмотреть свои вещи, сушащиеся на солнце, но ничего, кроме деревьев и забора соседей, не увидел. Тогда он, как заведённый, направился к порогу и уже готов был выскочить на улицу, но босиком пробежаться по нагретой дорожке не хотелось, а свои туфли он высмотреть не смог, поэтому остался стоять на пороге, оглядываясь. Армин недоумённо наблюдал за тем, как подобранный им вчера в городе гость носился по его дому и что-то ещё и ворчал после того, как он встал рано утром и пешком с его грязными вещами пошёл к речке, горбатился, стирал, потом шёл со всем этим добром обратно, собрав на штанах все колючки от репейника. И Жан теперь ещё и умудряется возмущаться? — А где я должен был ещё стирать? — с ноткой недовольства произнёс Арлерт, встав из-за стола и повернувшись к стоявшему на пороге Жану. — Мы все свои вещи на речке стираем. У меня тоже рубашка белая. Ничего страшного, как видишь, от речной воды с ней не произошло. Речка-то чистая. Кирштейн тяжело вздохнул, а затем окинул взглядом широкую рубашку Армина. И действительно чистая, на удивление даже реально белая, а не какая-нибудь молочно-серая. Может, конечно, новая, но судя по его словам, Армин тоже стирал её в речке. — И вообще, за такое воспитанные люди обычно спасибо говорят. Жан точно слышал в голосе Армина обиду, да и на лице у юноши она тоже отобразилась. Он расстроенно поджал губы и чуть отвёл взгляд в сторону, чтобы не смотреть на своего гостя. Кирштейну стало жутко стыдно. Да даже если бы его рубашка испортилась от речной воды — какая, чёрт возьми, разница? И правда ведь, спасибо надо было сказать за то, что Армин над его вещами горбатился и руками их в речке стирал, а он тут целое представление устроил. Наверное Жан и сам бы обиделся, если бы вместо слов благодарности кто-то наглый, занявший ночью кровать и заставивший спать в коридоре на полу, а потом ещё и завтракающий задаром в его доме, принялся бы возмущённо что-то кричать про речку и выстиранную им же рубашку. — Извини, пожалуйста. — виновато произнёс он и зашёл в дом. Он вздохнул, чуть отведя взгляд в сторону. Вот уж что, а извиняться второй раз меньше чем за сутки их знакомства Жан не планировал. — Я не знал, что у вас речка чистая. Там, где я жил, реки все грязные и никто никогда в них белые вещи не стирал. — и, замявшись, добавил: — То есть вообще никакие вещи не стирал. Белые в особенности. Я поэтому так и отреагировал. Извини меня ещё раз, и спасибо большое, что мои вещи стирал. — Ты в следующий раз сам их стирать будешь. — недовольно буркнул Армин, и, насупившись, скрестил руки на груди. — Как скажешь. — улыбнувшись, ответил ему Жан. — А вещи твои рядом с душем сушатся. Там, где ты вчера полотенце оставил. Твоя рубашка ненаглядная, наверное, уже досушилась. — Я потом заберу, чуть позже. — всё ещё чувствуя себя пристыженным из-за своего совершенно неблагодарного, свинского поведения (не зря он, видимо, пошутил про скотину), Кирштейн вернулся за стол. — Ты компот будешь? — Армин подошёл к столику и, потянувшись к кувшину, добавил: — Клубничный. — Буду. Спасибо. — сразу же выпалил Жан, чем вызвал у юноши улыбку. — А откуда он у тебя? — Сам сварил. У меня за домом, недалеко от душа, клубника растёт. Она у нас чуть ли не круглый год, так что мы постоянно компот из клубники варим. — Арлерт налил ему компот во вчерашнюю металлическую кружку и на всякий случай поставил на стол ещё и кувшин. Всё-таки Жан юноша высокий и крепкий, а такие обычно и много пьют, и много едят. Возможно попросить ещё кружку он постесняется, а если он ему кувшин на стол поставит, то скорее всего он сам себе нальёт без зазрения совести. Кирштейн наблюдал за Армином, который ставил перед ним высокий глиняный кувшин с небольшими, появившимися от обжига в печи, трещинами. На свету солнца его белая, воздушная рубашка казалась ещё белее, а волосы у него переливались сильнее, чем вечером в свете фонарей. Было в нём что-то