beautiful stranger

Жан не слышал, как Армин собирался на работу и уезжал. Вчера он настолько устал, что уснул просто в беспамятстве, да и проснулся, кажется, в таком же состоянии. Он поморщился, приподнимаясь. Больная голова вновь дала о себе знать, но не так, как во время прошлых пробуждений, теперь она была терпимой. Проснулся Кирштейн от шума за стенкой. Он вздохнул, когда взглянул в окно — судя по небу, было раннее утро. Хорошо хоть он вчера рано лёг, иначе второй день подъёма ни свет ни заря он бы уже не вынес. Жан лениво натянул на себя помявшуюся за весь вчерашний день рубашку, не застёгивая — как-то лень ему было спросонья возиться с маленькими пуговицами. Он неспешно приоткрыл дверь, и, жмурясь из-за недавнего пробуждения, сначала взглянул на грубый коврик на кухне Армина, а затем наконец поднял взгляд, увидев на кухне девушку. Она тут же взглянула на него, окинув холодным взглядом голубых глаз, от чего Жан даже встрепенулся и выпрямился, чуть было не стукнувшись макушкой о дверной косяк. — Энни? — неуверенно произнёс он, глядя на стоящую у стола девушку. Силуэтом она и правда походила на ту, которую Жан вчера видел с Армином. У неё даже волосы сейчас так же волнами лежали на плечах, как и вчера. — Я тебя на улице жду. — холодно откликнулась она и, отложив в сторону полотенце, которым до этого была накрыта небольшая чашка, направилась к выходу. Кирштейн лишь сонно проследил за ней, не совсем понимая, что здесь вообще происходило, и перевёл взгляд на стол — Энни оставила там небольшую чашу с творогом и рядом — с молоком. На лице его сначала появилось удивление, а затем губы изогнулись в радостной улыбке. — Ну наконец. — произнёс он в пустоту. Жан в ответ услышал лишь тихие шаги и, повернувшись к двери, взглянул на кота, забежавшего в дом. Тот протяжно и противно мяукнул, ощерившись на Кирштейна и, без какого либо смущения, запрыгнул на стул, принюхиваясь к молоку. — Эй, — Жан улыбнулся, подхватывая кота на руки: — Давай-ка, иди отсюда. — и, ласково потрепав животное по голове, он выпустил его на пол. Кот недовольно оглянулся, но выходить из кухни не спешил, лишь уселся, наблюдая за каждым движением юноши. — Не уходишь? — со смешком спросил у кота Жан с такой интонацией, словно он мог ему ответить: — Ну как хочешь. Твоё дело. За домом Кирштейн объявился лишь через двадцать минут. Теперь рубашка на нём была уже застёгнута. Жан осознал, что заявился перед еле знакомой девушкой полураздетым, лишь когда зашёл в душ. Он обречённо вздохнул, закатывая глаза. Лишь потом, выходя из душа, он наконец застегнулся, взглянул на себя в зеркало и чуть взъерошил волосы. Покраснение с лица практически сошло, и Кирштейн от этого даже улыбнулся собственному отражению. «Ну вот, теперь не как пёс облезлый», — довольно улыбаясь, подумал он, выпрямившись. По дороге за дом Жан закатал рукава рубашки. Он чувствовал, как из-за капель росы на траве намокают ноги, а в воздухе витает утренняя свежесть. Юноша притормозил, издалека взглянув на Энни. Девушка стояла на небольшой стремянке, и, вытянувшись, собирала яркие, выросшие под самыми солнечными лучами ягоды с дерева. Похоже, Кирштейн вчера всё-таки прогадал — соседка оказалась даже чуть ниже Арлерта, раз ей понадобилась стремянка. От лёгкого ветра развевался подол длинного платья, сверху перетянутый кожаным корсетом. Словно почувствовав, что за ней наблюдают, Энни обернулась, уставившись на стоящего у дома юношу. Жан тут же встрепенулся и направился к ней. — И как, нормально тебе на стремянке? Упасть не боишься? — с усмешкой спросил он, подойдя ближе. Девушка, даже