beautiful stranger

В последующие дни Армин Жана практически не видел. Началось все с того, что на следующий день к нему на минуту заглянул все тот же мужчина, с которого все и началось — теперь он вновь торопливо попросил букет, отдал ему пару монет, которые за него полагались, а затем положил на прилавок ещё и повязанную шёлковой тонкой лентой свернутую бумагу. — Жан ведь с тобой живёт? — словно для того, чтобы успокоить самого себя, поинтересовался мужчина. — Со мной. — с недоумением ответил ему юноша, а затем, взглянув на лежащую на прилавке бумагу, спросил: — Это для него? — Да. Передай пожалуйста. — он кивнул, забрал у Армина букет и молча вышел. Письмо, сразу понял Арлерт. И явно написанное девушкой — когда он взял его, чтобы убрать с прилавка, то сразу почувствовал запах духов, которыми была пропитана бумага. Да и даже то, как была повязана лента — в этом явно чувствовался женский почерк. Слишком уж аккуратно и с изяществом. Впоследствии запах этих духов Армин улавливал ещё не раз — Кирштейн, казалось, пропах ими целиком. Даже когда он пару раз оставался ночевать у него и ходил в душ, по возвращению Арлерту все ещё мерещился тянущийся за ним, едва уловимый, сладковатый аромат. Впоследствие Армин уже задумывался, что вовсе не надо было тогда отдавать то злополучное письмо Жану. Потерять по дороге, случайно уронить в лужу, вообще спрятать — да что угодно. Но однако когда он тем вечером вернулся домой, то застал Кирштейна за работой. Тот расстелил огромный холст не самой качественной бумаги (какую только сумел отыскать в городе) на полу и ползал на коленях, то и дело линейкой что-то отмеряя или отмечая карандашом. — Тебе удобно хоть так по полу ползать? — невзначай поинтересовался Армин, с интересом наблюдая за работой архитектора. — Ну так себе. Пятьдесят на пятьдесят, — не поднимая взгляда, ответил ему Кирштейн и чуть нахмурился, приподнялся, взглянув на свой же чертёж со стороны, а затем вновь принялся что-то чертить. — Короче могло быть и лучше, но сойдёт. — Это ты о чертежах сейчас или о моем вопросе? — И о том, и о другом. — Тебе письмо кстати передали. Армин поднялся, положив на стол повязанную лентой бумагу, и заметил, как Жан наконец заинтересованно выпрямился, чуть прищурился, глядя на письмо, словно что-то пытаясь на нем разглядеть, а затем спросил, откладывая в сторону карандаш: — А от кого? — Ну я не уверен, конечно, но кажется от той девушки, про которую ты рассказывал. Или ты уже успел познакомиться с какой-то другой из города, но мне не рассказал. — Не беспокойся. Не успел. — Жан усмехнулся и наконец поднялся. Он неспешно отряхнул колени, на которых до этого ползал по полу вокруг своего чертежа. Все тело неприятно затекло после не самой удачной позы, однако юноша лишь слегка поморщился, сделал шаг к столу и наконец взял письмо, неторопливо развязав шёлковую ленту. В отличие от Армина он и не обратил внимание на то, что бумага пропитана духами. Жан лишь скользнул взглядом по письму, про себя отмечая, какой же витиеватый у Мэрри почерк. Издалека это, конечно, выглядело красиво, но Кирштейн к такому уж точно не привык, поэтому иногда ему оставалось только гадать, что крылось за красиво выведенными круглыми буквами — слово он никак понять не мог и лишь загадывал. — Вот это она навыводила тут буквы. — наконец со смешком ответил Кирштейн и отложил в сторону письмо, но затем, заметив заинтересованный взгляд Армина, кончиками пальцев пододвинул его к юноше: — Держи. Тебе интересно, наверное. — Спасибо. — кивнул ему в ответ Арлерт, однако по мере того, как он следил за реакций Жана, его интерес к письму постепенно угасал. Кирштейн не выразил практически ни единой эмоции — лишь в конце слегка усмехнулся, сверкнул глазами и уголки его губ поползли вверх, но он быстро успокоился. Поэтому Армин и не думал, что в письме будет хоть что-то интересное, однако сейчас, читая, он удивлённо взглянул