необычное, цепляющее, что Жан никак себе объяснить не мог. Армин напоминал ему одуванчик — вроде цветок («Или это вообще не цветок?» — пронеслась мысль в его голове) незаметный, но если присмотреться, то яркий, жёлтый и очень даже красивый. И правда как одуванчик — сам по себе тонкий и хрупкий, а на голове пряди жёлтых пушистых волос. — Ты ещё и компот сам варишь? — с улыбкой спросил Жан, наконец отвлекаясь от своих мыслей, и сделал глоток, ощущая прохладу и приятный, сладковатый клубничный вкус. Он пару раз пил клубничный компот, но этот значительно отличался. Периодически Кирштейн слышал, как люди вокруг говорили о том, что «своё, домашнее» вкуснее, и никогда не понимал, чем магазинное может отличаться от этого самого «домашнего». Теперь, кажется, понял, потому что такого спелого, свежего и вкусного клубничного компота он не пил никогда. — Очень вкусный. А где ты его охлаждал? Жарища везде такая. — У меня погреб холодный, как зимой. Колдуны с этим на раз два справляются. — Армин лишь пожал плечами. — Колдуны? — недоверчиво переспросил у него юноша: — Да ты смеёшься надо мной? — Ни капли. Ты сюда вообще из какого-то другого мира попал, так ещё и колдунам удивляешься? — Я думал в Средневековье их сжигают. — Никого мы не сжигаем, — недоумевая, выдал Армин: — Зачем их сжигать-то? Спокойно вместе уживаемся. Они нам помогают, а мы им. И откуда ты только таких глупостей наслушался? Средневековье какое-то, колдунов сжигают, не моются… — Армин даже на секунду поморщился. — Забудь. — отмахнулся Жан. — А где, кстати, мой телефон и папка? Не телефон, то есть, — тут же поправил он себя, вспомнив, что Армин в принципе не может знать, что это такое: — А фонарик, которого ты вчера так испугался. — Все в комнате лежит, в которой ты спал. Так это все-таки телефон или фонарик? — Два в одном. — Ты мне наконец расскажешь, откуда ты? — спросил Арлерт в спину уходящему в комнату юноше. — Расскажу. — раздался голос Жана из-за стены. — Блин, связи нет… — разочарованно буркнул он: — Хотя откуда ей тут взяться… — Связи? — чуть изогнув бровь, спросил Армин. — Не забивай голову. — со вздохом ответил Жан, совершенно не понимая, как ему отвечать на такие банальные вопросы. Забавно выходило, что на какие-то сложные вопросы, возможно с каким-то философским подтекстом, юноша бы ответил ему без труда, но сейчас, когда он спрашивал о таких простых и привычных для него вещах, как телефон, фонарик и связь, Жан никак не мог подобрать слова для объяснения. Да и как, спрашивается, объяснить это человеку, который живёт в мире, где уровень развития чуть ли не средневековый? — Хорошо. — Арлерт лишь слегка пожал плечами, а затем уселся напротив Жана, с интересом спросив: — Так ты расскажешь, откуда ты? — Тебе так интересно? — Конечно интересно. Мне ведь надо знать, куда тебе помочь доехать. — Я тебе уже так надоел? — губы Кирштейна изогнулись в усмешке, и он увидел, как Армин испуганно встрепенулся. — Нет! — казалось, что от стыда юноша даже покраснел: — Не подумай, ты мне не надоел, живи тут, сколько хочешь. Просто тебя, наверное, семья дома ждёт. Ищут наверняка. Ты мне хоть примерно опиши город, в котором ты жил. — Да ты такой не знаешь и представить себе тоже не сможешь. Ну вот у вас дома во сколько этажей? Я самые высокие в три или четыре видел, а там, где я жил, небоскрёбы стоят. Ну, знаешь, дома этажей по 20-30, чуть ли не под небо уходят. И с большими стеклянными окнами. — с ухмылкой объяснял ему Жан, видя, как на лице у Армина всё больше отображается замешательство. — Да не может такого быть. Ты смеёшься надо мной? — Арлерт даже нахмурился. — Ну вот видишь, я ведь говорил. — Жан лишь улыбнулся. — Хочешь покажу? — Покажи. — недоверчиво произнёс Армин, с недоумением наблюдая за тем, как Кирштейн взял в руки свой телефон и фонарик, два в одном, как он это назвал. Юноша удивлённо взглянул на то, как в руках у Жана он засветился и на нём появилось какое-то