beautiful stranger

Время близилось к полудню и Жан готов был взвыть. Он исползал на коленях практически весь дом и сейчас, склонившись над ведром, смотрел в мутную воду. В доме стоял запах мокрых половиц, с которым Кирштейн настолько свыкся, что перестал замечать. С самого утра он на коленях ползал по дому с несчастной (как юноша её прозвал) тряпкой, которую никак не мог нормально выжать. Сначала он ещё пытался хоть как-то закатать рукава рубашки, но примерно через час затею эту бросил. За всё время Кирштейн сто раз проклял и дом, и деревянный пол, и тот день, когда ему не посчастливилось попасть в эту деревню. Жан с усердием возил мокрую тряпку по деревяшкам, оставляя на полу мокрые разводы. Несколько раз он чуть не задел ногой ведро. — Что ты тут делаешь? — раздался голос позади него, и Кирштейн вздрогнул, оборачиваясь. В дверях кухни стояла Энни. Жан даже не сразу заметил небольшой глиняный горшок у неё в руках, но тут же почувствовал, что среди запаха мокрого деревянного пола затесался ещё один — запах горячей еды. Юноша отложил в сторону тряпку и смахнул спадающую на лоб чёлку тыльной стороной кисти. — Полы мою. — устало пожаловался ей Жан. — Что-то как-то чище они не стали. — Леонхарт категорично взглянула себе под ноги и поставила горшок на стол, накрывая его полотенцем: — Ты их не моешь, а просто водой заливаешь. Только сырость лишняя. — Сырость лишняя, — передразнил её Кирштейн. Хоть Энни определённо вызывала у него симпатию, сейчас, после столь долгой возни с тряпкой и полом, её слова вывели его из себя. Жан, конечно, догадывался, что поломойка из него на редкость ужасная, но когда ты догадываешься об этом сам и когда тебе говорит об этом кто-то другой — это совершенно разные вещи, и второе в разы обиднее. Особенно когда на месте кого-то другого оказывается девушка, с которой он вчера так усиленно флиртовал. — Как умею, так и мою. — и, стараясь не пересекаться взглядом с Леонхарт, он вновь намочил тряпку. — Ты тряпку неправильно выжимаешь. — Энни скрестила руки, сверху вниз наблюдая за попытками Жана навести порядок в доме. — По-другому её возьми. — Да знаю я, — буркнул Кирштейн. — Ты что, посмеяться надо мной пришла? — Да больно ты мне нужен, ради такого ещё приходить. — Леонхарт, цыкнув, закатила глаза: — Я тебе обед принесла, а тут такое представление. — Спасибо, конечно, но всё равно не очень впечатляет, что ты надо мной смеёшься. Леонхарт на слова Жана промолчала. В открытую она с него не смеялась, но выглядел сожитель брата и правда забавно. И надо было ведь его заставить ползать с тряпкой по дому? Он ведь вообще ничего не умеет. — Лучше научись тряпку нормально выжимать. Бери её по-другому и ещё раз всё перемой. Тогда, может, дом и правда чище станет. — посоветовала она, а затем направилась к открытой двери, ведущей из дома. Кирштейн взглянул ей вслед, согнувшись над ведром. Знал бы кто, где он эту деревенскую жизнь видал… Спустя несколько дней копания в огороде (Армин, поняв, что у него в доме завелись ещё одни рабочие руки, кроме него, этим воспользовался. Тем более что эти «рабочие руки», ростом практически под потолок, при первой встрече пообещали сделать вообще что угодно по его просьбе. Сейчас они это активно отрицали) и в клумбах рядом с забором, Жан абсолютно точно убедился, где именно он видал деревенскую жизнь. От постоянной возни в земле и от ведёр, которые приходилось то и дело носить, у него в первые дни болели мышцы. Уже потом, вечером, возвращаясь от Леонхартов, к которым он заходил по просьбе Армина, Кирштейн на секунду взглянул на себя в отражении в окне. Он нахмурился и устало вздохнул, увидев, как от работы под солнцем у него обгорело лицо. — Слушай, так как мне всё-таки возвращаться домой? — на секунду Жан прервал воцарившую тишину. Они с Арлертом сидели в полуночной прохладе на крыльце, и юношам приходилось то и дело отмахиваться от комаров. До этого, пока они разговаривали, Кирштейн не