стоя на стремянке, оказалась всего-то на полголовы выше его. — Нет. — безразлично ответила ему Энни, окинув пренебрежительным взглядом. Жана всё это, кажется, только позабавило. Он улыбнулся, чуть склонив голову, а затем протянул соседке ладонь. — Давай помогу слезть. — Без тебя залезла — без тебя и слезу. — грубо отозвалась на его предложение Энни и лишь на секунду удостоила Кирштейна своим ледяным взглядом, а затем ловко спрыгнула со старой покачивающейся стремянки. На нижнюю ступеньку она поставила плетёную корзину, на дне которой уже лежали несколько ягод. — Ну как хочешь. — юноша лишь пожал плечами, с интересом наблюдая за девушкой, которая оказалась ниже Армина. От Энни приятно пахло свежим, парным молоком. — Я Жан, если что… — Я уже знаю. — и вновь девушка пресекла очередную его попытку заговорить. — Может уже собирать будешь? Если ты собрался мне надоедать своими разговорами, то можешь в дом идти, я и без тебя прекрасно справлюсь. — Да я ведь просто познакомиться хотел. — Кирштейн лишь усмехнулся, без труда обдирая ягоды с самой высокой ветки. На Энни он посматривал с интересом, но всё равно держался в стороне, поддерживая с ней лишь диалог, который она вела неохотно. Девушка вела себя так, словно с ней во дворе больше никого не было. Она даже ни разу не повернулась на Жана, лишь спокойно собирала ягоды, до которых могла дотянуться, периодически отмахивалась от надоедливых мошек, запястьем смахивала с лица выбившиеся блондинистые пряди, но никаких знаков внимания по отношению к юноше не проявляла, хотя чувствовала, как Кирштейн смотрит на неё то боковым зрением, то, не стесняясь, внаглую, даже не скрываясь. Пару раз Жан замечал, как губы девушки, выделяющиеся своим бледным красным оттенком на фоне кожи с лёгким загаром (Кирштейн даже разглядел, что и у Энни нос тоже местами покрасневший), поджимались, пока она, наконец, не повернулась к нему. — И что ты на меня смотришь? — с явно выраженным раздражением спросила она, сквозь мелкие листья выглядывая нагло уставившегося на неё Жана. — Ну я ведь с тобой не разговариваю. — юноша со смешком повёл плечами, и губы его растянулись в усмешке. — Ты что, флиртуешь со мной сейчас? — Энни нахмурилась, и, от собственной догадки цокнула, закатив глаза с причитаниями: — Помилуй… — непонятно было, к кому она обращается, но после этого девушка скрестила руки на груди, поджав губы, которые после ягодного сока имели лёгкий красноватый оттенок. — Да брось, — торопливо отмахнулся Кирштейн: — Ещё я стану флиртовать с девушкой парня, который меня к себе пожить задаром взял. — Чего? — она с недоумением уставилась на Жана с таким видом, словно он только что сказал какую-то несусветную глупость. — Ну а что у вас с Армином? — юноша слегка изогнул бровь и отодвинул в сторону ветку, чтобы лучше видеть Энни. — Он мне двоюродный брат. — девушка окинула его пренебрежительным взглядом: — Ну ты и идиот. — А, так вы родственники? — казалось, Кирштейн в тот же момент счастливо просиял, и у него из рук выпало пару ягод, а ветка, которую он неожиданно отпустил, чуть не хлыстнула его же по лицу: — Я-то думаю — почему вы с ним так похожи? — смеясь со своей же глупости (и надо ведь было подумать, что Энни девушка Армина…), произнёс он и словно для того, чтобы убедиться в собственных словах, ещё раз взглянул на девушку. Носом они с Армином, конечно, не были похожи, но их блонд, голубые глаза, невысокий рост и некоторые черты лица говорили сами за себя. Все двоюродные братья и сёстры, которых раньше видел Жан, были мало похожи между собой, но Армин с Энни имели слишком