beautiful stranger

— Спишь прямо как убитый. — недовольно буркнул Армин, наблюдая за тем, как Жан застёгивает выглаженную белую рубашку. — Ничем тебя не разбудишь. Пока он с утра успел сходить до соседки, чтобы забрать рубашку для своего нового сожителя, покормил куриц и сходил в душ, Жан только и делал, что спал, так ещё и ему полночи спать не давал. Сначала Кирштейн долго ворочался на кровати, из-за чего та под весом крупного юноши скрипела на весь дом так, как никогда не скрипела под Армином, а потом и вовсе перевернул ему кувшин на кухне, когда встал попить. Когда Армин заспанный зашёл на кухню, то Жан стоял рядом с перевёрнутым кувшином, вновь весь облитый водой, а в руках у него был телефон с включенным фонариком. Ночью у Армина не хватило сил ни на что, кроме тяжелого вздоха. Он лишь развернулся и ушёл спать, оставив Кирштейна на кухне самостоятельно разбираться с последствиями. — Ну я извиняюсь. — цыкнул в ответ Жан. Если вчера он проснулся выспавшимся, то сейчас глаза слипались от усталости. Когда Армин наконец разбудил его, то Жан, взглянув в окно, увидел, что солнце встало дай Бог часа два назад. За окном стояла тишина. Трава гнулась к земле от росы и стебли с листьями, усеянные маленькими каплями, сверкали в утренних солнечных лучах. Несколько раз по тихой улице разносился собачий лай и звон цепей, но в целом утро в деревне было слишком умиротворённое, от чего Жана ещё больше тянуло в сон. Однако по мере того, как они с Армином собирались, Кирштейн всё-таки успел сходить в душ и уже потом, стоя под холодной водой и намыливая в руках сваренное Армином медовое мыло с приятным сладким запахом, вспомнил о том, что потом ему, вероятнее всего, снова придётся носить воду для душа. Он обречённо вздохнул и в темноте уставился на большого паука в углу. Жан лишь набрал в ладонь воды и торопливым движением плеснул в этот самый угол. Паук скрылся в небольшой щели под потолком, и Кирштейн вновь прикрыл глаза, подставляя лицо холодным струям. Из душа он вышел уже бодрым, и, что порадовало Армина — больше не бурчал на каждое его слово и стал чуть живее двигаться. Когда Арлерт зашёл на кухню и мельком взглянул в окно, то увидел, что Жан уже оказался на заднем дворе — он сорвал с ветки яблоко и, оглянувшись, направился обратно. Армин лишь улыбнулся и после, уже выйдя из дома, увидел Жана, который стоял во дворе, откусывая очередной кусок от большого спелого яблока. — Вкусное? — поинтересовался у него Арлерт, проходя мимо. Кирштейн кивнул ему, и лишь после того, как дожевал, дополнил свой ответ коротким «угу». Спустя время у забора наконец появился тот мужчина, который вчера стучался к ним в окно. Забираясь в небольшую тележку, в которую была впряжена лошадь, Жан неохотно поздоровался, а затем оглянулся назад. Армин стоял у забора через дом от них, разговаривая с молодой девушкой. Издалека он видел лишь такие же белокурые локоны, как у Армина, ложащиеся на плечи незнакомки волнами. Они с Армином даже ростом были примерно одинаковые. Арлерт, словно чувствуя на себе взгляд Жана, оглянулся. Он что-то сказал девушке, и та тоже через плечо оглянулась на тележку. Кирштейн даже прищурился, чтобы получше разглядеть ту, с которой только что разговаривал Армин, но она уже направилась к своей калитке, а Армин — к нему. — А что это за девушка была? — поинтересовался Жан, как только юноша залез в тележку, усаживаясь на деревянное неудобное дно. Кирштейн, кажется, даже уселся как-то иначе и выпрямился. — Соседка моя. Энни. — Арлерт лишь слегка повёл плечами, затем перекинулся парой фраз с мужчиной, который согласился отвезти их в город (точнее, не согласился задаром — Армин ему заплатил) и тележка наконец тронулась. — Она завтра с утра придёт к нам. Мне нужно будет в город на работу уезжать, а тебя я с собой взять не смогу. Будете вишню с черешней собирать с деревьев, а то