особо вслушивался в звуки, окружающие его, но после непродолжительной тишины услышал стрекотание животных и шум деревьев за домом. После таких тихих ночей в деревне городской ночной шум, в котором он прожил всю свою жизнь, казался ему чем-то далёким и выдуманным. Но вернуться к этому ему всё ещё хотелось. — Я и сам не знаю… — Армин пожал плечами. Он повернулся к Жану, всматриваясь в очертания его лица. Выглядел его сожитель устало, но от загара вид его стал чуть живее, чем раньше, когда он был уж совсем бледным. Хотя, честно признаться, Кирштейн всё ещё оставался более бледным на фоне всех остальных жителей деревни (хотя и Армин тоже не был обладателем привычного для жителей деревни бронзового загара), и эта его аристократическая бледность порой завораживала. — Разве что только к ведьмам обращаться. У нас есть одна, возможно она знает, как тебя отправить домой. — Ну ладно, к ведьмам так к ведьмам. — Кирштейн вздохнул. Порой ему казалось, что Арлерт просто над ним шутит, постоянно упоминая ведьм, но тот был вполне серьезен при таких разговорах. — Может съездить к ней? — Она не тут сейчас. — в голосе у юноши не было ни нотки сожаления по этому поводу. — И не знаю, когда появится. Это ведь ведьмы, они появляются где хотят и когда хотят. — То есть ещё надо ждать, пока ваша местная ведьма тут появится, я правильно понял? — Жан слегка изогнул бровь. Ну ещё и этого не хватало… — Может тогда к другой какой-нибудь сходим, которая тут? Раз у них такой график непостоянный. — Что? — удивлённо спросил у него Армин, вновь услышав незнакомое слово. — Забей. — Жан отмахнулся: — Так к другой ведьме сходим или нет? — Не думаю, что они тебе помогут. Та ведьма, про которую я говорил, очень сильная, хоть и молодая. К ней чаще всего ходят. К остальным так, по мелочёвке. А в твоём случае уж точно не к ним. — Ладно, как скажешь. Я в ваших этих ведьмах новичок. — Кирштейн, словно сдаваясь, поднял руки вверх. — Ты так домой хочешь? — словно невзначай поинтересовался юноша, чуть поджав губы. — Конечно. — Жан пожал плечами с таким видом, словно Армин спросил у него несусветную глупость. — Меня там ищут наверняка, да и та жизнь мне намного привычнее. Да и я у тебя и так уже долго живу. — Я ведь тебя не прогоняю. — Арлерт лишь на секунду повернулся к Кирштейну, окинув его взглядом, а затем поднялся с порога. Он оглянулся назад, окинув двор взглядом: — Да и без тебя в доме будет скучно и пусто. Жан удивлённо оглянулся, глядя на то, как в темноте дома затерялась светлая рубашка Армина, но хозяин дома не взглянул на него в ответ, хотя слышал, что юноша обернулся и спиной чувствовал его взгляд. Кирштейн вернулся в дом только минут через пятнадцать. Он успел сходить к умывальнику, ополоснув лицо и руки в холодной воде. Слова Арлерта всё ещё звучали в его голове. Жан ведь даже не задумывался о том, что Армин мог к нему так быстро привыкнуть. Он сам все эти дни возился в огороде, болтал с Энни, которая упорно его выпроваживала, хотя то, как часто он к ней наведывается, видела вся деревня, ну и раз в день обязательно пререкался с Эреном, который, кажется, специально проходил мимо домов Леонхартов и Армина, и на размышления о чем-то другом его уже не хватало. От осознания этого Кирштейна посетило смутное, едва ощутимое чувство стыда, которое, однако, за ночь пропало, так и не проявив себя в полную силу. Арлерт вновь вёл себя, как обычно, а Жан, казалось, и вовсе забыл о ночном разговоре. Разве что только после этого последующие несколько дней Эрен и Энни смотрели на него с ещё более осуждающим взглядом, чем раньше, и терпение у Кирштейна сдало. — Да что вы на меня как на дурака смотрите? — возмущённо спросил он. — Я без шляпы вроде, что не так? — и юноша нахмурился. — Почему как на дурака? Ты и есть дурак. — раздражённо ответил ему Йегер, отмахиваясь: — Не в шляпе дело. Но с ней ты ещё дурнее. — Значит объяснений не будет? — Да на кой черт тебе что-то объяснять, все