на спокойного Кирштейна. Тот вновь с увлечённым видом согнулся над своим чертежом. — Ты поедешь? — наконец, отложив в сторону бумагу, спросил Армин, и Жан после его вопроса поднял взгляд. — Ну почему бы и нет. — он лишь слегка пожал плечами. — Тем более у них в поместье красиво. На тот момент Армин ещё не знал, что это красивое поместье увлечет Кирштейна настолько, что он практически перестарки появляться дома. Нет, в первые дни юноша ещё заходил в цветочную лавку, а в городе появлялся для того, чтобы купить что-то нужное для работы. Но потом дом у Арлерта вновь опустел. Жан лишь один раз появился дома чуть ли не под полночь, умылся, отоспался и уехал в обед. С тех пор Армин его не видел. И в свой единственный выходной, ближе к вечеру, сидя с друзьями за домом, он принялся возмущаться, хотя знал, что ни Энни, ни Эрен его не поймут. Леонхарт была рада тому, что никто ей в эти дни не надоедал и она могла спокойно делать свои дела, а ещё не готовить на один весьма прожорливый рот, поселившийся в доме у Армина. Йегер же был рад тому, что больше не видел высокого юношу за забором то у Армина, то у Энни, и уж тем более с ним не разговаривал. — Так я не пойму — что именно тебя не устраивает в том, что он не дома? — поинтересовалась Энни. Она вообще редко видела, чтобы хоть что-то могло вывести её спокойного брата на эмоции, однако если же такое случалось, то этому должно было найтись объяснение. Армин на секунду замолчал. Действительно — а что же его не устраивает?.. Он не мог объяснить это словами ни Эрену, ни Энни. Юноша ещё и сам не понимал, почему же его так будоражит отсутсвие Жана в доме. — Да просто я привык к тому, что он у меня всю работу по дому делает, а тут раз — и все. — вдруг выдал Арлерт. Однако не следущий день, когда Энни пришла к нему и сделала практически всю работу по дому, выяснилось, что причина крылась далеко не в этом. Армину ничуть не полегчало. А в тот же вечер ему пришло письмо, в котором Жан писал, что дома не появится ещё как минимум «дня два, может больше, но точно не меньше». Уехал на охоту. Чуть позже у калитки его окликнула одна из местных деревенских девушек. Сначала Арлерт удивился — такое, на самом деле, случалось не так уж и часто, да и девушка была не из этого конца деревни. Со своими соседками его возраста он общался очень даже хорошо, но с людьми с того края деревни, где жила эта девушка, он виделся редко. — А куда Жан пропал? — наконец, после нескольких вопросов, заданных чисто из вежливости, она наконец заговорила по делу. — Жан ваш на охоте сейчас. — неожиданно Арлерт цыкнул, а потом, поджав губы, ответил: — Вернётся дня через два. — и, не дождавшись ответа, он хлопнул калиткой и направился в дом. «Вот ведь пристали ко мне все со своим Жаном» Армин и сам не понимал, почему вдруг нагрубил девушке из-за того, что она просто спросила у него, куда же делся Кирштейн. И почему он был так зол на юношу, который, по сути, ему ничего и не сделал — просто жил в своё удовольствие. И где-то в глубине души Арлерт понимал, что злиться на Жана за это действительно глупо. Во-первых, он ему не больше, чем просто юноша, который взял его к себе пожить, и все, что для него все это время делал Жан — это всего-то жест благодарности с его стороны. Во-вторых, Кирштейн всё-равно когда-то вернётся домой. Однако какая-то непонятная теснившаяся грудь обида все равно одерживала верх, и Армин догадывался, что дело тут совсем не в том, что больше никто не делал домашние дела за Кирштейна. Дело было в том, что без Жана дом опустел. Кирштейна, однако, никакие душевные муки не терзали — все эти дни пронеслись для него одном сплошным ярким моментом. Сначала он большую часть проводил в поместье, работая там над чертежами, и в той комнате, где по полу были расстелены исчерченные бумаги, буквально поселилась Мэрри. Она же заботилась о том, чтобы архитектор не помер от голода — постоянно просила