странное изображение. А может его гость и правда колдун какой-то, которому стало скучно и он просто решил пошутить? Да нет, как-то слишком натурально играет… Тёмный колдун? Они те ещё актёры, всем могут лапши на уши навешать. — Вот, гляди. — Жан протянул ему телефон. — Вот так он выглядит. Арлерт с удивлением уставился на экран, явно не понимая, откуда там вообще что-то взялось, но это загадочное что-то удивило его даже больше, чем само возникновение. Всё было и правда так, как рассказывал Жан — какой-то большой, стеклянный дом, уходящий в самое небо, и за ним ещё целая куча таких же, а внизу, совсем маленькие, ходили люди, которых он мог с трудом разглядеть. Возможно из-за того, что погода на этом непонятном нечто была пасмурная, а возможно из-за того, что вид открывался откуда-то свысока. Разглядывая фотографию, Армин даже не заметил, как Кирштейн пытается сдержать смех, наблюдая за ним. — Да такого правда не может быть. — наконец, спустя время, выдал блондин и поднял взгляд на Жана, видя, как тот пытается сдержать смех. — Что это вообще такое? Это картина какая-то? Как ты её туда… В этот свой… — Телефон. — подсказал ему Кирштейн. — Тут камера есть. — Жан лишь пожал плечами: — Она, знаешь… Это не фото, но что-то похожее. Не знаю, как тебе объяснить, но вот эта камера как художник, только без красок, и всё передаёт точнее. Художник может что-то от себя добавить, а она не добавляет. Хочешь тебя сфотографирую? — он слегка изогнул бровь, и, не дождавшись разрешения, коснулся экрана. Раздался тихий щелчок, от которого Армин испуганно вздрогнул. — Сфотографируешь? Да что это такое? — от недопонимания всего происходящего он даже встал из-за стола. Кажется, Жан совсем его запутал. — Покажи! И он во мгновение ока оказался рядом с Кирштейном, заглядывая в его телефон. Он даже осел на лавочку, когда в телефоне увидел точное изображение себя, сидящего на стуле, на своей собственной кухне. — А ты точно не колдун?.. — как-то заискивающе спросил Арлерт, переводя взгляд с телефона на лицо сидящего рядом юноши. Он надеялся лишь на положительный ответ, тогда объяснение всем этим чудесам нашлось бы. Колдуны на что только не способны, и хоть Армин никогда не видел у них и у колдуний ничего подобного, ему почему-то хотелось верить в то, что такие чудеса они тоже творят. Если же Жан окажется не колдуном, то всё происходящее на кухне введёт его в ещё большее смятение. — Ни капли вообще. — Кирштейн усмехнулся. — Покажи ещё что-нибудь. — нетерпеливо выпалил Армин и даже как-то не сильно вцепился в руку Жана, чем вызвал у того непонятную реакцию, смесь из удивления и насмешки. — Ладно, — со вздохом ответил ему Жан, и Арлерт затем удивлённо наблюдал за тем, как одну за одной юноша листает эти непонятные картинки в своём телефоне, которые выглядели точнее и красочнее картин самых талантливых художников. И как это всё умещалось в таком маленьком телефоне? Так Армин ещё и не понимал, что в принципе представляет из себя этот телефон. — Ну что, теперь понимаешь, что у вас таких городов нет и тебе некуда меня отвозить? — И как ты только оттуда попал сюда? — Армин, нахмурившись, взглянул на Кирштейна. Хмурился он скорее из-за того, что на него свалилось слишком много непонятного, с чем ему было тяжело разобраться. — Да я и сам толком не понял, если честно, — Кирштейн пожал плечами и изогнул брови, словно показывая, что он и сам в замешательстве: — Я на собеседование ехал в автобусе… — и Жан вновь увидел недопонимание в глазах у Арлерта: — Ехал работу получать. А автобус… Ну знаешь, вы на лошадях и повозках тут ездите, а автобус — это такая большая железная лошадь, которую не надо кормить сеном и которая передвигается не на копытах, а на колёсах, как телега. И эта лошадь обычно человек по тридцать возит. — от собственного сравнения, да и в целом от объяснения ему становилось смешно. И что за бред он сейчас несёт? Однако Армина этот бред