равно ничего не поймёшь. — обернувшись, ответила Энни, до этого как всегда занятая хозяйством. Сейчас они сидели у неё во дворе. Жан и Эрен — под деревом, в тени, по разные стороны, прислонившись спинами к толстому стволу. Удивительно, как они вообще уживались на таком малом расстоянии друг от друга. Обычно ничем хорошим это не заканчивалось, но сейчас, видимо, устал и один и второй, поэтому эти двое, лишь иногда переругиваясь, наблюдали за тем, как Энни в большом тазу стирает полотенца, засучив рукава. Лёгкий ветер доносил запах мыла, и если прищуриться, то можно было разглядеть подсыхающую рядом с локтями мыльную пену. — Но вообще лучше бы ты и правда скорее домой вернулся. — спустя несколько минут молчания, проронил Эрен. Жан вообще не понял, откуда взялась нить этого разговора. Нет, точнее, понял спустя пару секунд — последовательная цепочка сложилась сама собой. — Сил нет на твою рожу каждый день смотреть. — Так ты бы сюда не приходил, может ещё и смотреть бы не пришлось. — Кирштейн вздохнул, закатывая глаза. — Сам ведь приходишь. — Да помолчите вы уже. — зло огрызнулась на них Леонхарт, метнув в сторону юнош полный злости взгляд.

***

В городе жизнь шла своим ходом. После полудня улицы вновь заполнились — те, кто были побогаче и не обремены работой, выходили на прогулки по залитым солнцем улицам. Никто не удивлялся, когда после полудня двери цветочной лавки постоянно открывались и с шумом захлопывались. — Так какие цветы вы хотели? — переспросил Армин, так и не поняв, куда ему поспешно тыкнул мужчина. Видно было, что покупатель куда-то торопился. Об этом говорили все его жесты, и даже когда он махнул на цветы, то тут же повернулся к своему товарищу, который зашёл в лавку вместе с ним. — Вон те, белые. Да-да. — поспешно ответил он, когда Арлерт наконец взял охапку нужных цветов, и вновь повернулся к своему другу: — Он вздумал что-то построить для своей дочери, а что — сам ещё не знает. И мне теперь нужно найти ему архитектора, который сможет что-то, да придумать. — цыкнул незнакомец и на секунду повернулся к продавцу — взглянуть, когда же ему отдадут цветы. — Извините, что вмешиваюсь, но вы сказали, что вам нужен архитектор? — словно невзначай поинтересовался Армин. Обычно он не вслушивался в разговоры людей, которые приходили к ним покупать цветы, но в этот раз вышло как-то случайно. — Да, именно он и нужен. — мужчина лишь кивнул и с недопониманием взглянул на юношу, который шёлковой широкой лентой повязывал букет с белыми крупными бутонами. И какое ему, продавцу в цветочном ларьке, дело до архитекторов? — У меня есть… знакомый юноша, — Армин слегка замялся, выбирая выражение, но тут же продолжил говорить. — Он очень талантливый архитектор. Если хотите, то я могу с ним поговорить. Думаю, если он захочет, то сможет взяться за работу. — Ну раз талантливый, то поговори. — незнакомец лишь повёл бровью. — Если согласится — пускай приезжает завтра. Поместье на востоке, за городом. Ну, думаю, не запутается — оно там одно. — Хорошо. — Арлерт улыбнулся, отдавая цветы мужчине. После вчерашнего разговора, когда Жан запросился домой, такая встреча была чуть ли не чудом. Нет, Армин понимал, что его новому сожителю быстро надоест деревенская жизнь, особенно если заставлять его что-то делать. А уж если это юноша, который до этого никогда даже кур не кормил и каждый раз обещал больше к ним не возвращаться, потому что его чуть не заклевал петух, то уж точно. Поэтому Армин не нашёл ничего лучше, чем хоть немного, но вернуть Кирштейна к привычным ему занятиям. Но когда он приехал домой, то Жана на территории двора не оказалось. Арлерт лишь с улыбкой вздохнул — найти его и без этого не составляло труда. Он усмехнулся, чуть прикрыв дверь в дом. Как и ожидалось, Кирштейн оказался у Энни. — Жан! — окликнул юношу Арлерт, остановившись у забора и издалека взглянув на того. Он сидел на пороге, с интересом наблюдая за Леонхарт, которая, как