она там уже скоро перезреет, а у меня все времени нет. Вдвоём быстрее соберете. — Тебе на работу? А где ты работаешь? — Жан удивлённо изогнул бровь. Тележка подскочила на очередной кочке, но юноша уже привык к этому. Неудобно, но терпимо. — В цветочной лавке. — Тебе эта работа подходит. — Кирштейн задумчиво кивнул, и, несколько секунд что-то обдумывая, наконец произнёс: — Ты сам просто на цветок похож. На одуванчик. — На цветок похож? — смутился Армин. Слышно было, как он запнулся, а затем, стараясь скрыть своё смущение (хорошо хоть не покраснел), произнёс: — Спасибо. Но одуванчик — это сорняк. — Да? — невозмутимо переспросил у него Жан: — Ну извини тогда. Не знал. Одуванчики, когда они жёлтые, красивые, вот я так и сказал. А сорняк или не сорняк — это уже другое. — и он лишь пожал плечами. Для Жана такие разговоры на уровне лёгкого флирта были в пределах нормы, поэтому он лишь отвернулся, разглядывая ряды деревянных домов позади себя. Несколько раз он натыкался взглядом на людей, которые наблюдали за ними из-под низких заборов, а уже на выезде из деревни встретил жителей, которые вели своих коров в поле. Вот уж если лошадей он хотя бы видел вживую, то коров — впервые. У той, которая была ближе всех к тележке, пятна сложились в причудливый узор. Жан никак не мог понять, что же он ему напоминает, поэтому перевёл взгляд на глаза. Большие и тёмные, сливающиеся с тёмным пятном вокруг, они уставились на него в ответ, но тележка поехала дальше и корова отвернулась, хотя Кирштейну казалось, что два чёрных больших коровьих глаза всё ещё смотрят на него. — Так откуда ты всё-таки приехал? — тишину, воцарившуюся между двумя юношами и мужчиной, прервал последний. Он обернулся через плечо, взглянув на Жана. — Не помню. — самое первое, что пришло в голову Кирштейну. Юноша пожал плечами и поджал губы, когда представил, как глупо выглядит его ответ. — Не помнишь? — Не помнит. — в разговор неожиданно вмешался Армин. — Его, наверное, ограбили где-то по дороге, а он упал, головой ударился и теперь не может вспомнить, откуда он. Но не местный точно. Его бы кто-то уж, да знал. — Да конечно не местный. У нас сроду таких бледных не было, — со смешком ответил ему мужчина: — Все загоревшие. Да и акцент странный. Жан лишь удивлённо уставился на Армина, который слегка шикнул на него, словно прося ничего не говорить. И когда он только успел это придумать? Кирштейну и в голову бы не пришло сказать, что на него напали и обокрали, а свой родной город он не помнит из-за того, что неудачно ударился головой. Вот ведь… — А фамилия у тебя какая? — тот обернулся через плечо, чтобы взглянуть на Жана. — Кирштейн. — Тогда точно не местный. У нас тут никаких Кирштейнов сроду не было никогда. Да и фамилия интересная какая-то… Мужчина оказался слишком болтливым. Несколько раз за дорогу он вновь принимался расспрашивать у Жана, точно ли он не помнит вообще ничего, и брался задавать те же вопросы даже после отрицательных ответов. Благо мужчина не оборачивался, иначе увидел бы, как уже после второго раза Кирштейн с тяжёлым вздохом закатил глаза и ладонью дотронулся до головы, словно показывая, как ему уже осточертел этот допрос. Армин лишь посмеивался, прикрывая ладонью рот, чтобы всё это движение на тележке не привлекло внимание их кучера. А когда мужчина взялся рассказывать о собственном хозяйстве и о том, как ему куница передушила куриц, а поймать он её, бедный, никак не может, то Кирштейн от скуки взялся его передразнивать. Пускай и бесшумно, но Арлерт старался в его сторону даже не смотреть и тихо посмеивался. После, когда они уже доехали до города и наконец вылезли, попрощавшись с мужчиной, Армин рассмеялся в полный голос. — Ну а что? — Жан теперь тоже не мог сдержать смех: — Вот заладил про куниц и куриц этих, раз пять рассказал. Я уже было готов был пешком обратно в деревню возвращаться и ловить