явные признаки родства. Но родство их крылось уж точно не в характерах. Энни успела несколько раз пожалеть, что рассказала Кирштейну о том, что Армин ей двоюродный брат. Лучше бы уж он думал, что Арлерт ей жених, тогда, быть может, болтал бы меньше. Теперь же ей приходилось выслушивать его комплименты, наблюдать за тем, как он с интересом крутится рядом с ней, но лишнего себе не позволяет. Леонхарт лишь постоянно огрызалась и цыкала, а несколько раз уговаривала себя от того, чтобы не сорвать яблоко с соседнего дерева и кинуть им в не затыкающегося сожителя своего двоюродного брата. И как Армин вообще его терпит? Она успела от него устать за такой короткий срок, а он-то с Арлертом уже несколько дней как живёт. Пару раз Энни отправляла его в сарай, чтобы Жан ушёл хотя бы на пару минут. Жан действительно уходил, но возвращался с растерянным видом и с пустыми руками, поэтому девушке приходилось самой идти с ним и искать нужный таз для ягод. Только ближе к полудню, когда Леонхарт и сама стала уставать от пекущего во всю солнца и от жужжащих вокруг насекомых, она начала менее грубо отвечать Кирштейну, но и он к тому времени уже успокоился. Его излишняя восприимчивость к жаре никуда не пропала, поэтому он обмахивался своей дурацкой, по словам Армина, шляпой. Когда Жан начал подозрительно часто предлагать уйти на кухню и хотя бы попить прохладной воды, Энни отмахнулась от него, как от очередной пролетающей над ухом мухой. Леонхарт взглянула на свои покрасневшие от ягодного сока кончики пальцев и тыльной стороной ладони смахнула со лба выступивший от жары пот. Она устало вздохнула и уселась на траву под деревом, наслаждаясь секундным покоем. Девушка слышала шум, разносившийся с её двора. И всё же Кирштейн оказался надоедливее, чем все её маленькие братья и сёстры вместе взятые. — Энни? — послышалось откуда-то из-за низкого забора. Она приоткрыла лишь один глаз, прищуриваясь, хотя по голосу сразу узнала, кто же её позвал. — Ты откуда такой? — с лёгкой усмешкой поинтересовалась девушка, окидывая взглядом стоящего у забора Эрена. Она поднялась, отряхнув светлый подол, чувствуя запах примятой свежей травы. — С поля, откуда ещё? — устало ответил ей Йегер, устало окидывая двор Армина взглядом. Он потёр покрасневшие от бессонной ночи глаза и вновь поднял взгляд на девушку. — Сторожил? — Ага. — кивнул он: — Теперь ещё глядишь целый день птиц от грядок и ягод гонять, а то снова всё переклюют. — поморщился Эрен. — У Армина вон всё целое. — Леонхарт лишь слегка повела плечами. — Так правильно, у него вон какое чучело. — со смешком ответил юноша, и кивком головы указал куда-то за спину Энни. Девушка развернулась, взглядом наткнувшись на Жана. — Так ты сам не лучше. — она пожала плечами, окинув взглядом Эрена. — Понял? — самодовольно, с усмешкой, произнёс Кирштейн и словно весь вытянулся. Он подошёл ближе к забору, встав не так далеко от Энни, и свысока взглянул на юношу. — Чего?.. Энни, ну не при нём хотя бы! — запнувшись, пролепетал Эрен, растерянно глядя на девушку и на Жана. — И всё равно ты на чучело похож. Особенно в шляпе в этой. — торопливо произнёс он, прежде чем с позором отойти от забора: — Прям вылитое пугало. — На себя бы посмотрел! — крикнул ему вслед Жан, а затем снял с головы шляпу, ещё раз взглянул на неё и буркнул: — Очень даже хорошая шляпа, чего привязались-то?.. — юноша нахмурился, пару секунд повертел её в руках и перевёл взгляд на Энни: — Правда что ли такая страшная? Энни, скрестив руки на груди, взглянула сначала на шляпу в руках у Жана, а затем и на её хозяина. — Ты у меня спрашиваешь? — она