обычно, не уделяла ему должного внимания, лишь иногда смотрела на него с явной усталостью и недовольством во взгляде. Жан повернулся к забору практически сразу же. Ему даже вглядываться не пришлось — кроме того, что никакой другой юноша из деревни его бы не позвал, так ещё и Армина он узнал по голосу. — Ну наконец-то. — облегчённо вздохнула Энни, оглянувшись через плечо на брата. Болтающий обо всём, на чём свет стоит, Жан, ей порядком успел надоесть за последний час. Кирштейн лишь улыбнулся. К таким комментариям от Леонхарт он уже привык и лишь вновь окинул девушку взглядом. Волнистые волосы лоснились по её спине, сверкая в лучах заходящего солнца. — Да ладно, не такой уж я и надоедливый. — поднимаясь с порога, произнёс он, отряхиваясь. — Это тебе так кажется. — Жан! — вновь позвал его Армин, и Кирштейн поспешно направился по дорожке. — Ты, кажется, у Энни скоро поселишься. — с улыбкой произнёс он, когда юноша приблизился к забору. Жан приостановился, слегка наклонившись через забор, и, предплечьем уперевшись в не самую ровную поверхность деревянного забора, чтобы не так возвышаться над Арлертом и быть к нему чуть ближе, со смешком заговорил: — Ага, буду на пороге спать. Заместо коврика. — он, цыкнув, закатил глаза, и в один миг, даже не напрягаясь, оказался по другую сторону забора, уперевшись одной рукой и с легкостью перемахнув на другую сторону, хотя калитка была от него не так уж и далеко. Кирштейн отряхнул ладони и свысока взглянул на стоящего рядом Армина. Армин лишь посмеялся. В этом Кирштейн был абсолютно прав — навряд ли Энни пустит его куда-то дальше порога. Она и так каждое утро возмущалась ему по поводу того, что уже вся деревня судачит о том, что его сожитель постоянно отирается у её двора. Если ей не нравилось то, что он ей постоянно надоедает и ей ещё и приписывают с ним какие-то связи, то остальным девушкам из деревни не нравилось то, что Жана постоянно видели только у двора Леонхартов. Нет, он, конечно, мог иногда взглянуть на какую-нибудь из девушек, кому-то даже на днях подмигнул, но дальше этого не заходило. От того вся деревня кипела слухами. — Прошу. — Жан, приоткрыв калитку и придёрживая её, театрально склонил голову, взмахнув рукой, и кивнул на дорожку, ведущую к дому Армина. И, тут же выпрямившись, как и раньше, ладонью упёрся в деревяшку забора, дожидаясь, пока белокурый юноша пройдёт на территорию двора. — Это ты теперь за мной так ухаживаешь? — с усмешкой спросил у него Арлерт, чуть приподняв бровь, но стоило ему только пересечься с Кирштейном взглядом, как его весёлое настроение тут же пропало, сменившись застенчивостью, и он отвёл взгляд в сторону, прошмыгнув вперёд. — Ага, что-то вроде этого. — спокойно ответил ему Жан, и губы его изогнулись в насмешливой улыбке. Армин слышал, как юноша захлопнул калитку, но сам он уже поспешил в дом, лишь раз обернувшись на своего сожителя. Тот неспеша шёл за ним, не заметив, как Арлерт засмущался после своих же слов. А возможно, он просто не успел заметить — слишком уж быстро юноша отвёл взгляд. В любом случае Жан не подавал никакого вида, да и слова Армина его ничуть не смутили. Оно и неудивительно. Армин уже давно догадался, что он относился к тому типу людей, которые спокойно флиртовали налево и направо. И оброненные им фразы уж точно Жана ни на какие эмоции, кроме насмешки, не выведут — он сам может сказать что-нибудь похлеще. — К нам в лавку сегодня мужчина заходил. Сказал, что ищет архитектора. — Арлерт заговорил словно невзначай. — Он что, в цветочную лавку пришёл искать архитектора? — Кирштейн невозмутимо изогнул бровь. — Жан, — устало вздохнул Армин, отмахнувшись от юноши. Он понимал, что его сожитель как всегда подобным образом шутит, но сейчас, когда он изнывал от нетерпения и хотел скорее рассказать Жану о том, что тот снова сможет вернуться к работе, которая ему нравилась, шутки эти казались неуместными в его глазах: — Нет, конечно. Он просто