эту его куницу, только бы замолчал. — Я бы взглянул на то, как ты куницу ловишь. — с улыбкой ответил ему Армин и оглянулся. С самого утра город уже был полон людьми. Не зря ведь в выходные дни в города съезжались со всей округи, в основном для того, чтобы торговать. Поэтому сейчас они, как и в тот вечер, когда только встретились, шли в окружении людей, и Арлерт постоянно оборачивался, чтобы не потерять Жана из вида. — А что такого-то? — Ну, знаешь, их ещё никто поймать не мог. — юноша лишь пожал плечами: — Слишком маленькие и быстрые. И жадные. Теперь пока всех кур ему не передушит — не успокоится. — Тогда я в следующий раз с ним не поеду. Ещё раз про его куриц я выслушивать не готов, уж увольте. — Жан поморщился, идя чуть позади Армина. Город ничуть не изменился с тех пор, как Кирштейн видел его в последний раз, да и было это не так уж давно, всего день назад. С крыш и козырьков всё так же свисали небольшие фонарики и разноцветные гирлянды из цветов. Правда, некоторые из них уже пожухли и запах их стал уже не таким ярким, как до этого. Тогда, в ночной прохладе, он ощущался иначе, теперь же, под ярким дневным светом, цветки иссыхали. Пока они шли вдоль по улице, Жан видел нескольких женщин, которые вывешивали новые свежие гирлянды из цветов. — У вас постоянно так цветы висят или повод какой-то? — наконец поинтересовался Жан у Армина. — Праздничные дни. Тут и народу обычно меньше, но сейчас все на пару дней съехались отпраздновать. Ну а цветы часто висят и без праздников. — Мы куда сейчас? — Ко мне на работу. Мне надо заглянуть на минутку, а потом на базар пойдём. Конечно, ответы Армина мало что дали Кирштейну. Всё равно он тут ничего не знал, поэтому просто следовал за светловолосым юношей, которого с высоты его роста было легко высмотреть, даже если он чуть уходил вперёд, скрываясь в толпе. По дороге Жан слышал, как кто-то позади них громко ругается, слышал и ржание лошадей, да даже несколько раз тот самый конский запах почувствовал, когда лошадей проводили не так уж и далеко от них. Наконец Арлерт притормозил у небольшой лавки. В общей атмосфере она от других сильно не отличалась — разве что под козырьком висели целые горшки с длинными вьющимися цветами, а не маленькие гирлянды. Но внимание Жана привлекло далеко не это. — Это что, лунное стекло? В голосе у Кирштейна звучал неподдельный интерес. Он дотронулся до стекла, подушечками пальцев прощупывая утолщённый круг в самом середине маленького окошка, из которых создавалось одно большое. Из-за утолщения изображение немного размывалось, но и увлечен Жан был совершенно не этим. — Чего? — недоуменно переспросил у него Армин. Какой же его новый знакомый всё-таки странный… Он среди таких высоких зданий жил, а тут удивляется простому окошку у цветочной лавки? — Забудь. — отмахнулся юноша и наконец выпрямился, ещё раз окинув окно взглядом, а затем приоткрыл Армину деревянную дверь, ведущую внутрь. А ведь Арлерт ему даже не сказал, что это именно та цветочная лавка, в которой он работает. Мало ли, куда он ему сейчас дверь открыл? Однако, Армин лишь поблагодарил его и зашёл внутрь, оглянувшись, чтобы убедиться, что Жан зашёл вместе с ним. Кирштейну сначала захотелось выйти, настолько резким для него показался запах сразу множества цветущих растений. Он поперхнулся, поморщившись, но виду старался не подавать. И как Армин тут вообще работает? Жан оглянулся по сторонам — всё вокруг было заставлено горшками и вёдрами. В вёдрах, в основном, уже сорванные цветы, стоящие в воде, а в горшках — те, которые жили в земле. На удивление внутри оказалась прохладно. Кирштейн как будто снова оказался там, в своём мире, на пять минут забежал в цветочный, к приятной прохладе, чтобы выбрать небольшой букет на свидание. Но здесь, стоило признать, лавка выглядела намного колоритнее. Возможно роль играл мягкий солнечный свет, проходящий