устроил, потому что замешательство немного покидало его по мере того, как Кирштейн объяснял, что же такое вообще автобус. — Ну вот, с автобусом случилось что-то, авария, наверное, — Жан, почему-то, не стал пояснять значение слова «авария» — видимо понадеялся, что Арлерт догадается самостоятельно. — Я упал, а потом, когда глаза открыл, уже лежал под каретой и на меня кричал какой-то мужик. — Ну ты, конечно… У Армина, честно признаться, даже слов не находилось. Он-то думал, что Жан просто на солнце перегрелся, упал на дороге и из-за солнечного удара забылся и утром ему полегчает, однако всё оказалось намного запутаннее. — А на какую работу ты ехал устраиваться? — Архитектор-дизайнер. В общем придумываю, как будет выглядеть здание, и делаю чертёж. Я ещё не доучился, но на собеседование ехал, чтобы хотя бы взяли на стажировку. Та компания ого-го какая классная, так что там даже за стажировку студентам платят много. Ну, Арлерт большую часть слов, произнесённых Кирштейном, так и не понял и просто пропустил мимо ушей. После первых слов юноши у него вновь в голове прорисовался образ тех высоких зданий, которые он ему показывал. — Вот, если интересно. — Жан положил перед ним папку. — Тут чертежи. Армин заинтересованно взглянул на папку, а затем, когда Кирштейн протянул ему стопку листов, исчерченных карандашом, даже как-то восхищённо взглянул. Жана это только позабавило. — Я конечно понимаю, что тебе интересно, но не подскажешь, где тут у тебя туалет? Ты меня компотом с утра напои… — Извини, — на секунду отвлекаясь от чертежей Жана, выпалил Армин: — Ты же помнишь, где душ? Вот дам дальше иди по дорожке, вдоль сенника. Туалет рядом с забором, за которым куры. Тебя проводить, может быть? — Да не надо, смотри вон. — с улыбкой отмахнулся юноша. — Я сам найду. И за завтрак спасибо. — Да не за что. Выходя на улицу, Жан слышал, как в кухне листами с его чертежами шелестит Армин. И как мало нужно было, чтобы вызвать в нём такой восторг, хотя Кирштейн сейчас и сам чувствовал нечто похожее, проходясь по дорожке и разглядывая невысокие яблони, росшие у него позади дома. Он увидел рядом с забором, отделяющим его от соседей, сливы и черешню. На самом деле участок у Арлерта был не самым маленьким. По крайней мере между плодовыми деревьями и домом была приличная по ширине дорожка — по ней смогла бы проехать не самая маленькая тележка. А дальше, сбоку, он увидел грядки. Видимо, хозяин дома оказался слишком застенчивым, чтобы рассказывать, что помимо куриц и дома он ухаживает ещё и за овощами. На повороте дома — несколько кустов крыжовника, а дальше уже вновь яблони, только теперь, наверное, дикие, с маленькими яблоками, которые, перезрелые, гнили в траве между корнями. Рядом с душем Кирштейн увидел и клубнику, о которой ему говорил Армин. Такое количество зелени вокруг для Жана, который всю жизнь провёл в мегаполисе, было непривычным. По дороге он удивлённо наблюдал за копошащимися под его ногами муравьями и жуками, за пролетающими мимо пчёлами и мухами; за тем, как на солнце переливаются листья. На обратном пути он заметил на стенке у сенника умывальник. Вода в нём была тёплой, а ещё по непривычке Кирштейн облил себе все штаны, и потом, уже цыкнув, вытер о них мокрые ладони. Всё равно он в деревне, какая тут кому разница, особенно если он уже облился? Жаль только лицо нечем было вытереть, потому что взмокшие от воды ресницы затуманивали взгляд. Он забрал с верёвки свою рубашку — и правда такая же белая, как и раньше, только сейчас вся мятая, но Жана это не сильно волновало. Он даже не задумался о том, что хозяин дома ходил не в мятой одежде, а значит было чем её выгладить. Кирштейн лишь накинул её, не застёгивая на пуговицы, в одной руке держа свои брюки и пиджак, перекидывая их через локоть, а другой рукой, наклонившись, сорвал несколько ягод клубники. Цыкнув, он отшатнулся, поспешив в дом, потому что его чуть не укусила пчела.