разговаривал со своим другом, а я их разговор услышал. Один богатый человек из города ищет архитектора. Я сказал, что знаю одного талантливого. Если хочешь, то сказал, чтобы ты завтра приезжал к поместью того мужчины. — Ты серьёзно или шутишь? — Жан даже встрепенулся. Если до этого он со скучающим видом наблюдал за тем, как Армин бродит по кухне (где, однако, ничего не было — в последнее время, когда в доме поселился ещё один юноша, Армин перестал готовить, а стал чаще ходить к Энни), то теперь выпрямился и отставил в сторону кружку, из которой до этого неспеша попивал морс. — Серьёзно, конечно. — Нет, можно, конечно, — заговорил Кирштейн: — Но тебе не кажется, что всё то, что я могу ему начертить, немного не для вашего времени? Ну, знаешь, в вашем мире вообще не та архитектура, судя по тому, что я видел. У вас дома-то на уровне средневековья. Хотя ладно, ты всё равно не знаешь, что это такое. — юноша отмахнулся от своих же слов. — И в этом вся проблема? Просто начерти что-то не такое сложное, вот и всё. Навряд ли среди местных архитекторов есть кто-то лучше тебя. Так ты поедешь завтра или нет? — Поеду. — Жан пожал плечами. — Только тогда ложись раньше, а то я тебя завтра не разбужу. А то ты ведь любишь по ночам лазить, ягоды с кустов обдирать. — А ты вообще откуда знаешь? — Кирштейн удивлённо взглянул на Армина. — Ты спишь вроде в это время. — Так кусты-то всё равно все обглоданные. И что тебе днём мешает их есть? — с усмешкой произнёс он сам себе под нос. В ту ночь Жан и правда не пошёл, как обычно, ночью бродить по участку и обдирать с кустов ягоды. Да и вечером, когда он шёл в душ, заметил, что ягод и правда поубавилось, однако если бы Арлерт ему об этом не сказал — он не заметил бы. «Ничего страшного, всё равно один он бы всё не съел, а этих ягод полно. Ещё вырастут» — успокоил он себя.

***

С утра разбудить Жана и правда было тяжело. Он отмахивался и отворачивался, что-то бурчал себе под нос и в конце концов встал с жутко недовольным лицом, из-за чего Армин не трогал его до тех самых пор, пока за ними не приехала тележка. Только тогда с Кирштейна немного сошло его недовольство, хотя на утреннюю росу, из-за которой он намочил себе обувь, он немного пожаловался. Только когда они въехали на городские улицы, юноша наконец оживился и выпрямился, с интересом озираясь вокруг. Арлерт прекрасно понимал, чем его реакция вызвана — город, пускай и такой, был для Жана роднее, чем деревня. Поэтому Кирштейн сейчас оглядывался по сторонам, рассматривая каменные здания, лунные (как он их назвал) стёкла и проходящих мимо людей. В городе темп жизни был другой. Здесь люди просыпались только к обеду — по крайней мере те, которые могли позволить себе безработную жизнь, а таких в городе было больше всего. Поэтому сейчас всё вокруг было до жути умиротворённым и сонным. Когда они слезли с тележки, Жан вновь оглянулся по сторонам. Сейчас они стояли посреди пустой утренней улицы. Мягкий свет от только недавно вставшего солнца наполнял улицу полупрозрачными тенями — их отбрасывали и выступающие большие камни, из которых строились здания, и уже потушенные небольшие фонари, подвешенные над окнами. А над небольшой булочной, расположенной на углу здания (Кирштейн понял это благодаря выложенными за стеклом рогаликами, и, конечно же, благодаря приятному запаху свежей выпечки и теста — видимо, несмотря на ранний час, булочные уже работали), расползались вьющиеся по стенке цветы. За ночь они закрылись, но сейчас, когда мягкий свет от солнца вновь залил улицу, бутоны начали вновь раскрываться. — И где вообще это поместье? — оторвавшись от разглядывания городских улиц, поинтересовался Жан. Новая жизнь приучала его любоваться всем красивым (наверное потому что больше ему заняться было и нечем — в своей прошлой городской суете ему некогда было останавливаться и разглядывать цветы, теперь же, когда приходилось целыми днями копаться у Арлерта в огороде или