через выпуклое стекло, а возможно то, что цветы были правда свежесорванными и яркими. Разглядывая стоящие в ведре незнакомые цветы, Жан чуть не столкнулся с девушкой, которая выходила из лавки, и поспешно извинился перед ней, невзначай дотронувшись до плеча. Она окинула его удивлённо-смущенным взглядом, и тем самым ввела в заблуждение и Кирштейна. Он молчаливо изогнул бровь, наблюдая за странной девушкой, которая, выходя, вновь оглянулась на него. И что он такого сделал? — У нас обычно не дотрагиваются до незнакомых девушек. Если разрешили — пожалуйста. А так, тем более до рук, без разрешения лучше не дотрагиваться, если ситуация этого не требует. — шёпотом подсказал ему Армин. — И что за дикие нравы? — возмущённо, но так же шёпотом шикнул Жан: — Я ведь не приставал к ней, а извинялся просто. — Никому не хочется, чтобы до них незнакомцы дотрагивались. — Арлерт слегка пожал плечами: — Девушкам — тем более. Им и так больше всех достаётся. — Это да. — согласившись, кивнул Жан. — Подожди меня тут. Кирштейн даже ничего ответить не успел, прежде чем Армин скрылся под низким прилавком. Ему бы легче было его перепрыгнуть, чем пролезть — маленький и юркий Арлерт без проблем пролезал под прилавком, а вот Жану с его плечами пришлось бы несладко. Он лишь вздохнул, видя, как Армин скрывается в дверном проёме, ведущем куда-то внутрь помещения (наверное, в кладовку) и уселся на одну из маленьких табуреток. Кирштейн услышал, как та под ним чуть скрипнула, но всё-таки устояла. Юноша вытащил из стоящего неподалеку ведра ромашку и со скучающим видом, чуть прикусив нижнюю губу, принялся вертеть её в руках. На него лишь иногда посматривал стоящий за прилавком мужчина, но ничего не говорил — как только они с Армином зашли сюда, Арлерт сразу объяснил, что Жан с ним и зашли они ненадолго. Жан был абсолютно уверен в том, что он уже успел пропахнуть цветами, пока они находились внутри лавки. Когда они вышли, юноша наконец заговорил: — Симпатично у вас там всё выглядит. Только цветами слишком сильно воняет. — Воняет? — словно с обидой переспросил Армин: — Цветы не воняют, а пахнут. Ты не привыкший просто, вот тебе так и кажется. — Возможно. — Жан лишь отмахнулся то ли от собственных слов, то ли от мошек. Сейчас они проходили мимо торговца с фруктами, и, видимо, мошки летели оттуда — они кружились в воздухе небольшими стайками. Спустя несколько минут ходьбы Кирштейн понял, куда привёл его Арлерт. Это место в городе он знал, только вчера вечером тут не было торговых прилавков. Он даже лавку увидел, на которой сидел ночью, дожидаясь, пока хоть кто-то ему объяснит, куда он попал и как отсюда выбраться. Люди тут всё ещё гуляли, но теперь по другому поводу. Днём это место превращалось в оживлённый базар, полный самых разных товаров. С одной стороны — ткани. Жан заметил даже благородный пурпурный. На такую ткань лишь посматривали, но не покупали. Видимо, была слишком дорогой. Кирштейн точно не помнил, почему в средневековье пурпурный считался цветом богатства. Нет, точнее, помнил — из-за того, что краситель было тяжело добыть, но вот из чего он добывался — уже не помнил. Да оно и не столь важно, потому что на ткань позарилась стоящая рядом коза. Зубами она вцепилась в висящий край пурпурной шёлковой ткани и потащила на себя, лениво жуя. Жан лишь усмехнулся и последовал вперёд, за Армином. Они проходили мимо кривых клеток с курицами, мимо торговых лавок, полнившихся сушёными фруктами и мешками со свежими орехами. Пахли они так вкусно, что Кирштейну несколько раз приходилось сдерживать, чтобы не попытаться уговорить Армина купить хотя бы горсть, поэтому ему оставалось пускать лишь слюнки. Он-то с утра поел только одно несчастное яблоко, а тут они проходили мимо рядов с едой и сладостями, один вид которых вызывал урчание в желудке. Чем дальше, тем хуже. Ну или лучше. Этого Жан точно сказать