слегка изогнула бровь: — Понятия не имею. Будь моя воля — я ни на тебя, ни на твою шляпу бы не смотрела. Когда в тени, под деревьями, уже стояли полные ягод корзины, Кирштейн напрашивался в гости к Энни. Ему и правда было бы скучно сидеть в доме одному и слушать, как где-то на кухне в углу жужжит и бьётся об побеленную стенку печи муха, поэтому он не видел ничего лучше, чем уйти к Леонхарт. Правда девушка его предложение не оценила. Юноша шёл за ней до самого забора и уже потом, наблюдая за тем, как Энни заходит на территорию своего двора, ладонью упёрся в поверхность одной из дощечек. — Ну может всё-таки позовёшь к себе? Мне в доме одному скучно. — Жан с надеждой взглянул на девушку, но наткнулся лишь на её недовольный взгляд. — А тут ты что будешь делать? — со вздохом спросила Энни и, не отводя взгляда, сняла с забора висевшее на нём старое полотенце. От жары оно иссохло и стояло колом. — Только под ногами мешаться. — она оглянулась назад. Из-за угла дома за ними наблюдали несколько любопытных детских глаз, и как только Леонхарт повернулась, те тут же шмыгнули за дом. Дети явно прятались от Жана, но любопытство всё равно брало своё. К их дому редко подходили незнакомые молодые юноши, да ещё и так, на виду у всех, разговаривали с Энни. — У меня тут таких же, как ты, только ростом меньше, толпа целая. Вот за ними и следи, раз тебе в доме не сидится. — С детьми что ли? — Жан неуверенно взглянул на угол дома, за которым скрылись дети. — Ну нет, это не моё, помилуй. — он отмахнулся, отходя от забора: — Уж лучше я и правда дома посижу. — Сразу бы так. — цыкнула Леонхарт. Она перекинула через плечо ссохшееся от обеденного солнца полотенце. Кирштейн ещё раз окинул взглядом двор Энни. Если у Армина чувствовалось, что живёт он один, и там было больше спокойствия и уюта, то у Леонхартов всё дышало жизнью — по всему двору была расставлена глиняная посуда, вёдра, на верёвке висело детское бельё, рядом с домом шелестела листьями высокая яблоня. Перезревшие яблоки падали на крышу дома и там уже сохли под солнечными лучами. Не удивительно, что находясь в доме у Леонхартов всегда можно было услышать, как на крыше шумят птицы — они слетались на свалившиеся с яблони плоды. Жана отвлекли голоса позади. Юноша оглянулся и взгляд его тут же пересёкся с несколькими женскими. По улице мимо них шли девушки, которые, увидев, что Кирштейн оглянулся, тихо засмеялись. Жан лишь улыбнулся и махнул одной из них рукой, на что та дёрнула другую за руку и они поспешили дальше, лишь иногда оборачиваясь на него и пряча взгляд. — Вот к ним можешь зайти. — послышался сзади голос Энни: — Эти-то уж точно тебя не выгонят. — Обязательно зайду. — со смешком ответил ей Жан, обернувшись через плечо. — Только сначала ягоды все в погреб перетаскай. Пропадут на жаре. — Как скажешь. — отшутился он и наконец направился к себе, оставляя девушку в покое. Ну, по крайней мере в покое от себя — её многочисленные братья с сёстрами и работа по дому не пропадут никуда даже после его ухода. До самого приезда Армина Жан спал. Возможно из-за того, что его утомила работа под солнцем (хотя назвать тяжёлой работой собирание ягод с дерева было слишком даже для Кирштейна, который в принципе не привык к каким-то деревенским делам), а возможно из-за тишины в опустевшем доме. Он и сам не заметил, как заснул, и из-за этого пробуждение его было странным и неожиданным. Юноша услышал шаги на кухне и тут же подскочил на кровати, хмурясь. — Проснулся? Всё вновь подозрительно напоминало утреннюю сцену. Только теперь на кухне была не холодная и грубая Энни, а