потом, после огорода, сидеть во дворе у Энни, надоедая ей, волей не волей его внимание сосредотачивалось на природе) за неимением чего-то другого. В мире у Арлерта не было каких-то привычных ему развлечений, но за то было нечто другое — залитые утренним светом улицы небольшого города, промокшие от утренней росы ботинки на ногах, кричащие с первыми лучами петухи во дворе и сонные люди на деревенских дорожках, с утра гонящие своих коров на поля, за деревню. Там всюду были надоедливые насекомые, запах мокрой земли и выпачканные после огорода руки, загоревшая от солнца кожа, крики детей со дворов и запах выпечки и парного молока в доме у Леонхартов. — За городом. — Мы туда как, пешком пойдём? — Кирштейн лишь по удобнее взял свернутые в трубку и перевязанные веревкой чертежи, с которыми он когда-то ехал на собеседование, и взглянул на Армина. Свысока ему была видна лишь его макушка, и сейчас, в утреннем мягком свете, его волосы тоже стали словно светлее и как-то мягче — цвет был другой, не совсем тот, который он видел по вечерам, когда юноша возвращался с работы. — Нет. Только немножко прогуляемся, а потом нас довезут. Только Жан, пожалуйста, не скажи снова что-нибудь из тех словечек, которые ты там когда-то использовал. — взмолился Армин, идя чуть впереди Кирштейна. — Постараюсь. — хмыкнул Жан: — Может заодно и уроки хороших манер мне проведёшь? — Не думаю, что я тебя чему-то научу. Мне кажется раньше ты среди таких людей жил. — Нет, ну не совсем среди таких, но да, что-то похожее было. — и Кирштейн вздохнул. Сейчас ему вдруг показалось, что он и правда всю жизнь копался в огороде у Арлерта и намывал полы у него в доме, а та, в которой он покупал себе дорогой лимитированный одеколон (но при этом на собеседование предпочёл добираться на маршрутке) и не менее дорогой костюм, собираясь устраиваться в известную компанию (конечно же, не без использования связей), была лишь сном, который уже начинал забываться. Спустя минут десять они приблизились к небольшому жилому дому — заметить это можно было по протянутым из окна в окно бельевым верёвкам и по выставленным на подоконник горшкам с цветами. Армин постучался в одно из закрытых окон. Молчание. Он с улыбкой вздохнул и постучался снова, и после этого из-за закрытых ставней раздался мужской недовольный бас. — Такой же, как ты. Не дай бог разбудишь его. — со смешком произнёс Арлерт, повернувшись к Жану, на что тот только цыкнул. Наконец ставни отворились. — Ты чего спишь ещё? — поинтересовался Армин с таким видом, словно сейчас был уже полдень. — Я же тебе вчера сказал, что к утру подойду. — Чего спишь, чего спишь… — пробурчал заспанный мужчина, с недовольным видом высунувшийся из окна. Он окинул залитую солнцем улицу взглядом и поморщился, вновь пропав внутри здания. — Это вы, деревенские, ни свет ни заря встаёте. Наверное если бы кто-то другой сравнил Жана с этим ворчащим мужчиной, у которого они сейчас сидели в карете, то Кирштейн наверняка даже обиделся бы, но на Армина обижаться было невозможно. Да и мужчину, управляющего каретой (Жану она определённо что-то напоминала — он, кажется, видел такие в фильмах, но название никак вспомнить не мог. Что-то на «ф», которое он никак не мог вспомнить, однако быстро отвлёкся, вновь любуясь городом и периодически что-то спрашивая у Армина. — Так ты не местный? — вдруг заговорил с ними их кучер, который стал вторым разбуженным за сегодня человеком на счета у Армина. — Ага. — кивнул ему Кирштейн. Он вовсе не ожидал, что мужчина заговорит. Со спины он вообще выглядел так, словно вот-вот уснёт и лошадь повезёт их по какому-то произвольному маршруту. — И где ты его только нашёл? — недовольно буркнул мужчина, обращаясь явно к Арлерту. — Это он меня нашёл. — и после этих слов губы Армина изогнулись в улыбке. Больше их кучер с ними не разговаривал. До редко проходящих мимо людей доносились лишь голоса двух юнош и периодически смех — это Армин посмеивался