не мог. Он видел разложенные на прилавках у продавцов крупные тушки морских рыб — на солнце переливалась их разноцветная чешуя. — У вас что, море недалеко? — словно невзначай спросил у Армина юноша. — Да. А что такое? Рыбу увидел? — Арлерт через плечо оглянулся на своего собеседника, а затем в сторону, на прилавок с морской живностью. — Часа три до моря ехать. Для Кирштейна это многое объясняло. И то, почему же здесь так тепло, и почему, по словам Армина, у него во дворе почти круглый год есть ягоды, и в принципе то, что у него столько всего растёт. Приморье почти всегда плодородное, жаркое и солнечное, да ещё и богатое на всякие сладости и морепродукты. — Пойдём. Нам сюда. — Армин неловко дотронулся до руки Жана, чтобы обратить его внимание на себя. Жан рассматривал всё кругом, из-за чего рисковал затеряться в толпе, но когда он почувствовал, как пальцы Арлерта коснулись его ладони, то тут же обернулся. Под ногами путалась бродячая собака, которых здесь было много, но оно и неудивительно. Пока они шли, Кирштейн видел, как одна из них, крепко вцепившись в большую рыбину, поспешно тащила её в зубах, порыкивая на остальную свору, увязавшуюся следом. Собака запрыгнула на пустой ящик, и от резкого скачка он завалился набок, из-за чего упитанная тушка рыбы чуть не выпала у той из пасти. В своём мире Жан никогда бы не взглянул на такое — там было слишком много дел, постоянно нужно было куда-то спешить. Здесь же, на этом рынке в небольшом городке, вставшем недалеко от моря, жизнь текла каким-то своим, особым ходом, и затягивала юношу, как в пучину. Наконец Армин довёл его до нужного продавца. Тот сейчас разговаривал с другими покупателями, поэтому на них особого внимания не обратил, да и они, кажется, особо в нём не нуждались. — Выбирай себе что-нибудь. Не будешь ведь вечно в моей одежде ходить. — Арлерт кивнул ему на вещи, разложенные по прилавку. Жан сразу обратил внимание, что сделаны они были и правда из натуральной ткани. А здесь по другому быть и не могло. Он дотронулся до ближайшей к нему вещи, ощущая приятную гладкую ткань. Настоящий качественный лён. Для него, который всю жизнь проходил в синтетике, ощущение это было непривычным. — Ты хочешь мне вещи купить? — удивлённо спросил Кирштейн. — Ты меня и так у себя оставил, кормишь бесплатно, так теперь ещё и… — Жан, — со вздохом осёк его Армин: — Выбирай давай. Потом придумаешь, чем расплачиваться будешь. С базара они ушли только в полдень, когда над городом во всю сверкало солнце и жутко жарко было даже в тени. Жан готов был поклясться, что даже через толстую подошву своих туфлей чувствует, как накалились от жара булыжники под их с Армином ногами. Только Армину на жару, кажется, было всё равно, или же он просто не подавал виду, в отличие от Жана, который через каждые пять минут устало вытирал взмокший лоб и вздыхал. От горячего ветра и палящих лучей у него начинало краснеть лицо, и когда Кирштейн на базаре взглянул в небольшое зеркало, стоящее у одного из продавцов, то готов был взвыть. Во-первых, за эти дни у него отросла щетина, а во-вторых кожа лица покраснела и выглядела так, словно уже завтра юноша проснётся с шелушением и зудом. В тот момент Армину и продавцу оставалось лишь наблюдать за тем, как Жан выругался и устало вздохнул, прикрывая глаза, словно пытаясь успокоиться. — Ну теперь я понимаю, почему тот твой дружок сказал, что я выгляжу как пёс. — сказал он уже после, когда они отошли от продавца. — И ни капли ты на пса не похож. — попытался успокоить его Арлерт, но Жан лишь усмехнулся и явно словам юноши не поверил. Сейчас они сидели в тени плодового цветущего дерева, на небольшой деревянной лавке. Из-за жаркого полудня улицы практически опустели и звуки голосов доносились до них лишь отдалённо. Жан устало откинулся назад, запрокинув голову и наслаждаясь хоть какой-то прохладой. Локти его лежали