такой же голубоглазый и светловолосый, как и сестра, Армин, вернувшийся из города. — Ты давно приехал? — неловко поинтересовался Жан, дотрагиваясь до чёлки. — Да вот только что в дом зашёл. — Арлерт лишь пожал плечами: — Ну как, Энни приходила? Вы всё собрали? — Ага, приходила. — Кирштейн кивнул, словно подтверждая свои же слова: — Мне кажется она меня ненавидит. — Энни всех ненавидит. — Армин улыбнулся, через плечо обернувшись на Жана. Он налил себе воды в кружку из глиняного кувшина. — Так что не обижайся на это сильно. — А, да? — Жан насмешливо изогнул бровь: — Ну тогда это многое объясняет. Странные у тебя друзья какие-то. Эрен парней красивых ненавидит, Энни просто всех подряд ненавидит… Ну хотя ладно, с Энни всё понятно — она тебе сестра, наверное, вы из-за этого с ней много общаетесь, но Эрен… Вы же с ним совсем разные, как так вышло-то? — юноша задумчиво нахмурился. — С Энни мы с детства в одном доме жили. А с Эреном подружились ещё до того, как он возненавидел всех красивых юнош. — Арлерт лишь пожал плечами. — А мне кажется он ещё в утробе у матери всех возненавидел. — цыкнул Жан, вспоминая их дневной разговор у забора. — Тебе кажется. — Армин с улыбкой пожал плечами. — Не такой уж он и плохой, каким кажется. — Он меня сегодня назвал чучелом огородным. — словно невзначай, с упрёком, пожаловался Кирштейн: — А так да, очень даже хороший. — Где ты его встретил вообще? — Да он мимо проходил, пока мы с Энни вишню собирали. Ещё и про шляпу про мою сказал. — Не обращай внимание, — Арлерт с улыбкой отмахнулся, на секунду отвернувшись, а затем, взглянув через плечо, произнёс: — Ничуть ты на чучело не похож. Но шляпа у тебя и правда не очень. — Да что вы к моей шляпе пристали-то все? — Кирштейн цыкнул. Армин с улыбкой взглянул на то, как юноша с обиженным видом вышел на порог. Он лишь хмыкнул, зная, что Жан всё равно вернётся. Арлерт за эти дни успел понять, что Кирштейн практически не выносит одиночество, а ещё понимал, что после ухода Энни его сожителю явно было скучно, поэтому обида из-за кошмарной шляпы через пару минут развеется и юноша вернётся на кухню. Так и вышло. Жан молча вошёл, усевшись за столом. — А почему Энни всех ненавидит? — наконец заговорил он, наблюдая за Армином. — Если бы кто-нибудь из нас её жизнью пожил — тоже всех возненавидел бы. — Арлерт слегка повёл плечами. — Она же с матерью и с отчимом живёт после того, как мы стали по разным домам жить. Вот она с отчимом не сдружилась, а тут ещё целая толпа детей, и все на ней. Половина из них — те, которые у отчима от прошлой жены. Вот она с ними всеми и возится целыми днями, и с ним попутно ругается. А мама её сейчас снова беременная ходит. Вот и представь, как можно всех не возненавидеть, если ты с самого утра до вечера по хозяйству возишься, за детьми присматриваешь, так ещё и с отчимом умудряешься ругаться. — Ну да, весело она живёт… — Кирштейн опустил взгляд, уставившись на белоснежную скатерть. Всё, что он услышал от Армина, во многом объясняло поведение Леонхарт. — Ага. Так ещё и отчим грозится её замуж выдать. У неё сейчас и возраст в самый раз, обычно у нас все девушки в такое время замужние ходят. Не выдаёт пока что, пока дети чуть не подрастут, а потом, когда уже за ними присматривать не надо будет, глядишь и выдаст, да ещё и скорее всего за кого-то не из нашей деревни, а подальше. В деревне он её точно не оставит, да и тут навряд ли кто-то согласится. Уж сколько к ним сватались ходили — Энни всем отказала. — И что будет делать, когда выдадут? — Кирштейн слегка изогнул бровь. Если до этого он разглядывал скатерть, то