с того, что выдавал Жан, но потом, видя, с каким лицом тот сидит, сквозь смех извинялся и на секунду касался его ладони. А потом внимание Кирштейна переключилось на показавшееся впереди поместье. Издалека он не мог с точностью определить, из какого материала выполнены сверкающие белые колонны и светлые ступени, ведущие внутрь огромной постройки, но выглядело это явно впечатляющее даже для него, который видел и не такое. Все поместье так и кричало о богатстве его хозяина, начиная от самых маленьких деталей, и заканчивая огромными колоннами. Уже даже издалека были видны фруктовые деревья в саду. — Ого… — с удивлением произнёс Жан: — А этот мужик, кажется, и правда богатый. И почему он тогда не может себе архитектора найти? — Наверное никто ему угодить не может. — тут же предположил Армин. Вообще-то раньше он пару раз приезжал мимо этого поместья, но так близко не видел его никогда. Когда карета притормозила, Арлерт вновь окинул взглядом то великолепие, к которому они приехали. После такого на работу ему уже не хотелось — он бы больше предпочёл сейчас остаться тут, с Жаном, и пройти внутрь. Наверняка за этими высокими деревьями и забором, которые скрывали большую часть территории поместья, кроется ещё большая красота. Он знал, что богатые люди любят украшать свои территории статуями — даже пару раз видел у некоторых. Правда, те были значительно беднее. Однако Армин лишь махнул рукой вылезшему Кирштейну. — Удачи! — крикнул он, уже отъезжая, и увидел, как Жан обернулся на него, снял с головы шляпу (ту самую, ужасную и широкополую, которую Армин так упрашивал его не надевать) и, кажется, тоже махнул ему в ответ. Он улыбнулся, отворачиваясь, и улыбка эта не сходила с его лица до самого приезда к цветочной лавке. А Жан тем временем направился к воротам, которые, конечно же, выглядели более изящно, чем деревенские заборы. И, стоило ему только подойти, как по другую сторону громко залаяла собака. Из-за лая неслышно было, как кто-то подошёл к воротам, слегка их приоткрыв. На него из-за небольшой щели уставился карий глаз, смотревший так недоверчиво, что Кирштейн готов был уже извиниться, а когда владелец этого недоверчивого глаза заговорил, то юноша уже было хотел развернуться и уйти. — Вы к кому? — поинтересовался голос из-за ворот. — Я архитектор. — неуверенно произнёс Жан, и сам же засомневался в своих словах. А он точно архитектор и точно ли ему надо было в это поместье? — А, так это вы? — вдруг голос за воротами изменился в интонации. Никакой недоверчивости больше не было, и дверь ему открыл мужчина, который явно уже был в старческом возрасте (наверное поэтому его карие глаза казались такими тусклыми). — Проходите. — и тяжёлые ворота с еле слышным скрипом отворились. — Мы вас так рано не ждали. Господин ещё спит. — затараторил незнакомец и шикнул на собаку, от которой Жан, зайдя внутрь, даже шарахнулся в сторону. Это была явно не одна из тех дворняжек, которых держали деревенские у себя во дворах. Те были по большей части небольшом, лохматыми, неухоженными, и заливающимися тонкими голосами, но с добрыми глазами. Здесь же пёс явно был породистым и таким большим, что Кирштейн готов был поклясться — стоит этой собаке один раз щёлкнуть своими огромными челюстями, и руку она ему перекусит без труда уж точно. Большая и откормленная, а ещё до жути злая — глаза с красными лопнувшими капиллярами уставились на Жана, когда он зашёл внутрь. Он взглянул на собаку, отойдя чуть в сторону, и поспешно направился за мужчиной, который открыл ему ворота. — Неудивительно. Все нормальные люди в это время ещё спят. — недовольно отозвался Кирштейн. Хотел бы он сейчас оказаться на месте хозяина этого поместья… — Если хотите, можете пройти в дом, или прогуляться по саду. — Лучше по саду. — Кирштейн лишь на секунду помедлил с ответом. Сначала он хотел оказаться внутри этого сияющего белоснежного здания, но потом решил, что, наверное, пока хозяин его спит, будет