на поверхности спинки лавки, и если бы та была чуть меньше, то он, так нагло развалившийся, уже давно бы спихнул с неё Армина. — Кондиционер бы сюда. — страдальчески пробурчал себе под нос Кирштейн, закидывая одну ногу на другую. Несколько пуговиц на рубашке он расстегнул ещё по дороге, чтобы хоть как-то проветривать взмокшую шею. От горячего ветра капли пота высыхали быстро, но с такой же скоростью появлялись вновь. — Чего? Армин удивлённо нахмурился и повернулся к юноше. — От него воздух холодный идёт. — пояснил Жан, даже не приоткрыв глаза. На ногах у него лежали их с Армином сегодняшние покупки (точнее, для Арлерта там практически ничего не было). Армин ему ничего не ответил. Только лишь спустя несколько минут, когда Кирштейн наконец начал подавать признаки жизни, он решил с ним заговорить: — Ты есть хочешь? — вкрадчиво спросил юноша. — Ещё бы. — со смешком ответил ему Кирштейн, выпрямляясь. Он взъерошил взмокшие волосы и ещё раз вспомнил, как он вообще сейчас выглядит. Вроде на него из зеркала смотрел всё тот же Жан, что и раньше, только слегка обросший (это он и так чувствовал, когда умывался), но всё же теперь он и правда ощущал себя как пёс с покрасневшим лицом и не уложенными волосами. И на него вот такого ещё всей деревней смотрели… «Позор» — решил про себя юноша. — Ну тогда пойдём. Жан, честно признаться, думал, что Армин приведёт его в какое-нибудь до жути душное помещение с переломанными стульями и тусклым освещением. Средневековые трактиры у него ни с чем другим и не ассоциировались, но вопреки всем его ожиданиям они сидели на улице под навесом за небольшим деревянным столиком. Кирштейну заведение на улице хоть и отдалённо, но напомнило о своём старом мире — о том, где вечерами работают летние веранды. Здесь вид был не такой красивый, как в крупном городе, но что-то в Жане всё равно отозвалось и заставило на секунду затосковать по собственному дому и уютной жизни. Он всегда был лёгок на перемены, но в этот раз они вышли какими-то уж слишком глобальными и неожиданными. Однако от мыслей его отвлекала прохлада тени, шум деревьев на другой стороне улицы и приятные запахи, разносившиеся с кухни. Рядом с ними, за соседними столиками, тоже сидели люди. Кирштейн было подумал, что для средневекового города это достаточно странно, но Армин говорил о каких-то праздничных днях, да и в целом то место, куда он попал, не вписывалось во многие рамки. Что-то тут было более развито, что-то — менее. Да и в какие рамки ему вписывать тот мир, в котором есть колдуны и ведьмы? Когда им наконец принесли уху из морской рыбы (выбирал её Жан — уж слишком впечатлил вид морской живности на базаре) в большой глиняной тарелке, Армин решился заговорить с юношей. — И всё-таки я никак не пойму — зачем тебе шляпа? — улыбаясь, спросил он, на секунду отвлекаясь от горячей ухи. Арлерт ещё на базаре пытался выяснить, зачем его новоявленному сожителю вообще понадобилась абсолютно ничем не примечательная шляпа, но Жан так упрашивал его, что Армин в конце концов отмахнулся и, смеясь, оплатил ту. — Да хорошая ведь шляпа, что тебе не нравится? — чуть ли не возмущённо спросил Кирштейн. — Она странная, Жан. Ты в ней выглядишь, как… — на секунду блондин замялся, подбирая слово, а затем продолжил: — Даже и не знаю, с кем сравнить. — Ничего не знаю. — отмахнулся от него Кирштейн: — Прекрасная шляпа. И хотя бы голову не так печь будет с ней. — Интересный ты такой. — Армин взглянул на него, не в силах сдержать улыбку. Жан с каждой минутой казался ему всё забавней. Возможно с его стороны не очень прилично смеяться над юношей, который попал сюда случайно, но он на это и не обижался. Кирштейну в принципе было тяжело обижаться на Армина, и не только из-за того, что тот оказался настолько добродушным, что без проблем согласился забрать с улицы незнакомого парня и поселить его у себя дома даром. Арлерт