теперь вновь поднял взгляд на говорящего. — Не знаю. Сбежит, скорее всего. — Отравит пускай. — отмахнулся Жан. — Легко тебе говорить. — со вздохом ответил ему Армин. — А ей потом всю жизнь жить и косые взгляды ловить из-за того, что в таком молодом возрасте вдовой стала. А если уж муж её молодым будет и она его отравит, ещё и слухи пустят какие-нибудь. — Ну не знаю тогда, — Кирштейн пожал плечами: — Может пока я тут — за меня пускай её выдадут? Поживёт тут. Я всё равно вернусь к себе, а она у тебя в доме как вдова останется. Уж лучше пускай за меня, чем за кого-нибудь из соседней деревни, да ещё и потом с тобой снова жить будет. Жан готов был поклясться, что выражение лица у Армина сейчас было ещё хуже, чем когда он рассказал о том, откуда вообще тут появился. Арлерт смотрел на него, пытаясь понять, шутит его гость или нет, и чуть не выронил из рук глиняный широкий кувшин, который до этого держал в руках. — Да ладно, не такая уж и плохая идея была. — неуверенно произнёс Кирштейн. — Забудь короче. Я пошутил. — он отмахнулся, словно открещиваясь от своих же слов. — У тебя что, в твоём мире никого нет? Ты так свободно о женитьбе шутишь. — Ну чтобы прям серьёзно — никого. — Жан лишь пожал плечами. — А так всякое бывало. — А как же та девушка? — Армин чуть поджал губы, поворачиваясь к собеседнику. Его новый сожитель сейчас сидел за столом, пока он стоял у небольшого столика, глядя на Кирштейна. — Какая? — юноша нахмурился. И про какую сейчас сказал Армин? Он ему вроде ни про каких не рассказывал… — Ну та, с которой ты мне показывал ф. фо… — Фото. — со смешком подсказал ему Кирштейн: — Да я тебя умоляю, она-то тут вообще причём? Я уже и имя её не помню, если честно. Ну мы с ней должны были на свидание сходить тем вечером, когда я сюда попал, но видимо не судьба. Да и мне не очень хотелось, если честно. — юноша лишь безразлично пожал плечами. — Но ты же целовался с ней тогда?.. В голосе у Арлерта без труда можно было услышать недоумение. Он внимательно наблюдал за жестами и выражением лица Жана, словно пытаясь понять, шутит тот сейчас или нет, но всё, что видел сейчас Армин — спокойствие и даже какое-то безразличие. Кирштейн говорил об этом так, словно для него это было рутиной. — Ну так это по пьяни было. — Жан поморщился, отмахиваясь: — По пьяни я с кем только не целовался. — А если ты ей нравился? — Ей от меня не убудет. — Кирштейн лишь слегка повёл плечом. — Она красивая, у неё таких Жанов ещё тысяча после меня будет. И у меня таких же девушек — тоже. Понимаю, для тебя дико звучит, но у нас это не самая большая проблема, особенно когда всё это по пьяни. Так что я это даже всерьёз не воспринимаю. — И всё равно, странно как-то. — Армин разочарованно поджал губы и отвернулся, сделав вид, что ему резко понадобилась глиняная чаша. Он лишь раз обернулся через плечо, чтобы краем глаза взглянуть на Жана: — Ты так беспечно к этому относишься. Видимо, тебе никогда не говорили «нет», и ты даже не представляешь, что могут чувствовать те девушки, к которым ты так отнёсся. Может им потом не нужны будут другие Жаны? — Я бы ответил тебе сейчас, но боюсь, что мы говорим на разных языках и в данном случае не поймём друг дружку. — Жан лишь пожал плечами. — Так что давай закроем эту тему, пока ты окончательно во мне не разочаровался. А то я уже по тебе вижу, что ты про себя решил, что я как бездушное полено и разбиваю всем сердца налево и направо со скуки. — И ничего я так не решил! — напугано выдал Арлерт, оборачиваясь. Он взглянул на усмехающегося Жана, который уже стоял рядом со столом, рукой упираясь в