неприлично бродить без приглашения от него самого. А вот сад — в самый раз. — Вам принести чай? — Было бы прекрасно. — с улыбкой ответил юноша, поражаясь, как к случаю ему предложили напиток. И если до этого на секунду наглость его покинула, то теперь вновь вернулась, поэтому Жан добавил: — И было бы неплохо к нему ещё чего-нибудь. Благо Жан не слышал, как этот старик, который при нём кивнул и пожелал ему приятно провести время в саду, потом обсуждал на кухне то, что к ним заявился «молодой и наглый, непонятный юноша, непонятно откуда взявшийся». Но даже если бы Жан это узнал — какое ему было до того дело, пока он прогуливался по саду в поместье? Сад, пожалуй, был больше, чем дом, огород и вся прилежащая к ним территория на участке у Армина. Единственное, о чём пожалел Кирштейн, пока прогуливался, так это о том, что под рукой у него не было телефона и он не мог сфотографировать всё, что видел, чтобы потом, вернувшись домой, показать друзьям. В телефоне уже было полно фотографий дома Армина, его плодовых деревьев за домом, да и самого Армина тоже (хотя вот их было в разы меньше), а в остальное время он просто лежал без дела — во-первых, не хотелось тратить зарядку, а во-вторых — делать на нём уже было просто нечего. Если Арлерта он ещё как-то увлекал и тот часто просил показать фотографии или что-то ему включить из тех песен, которые были у Жана, то для самого Кирштейна он практически потерял всякую значимость. Недовольство по поводу того, что под рукой не оказалось телефона, пропало в тот же момент, когда юноша заметил неподалёку беседку. Оно и не удивительно — будь он хозяином этого поместья, то тоже бы её здесь поставил. Беседка была выполнена так же изящно, как и сам дом. Но если дом напоминал сверкающий в ясный зимний день снег, то беседка цветом походила на разведённую водой акварельную голубую краску и напоминала ту лёгкую, нежную и полупрозрачную ткань, которую чаще всего можно было увидеть на картинах. По столбам беседки вился дикий виноград и цветы, и Кирштейн приостановился, дотрагиваясь до распустившегося бутона. Впервые он поймал себя на мысли о том, что, скорее всего, сама беседка и эти вьющиеся по столбам цветы понравились Армину, если бы он тут был. Оглянувшись, чтобы убедиться в том, что в саду никого кроме него нет, он поспешно сорвал небольшой цветок, убирая его к себе в карман. Конечно же, Кирштейн понимал, что вечером, когда они приедут назад в деревню, это маленькое творение природы будет выглядеть потрёпанно и не так красиво, но Арлерт в любом случае любил цветы в любых их проявлениях. И, словно в завершение всех его мыслей, взгляд упал на кустик диких маленьких ромашек рядом с беседкой. А через некоторое время служанка (тоже пожилая женщина) принесла ему чай на подносе. Благо искать его долго не пришлось, потому что она направилась прямиком к беседке. Видимо, Жан был не первым гостем, который остался под впечатлением именно от неё. С собой она принесла накрахмаленную белоснежную скатерть, которую расстелила на небольшом столике, и после этого принялась поспешно расставлять по столу такой же миниатюрный, как и сам стол, чайник, лежащее на небольшом блюдечке сливочное масло, нож к нему, нарезанные куски хлеба, чашечку для чая (тоже маленькую и, судя по совпадающим узорам на посуде, из того же комплекта) и небольшое блюдце с вареньем. Кирштейн наблюдал за её движениями с интересом. Не то чтобы Армин не кружил вокруг него в первые дни так же, как сейчас эта служанка, но завтракать в саду прекрасного поместья, в беседке, за накрахмаленной белоснежной скатертью, попивая чай из маленькой чашечки и откусывая свежеиспечённый хлеб с толсто намазанным сливочным маслом и с настолько щедрым слоем абрикосового джема, что он рискует растечься с хлеба по пальцам человека, который будет его держать… Это было чем-то совершенно другим, чем Жан насладился сполна, пока, сидя в саду, ждал пробуждения хозяина поместья.