вообще был не из того типа людей, на которых Жан мог бы затаить хоть какую-то обиду. Даже сейчас, видя, как Армин посмеивается, глядя на него, Кирштейн не обижался, хотя окажись кто-то на месте этого блондинистого юноши — Эрен, например — и Жан уже бы сидел с задетой гордостью. При взгляде на Армина он мог думать только о том, что Арлерту и правда подходит работа в цветочной лавке, потому что он сам похож на цветок. Он хоть и не такой хрупкий, каким кажется, но всё же по сравнению с ним маленький и слишком умиротворённый. У него даже смех был спокойным и мелодичным. Из-за этого, каждый раз глядя на макушку Армина и на то, как на свету переливаются его блондинистые пряди волос, Жан думал о том, что Арлерт не похож на деревенского. У него они всегда ассоциировались с грубостью и неотёсанностью, хотя если взглянуть на того же Эрена, то сам по себе он очень даже ничего, но до жути нахальный и задиристый. Армин же был слишком спокойным. Жан, конечно, понимал, что такое впечатление у него в первую очередь складывалось из-за самой внешности Арлерта. А кому в голову закрадётся что-то другое после взгляда на блондина с такими большими, глубокого голубого цвета глазами? А возможно дело было ещё и в том, что Кирштейн просто никогда не встречал таких людей. У него в мире все больше характером походили на Эрена. В любом случае какой бы не была причина — Жан не представлял, как вообще можно злиться на Армина. На обратном пути Кирштейн снова чуть ли не умирал от жары. Видимо, слишком долго ему придётся привыкать к такому климату, хотя Жан надеялся, что привыкать и не придётся. Он ещё не представлял, как именно решит свою проблему, но для себя решил, что в течение месяца обязательно вернётся к себе домой. Уже вечером, когда жара немного спала, Жан чувствовал себя просто убитым. Мало того, что Армин разбудил его рано утром, потом они ещё и по рынку по жаре столько ходили, ехали обратно опять же под палящим солнцем, так ещё после того, как они вернулись, Жан вновь носил воду для душа из колодца. Арлерт думал, что юноша сейчас просто упадёт на дорожку, ведущую к душу, и не встанет до самой ночи, пока воздух вновь не станет прохладным. Жан, конечно, не упал, но был к этому близок. Прежде чем уйти в душ, он выпил чуть ли не весь кувшин с клубничным компотом, который Армин достал ему из погреба. Армин не видел Кирштейна до вечера. После душа тот скрылся в доме, пока он сам копался у себя в огороде и ходил к соседке. Лишь когда солнце начинало садиться, Жан наконец вышел на порог. — У тебя нет случайно никакой мази от ожогов? — словно невзначай поинтересовался он у Арлерта, который нёс ведро, до этого стоявшее у порога. Жан не спрашивал, зачем оно тут вообще стоит — он лишь знал, что утром в этом ведре плавали мёртвые утонувшие осы. — Где ты обжечься успел?! Голос у Армина звучал напугано. Он торопливо поставил ведро и окинул юношу взглядом. — Да я про солнечный ожог, — Кирштейн поморщился: — У меня от вашего солнца всё лицо краснючее, как у рака. И ещё ты мне обещал… — Я помню. — Арлерт лишь вздохнул. — Пойдём, — он кивнул ему на кухню. — Если у тебя лицо покраснело от солнца, может всё-таки не будешь? А то мало ли. — Да ещё чего, я и так весь заросший, как будто из леса вышел. Ужас какой-то. — цыкнул Жан и в подтверждение дотронулся рукой до своей отросшей щетины. Эти несколько дней совершенно выбили его из привычной колеи. Оказалось, что бритвы тут, как таковой, нет — за то Армин сказал ему, что у него дома есть смола и сахар. — Это типа шугаринг средневековый или что? — спросил у него Жан после этого, но потом вспомнил, с кем разговаривает. Арлерт конечно же не мог знать, что он имел в виду под шуткой про шугаринг. О предостережении Армина Жан вспомнил уже позже, когда чуть не оторвал с себя раздражённую от солнечного ожога кожу вместе с сахарной пастой. Щека уж слишком