белоснежную скатерть. — Ну значит так решишь, если мы продолжим про это говорить. Поэтому я и предлагаю пока что это не обсуждать. Армин лишь кивнул, и весь оставшийся вечер слова Жана то и дело звучали в его голове. Он задумчиво наблюдал за Кирштейном, но всё так же продолжал с ним разговаривать, однако стоило им только замолчать, и юноша непременно ловил на себе внимательный взгляд голубых глаз. Даже когда они сидели на пороге и перебирали вишню (Арлерт собрался отнести её к Энни, чтобы та завтра сварила варенье, а другую часть хотел оставить у себя — на компот и для того, чтобы засушить), Жан часто ловил на себе такие взгляды, но взглянуть в ответ не решался — просто бездумно смотрел на свои вновь выпачканные в соке сморщенные подушечки пальцев. Несколько раз он ещё раз заводил разговор, пока они наконец не вышли на какую-то отвлечённую тему, и Армин не заговорил спокойно, без этих загадочно-задумчивых взглядов. Уже потом, ближе к закату, когда деревня заполнялась голосами возвращающихся с поля жителей, Жан и Армин наконец отнесли вишню к Энни. Точнее к Энни ушёл Армин. Кирштейн просто донёс эту вишню до дома. — Помнишь мы там ягоды порченые оставили? — Армин обернулся на Жана. Тот вытирал выступивший на лбу пот, обмахиваясь широкополой шляпой. Лицо Кирштейна блестело в закатный золотой час, а спадающие на лоб пряди чёлки отливали цветом бронзы. Юноша на слова Армина лишь кивнул. — Вот надо куриц покормить. — Прям сейчас что ли? — он нахмурился, вновь надевая на голову шляпу. Жан взглянул на висящие на перилах деревянного крыльца мокрые полотенца. — Вернёмся и покормим. — Когда вернёмся — ты уже ничего делать не захочешь, да и поздно будет. А если сейчас не покормим, то повыскакивают все через забор и пойдут по двору еду искать. Там ещё на кухне скорлупа от яиц, её тоже захвати. И не забудь калитку закрыть, когда уходить будешь, хорошо? — Конечно. — недовольно буркнул Кирштейн и вздохнул. Арлерт лишь видел, как его сожитель с недовольным видом прошёлся по дорожке, потом так же недовольно раскрыл и захлопнул деревянную калитку и ушёл к ним во двор. Он слегка улыбнулся и наконец зашёл в дом к Энни. В доме у Леонхартов всегда пахло выпечкой. Ещё бы, Армин даже не представлял, как часто и в каких количествах нужно готовить, чтобы прокормить всех детей у них в доме, да ещё и троих взрослых, а к старшему Леонхарту ещё и часто заезжали родственники из соседних деревень — вот тогда нужно было готовить ещё больше, да и места в доме в такие дни практически не было. Но при этом с выпечкой одновременно всегда можно было почувствовать и запах вымытых полов — в доме всегда было прибрано. В доме его первым делом встретили дети, и только потом Энни. — Принёс? — поинтересовалась она, выглядывая из-за дверного косяка. — Поставь на стол. Будешь что-нибудь? Могу достать. А то у тебя как всегда дома нет ничего. — Давай. — Армин с улыбкой пожал плечами. — Ну как, Жан тебе сегодня не сильно надоел? — Надоедливее мужика ещё не видела, — цыкнула Энни, доставая из печи глиняную посудину. На кухне запахло наваристым куриным бульоном. — Все уши мне прожужжал. Мухи так не надоедают в коровнике, как он. — девушка поморщилась, откидывая за волосы плечи. Позади них раскрылась дверь — во двор выбежали дети. Настолько привычно было то, что они постоянно бегают по двору и по дому, что к ним тут уже относились как к котятам, уделяя внимание в свободную минуту, а в остальное время лишь кормили и иногда прикрикивали, чтобы не лезли, куда не нужно. — Да ты ему понравилась наверное, вот и всё. — Арлерт слегка усмехнулся. Домашняя