болела и выглядела так, словно он облился горячей водой, да и по ощущениям это было примерно то же самое. Кирштейн поморщился и плеснул в лицо холодной водой, смотря на покрасневшую кожу в небольшое зеркальце, которое он нашёл рядом с душем. Лёгкий вечерний ветер снова доносил откуда-то медовый цветущий запах, но юноше было не до этого. После сахарной пасты всё лицо неприятно жгло и зудело, за то теперь хотя бы не было колючей щетины и, судя по всему, появится она ещё не скоро. «И слава богу, — про себя подумал Жан. — Каждый день я это терпеть не готов». — Сильно лицо зудит? — вернувшись от кур, поинтересовался у юноши Армин. Он издалека заметил, что щёки у того стали ещё краснее, чем раньше, но напрямую об этом говорить не стал — Жан на такое слишком бурно реагировал. — Ага. — поморщившись, ответил ему Кирштейн: — И как вы каждый день так ходите под солнцем? Неужели лицо не шелушится и ожогов нет? — Да мы привыкшие уже. — Армин лишь пожал плечами. Ожоги от солнца у него бывали всего пару раз, за то шелушащийся нос — очень даже часто, но в деревне на это никто не обращал внимание. — А у вас солнце не так ярко светит? — Неа, — Жан лишь повел бровью: — Мы либо по домам сидим, либо на работе под кондиционерами. Нам некогда под солнцем ходить, а если походим, то не так долго, чтоб можно было обгореть. — Теперь понятно, почему ты такой бледный. — с лёгкой улыбкой произнёс Армин и направился за угол дома, к огороду. От скуки Кирштейн последовал за ним, отодвигая в сторону росший на углу виноград, чтобы отростки от него не хлыстали его по лицу. Он сорвал с куста пару ягод чёрной смородины, в закатном свете солнца рассматривая тонкий слой пыли и паутины на тёмной кожурке. — Да уж лучше бы бледный ходил, чем с обгоревшим лицом и красный как рак. — буркнул в ответ Жан и, ещё несколько секунд посмотрев ягоды, бросил их под куст. Всё равно у Армина их было много, глядишь, ему от этого не убудет. — Не переживай ты так. — отозвался на его слова Арлерт. Жан лишь плечом упёрся в угол дома, наблюдая за Армином, который высматривал что-то на грядках. Он сорвал несколько небольших молодых огурцов и, подойдя к Жану, протянул ему их. — Сходи ополосни, пожалуйста. — Как скажешь. — Кирштейн лишь пожал плечами. Только что сорванные с грядки огурцы неприятно покалывали ладони, но Жан, чрезмерно чувствительный к запахам, почувствовал, как от огурцов пахнет влажной землей (видимо, пока он отлёживался в доме, Армин поливал грядки) и молодой, свежей зеленью. От тех огурцов, которые он привык есть на протяжении всей своей жизни, никогда так не пахло. При нём Арлерт на кухне измельчил огурцы, а затем толок их в небольшой глиняной чашке. Жан наблюдал за этим молча. Он не совсем понимал, чем ему поможет толчёная кашица из огурцов, но видимо Армин знал, что делал. — Намажь на лицо. Как высохнет — смоешь. Должно легче стать. — протянув ему чашку, произнёс Армин. Полотенцем он вытер небольшой нож и отложил его в сторону. — Уверен? — Кирштейн вопросительно изогнул бровь. Толчёные огурцы пахли ещё приятнее, чем раньше. — Мне помогало. — Армин пожал плечами. Жан не знал, насколько действенна эта кашица, но охладила лицо она просто прекрасно. Он облегчённо вздохнул, усевшись на пороге и зажмурив глаза от приятной прохлады. — К нам завтра утром Энни придёт после того, как я на работу уеду. А то вдруг ты забыл. — крикнул ему с кухни Арлерт. — Понял. — лениво отозвался юноша и с трудом вспомнил, кто вообще такая Энни. Кажется, та девушка, которой он заинтересовался утром, когда она разговаривала с Армином недалеко от их дома. Вечером Жан уснул быстро. Когда Армин зашёл в комнату, чтобы ему что-то сказать, то увидел, что Кирштейн уже устало спит на его кровати. Армин лишь улыбнулся и вышел. Той ночью никто не ронял кувшины у него на кухне и не скрипел кроватью. Кирштейн лишь тихо посапывал во сне.