лапша в курином бульоне оказалась до жути горячей. Видимо Энни приготовила её совсем недавно и вытащила из раскалённой печи. Неудивительно тогда, почему же тут было так жарко. Это он мог позволить себе не растапливать печку летом и готовить на кострище во дворе, а здесь, в такой большой семье, одним кострищем не обойдёшься. — Ещё хуже. — цыкнула в ответ Леонхарт. Она устало прикрыла глаза, присаживаясь за стол и локтём отодвигая в сторону корзину с вишней, которую занёс Армин. — Да он даже сказал, что готов спасти тебя от нелюбимого мужа. Сказал, что можешь с ним свадьбу сыграть, в дом к нам вернуться и потом жить там спокойно после того, как он домой вернётся. Но он пошутил вроде. — Армин слегка пожал плечами. — Нашёл дуру, — Энни на слова Армина поморщилась: — Даже в шутку пускай такое не говорит. Тут вон и так меня с ним видели днём, когда он всё никак уйти со двора не мог, а он ещё и про помолвки что-то говорит. Скорее бы уже домой к себе вернулся. — Скоро он навряд ли вернётся. — юноша слегка пожал плечами, и в голосе у него Леонхарт не уловила ни нотки грусти. Кажется брат даже немного улыбнулся, но тут же вновь уставился на суп, пышущий паром. — У него дом слишком далеко отсюда, да и он не знает, как до него добраться. — Откуда он вообще? — поинтересовалась Энни и слегка отодвинула в сторону кружевную занавеску на окне, чтобы взглянуть во двор. Она окинула беглым взглядом грядки. — Не знаю. Да и он плохо помнит, поэтому и вернётся не скоро. — Я тебя умоляю, — Леонхарт закатила глаза: — Пару раз с Йегером пересечётся — и всё, на первом же обозе отсюда уедет, даже сухари в дорогу не возьмёт, только бы не задерживаться. Этот дурак его не взлюбил — ты бы слышал, как они сегодня ругались. — Да знаю. И при мне ругались. — Армин лишь улыбнулся, отмахиваясь. — Сживутся ещё. Арлерт ушёл от Леонхартов лишь после того, как старший из семейства вернулся с поля. После скрипа калитки Энни выглянула из дома и потом, раздражённо цыкнув, произнесла: — Вернулся. А я уж надеялась, что ночевать там останется. — она оглянулась назад: — Возьми лапши немного этому своему. А то помрёт ещё с голода. Жана такой жест раздобрил. Когда Армин только вернулся, Жан сидел на пороге обиженный тем, что его под таким предлогом просто выпроводили со двора Энни, а приходить после того, как он покормил куриц, юноша не стал. И сейчас, когда хозяин дома вернулся, Кирштейн нажаловался ему на то, что его чуть не заклевал петух и к этим птицам он больше никогда не пойдёт, но все недовольства смолкли, когда юноша увидел, что ему принесли куриный суп. — Ты точно калитку закрыл? Кирштейн с закрытым ртом кивнул головой и произнёс свое короткое «угу». — Завтра надо будет в доме убраться. Полы вымыть. Энни прийти не сможет, будет с вишней нашей возиться, варенье варить, поэтому тебе придётся. — А швабра у тебя где стоит? — Какая швабра? Это что такое? — Армин удивлённо взглянул на юношу. — Палка такая с тряпкой. — Жан устало вздохнул. — Ей полы моют. — У меня такой нет. Всё время руками мыл. — Арлерт лишь пожал плечами. — Руками?! — Кирштейн поперхнулся и закашлялся, а затем поднял взгляд на Армина: — Весь дом? Это прямо издевательство какое-то… Но конечно же Жан понимал, что от этого ему никуда не деться. Благодарность перед Армином была намного выше того, что он практически ничего не мог делать по хозяйству, кроме как вёдра от колодца таскать (и то при этом бурчать) и куриц с горем пополам кормить. Благо хоть не разбежались, зато петух чуть не заклевал. Своё возмущение Жан подавил в усталом вздохе. И угораздило ведь его сюда попасть…