служанок принести ему то чай, то ещё чего-то, потому что сам Жан о еде в процессе работы совершенно забывал. А в свободное время он гулял с ней в саду. Со временем, казалось, девушка привыкла к его манере общения. Сначала могло показаться, что она и смущаться его перестала. Да Кирштейн и сам было в этом поверил, но потом понял, что девушка лишь напускает вид — она все также могла краснеть от любого его движения. Единственное, что изменилась — теперь она общалась с ним, а не старалась избегать, как при первом дне из знакомства. Она ездила с ним в город за покупками, она приезжала с ним обратно, она гуляла с ним по саду, сидела с ним в комнате, когда он ползал над чертежами, она первой желала ему доброго утра и последней — спокойной ночи. Мэрри его и на охоту пригласила, благо только стрелять из ружья учила не она, а её отец. Девушка ещё и упрашивала его остаться после охоты у них в поместье, но Кирштейн был непреклонен. Он уже собрал все свои чертежи и вышел во двор, чтобы взглядом высмотреть карету. Юноша чувствовал, как с ног до головы пропах землей, свежестью леса и птичьими перьями. Просто в карете Жан ехал как раз рядом с мешком с пристреленной птицей, и от такого соседства его выворачивало всю дорогу. Не в прямом смысле выворачивало, но Кирштейн все пытался её от себя отодвинуть. К этому примешивался ещё и запах духов Мэрри. Об этом Жан узнал только от Арлерта. Сначала он и вовсе не заметил, что приехал к недовольному юноше — ещё бы, сразу же бросил в доме все свои чертежи и направился в душ. — Ты вроде как искупался, а духами этими от тебя за версту несёт. — подметил Армин, когда Кирштейн зашёл в дом, застёгивая на себе чистую, выстиранную льняную рубашку бежевого цвета. Только сейчас он заметил, что кожа его начала контрастировать с оттенком рубашки — стала уходить в более карамельный, загоревший оттенок, прямо как у других жителей деревни. — Да? — недовольно отозвался Кирштейн и несколько раз вдохнул воздух, словно пытаясь почуять духи: — Кошмар какой-то. Ненавижу их, не хватало ещё и вонять ими. — Ненавидишь? — удивлённо переспросил у него Арлерт. Вот уж чего он точно не ожидал услышать от Жана. — Ага. Вот уж в чем у Мэрри нет вкуса, так это в духах. — кивнул юноша. — Запах ужасный просто. Армин не мог, как Жан, сказать о том, что духи ужасно пахнут, но абсолютно точно знал, что этот запах теперь для него навсегда ассоциируется с такой долгой разлукой с Кирштейном. И, словно в заключение к его рассуждениям, Жан буркнул себе под нос: — Скорее бы выветрились уже. И действительно. Скорее бы. Следующие несколько дней Жан провёл дома (если это, конечно, можно было назвать его домом) и, казалось, все вернулось на свои законные места. Разве что Кирштейн толком ничего не делал по дому, лишь ползал над своими чертежами, но в целом все было также, как и раньше — он вновь пропадал у Энни во дворе, ругался с заглядывающим в эту часть деревни Эреном, а по вечерам вновь сидел с Армином на пороге. Только теперь Арлерт мог ещё крутиться вокруг его чертежей и иногда просил объяснить, что же такое Жан начертил. Казалось, Кирштейн не вспоминал ни о Треворе, ни о Мэрри. Ну, в той мере, в какой можно было о них не вспоминать, проводя целые дни над чертежами, которые были заказаны ими. Однако Жан о них практически не говорил, и Армин уже было собирался спокойно вдохнуть, когда на третий день к ним вновь зашёл тот самый мужчина, и юноша замер. — Мне как обычно те цветы. — и вновь он куда-то торопился. — И вот, письмо для Жана. — Хорошо. — Армин лишь кивнул, глядя на перевязанную лентой бумагу на прилавке. Он нагнулся, чтобы взять нужные цветы (теперь Арлерт понимал, что они наверняка для Мэрри. Кажется, Жан как-то проронил, что у них во всех вазах всё время стоят цветы, но не те, которые росли в саду). Только не еще одно письмо. Однако когда мужчина ушёл, оставив деньги за букет и парочку лишних монет (видимо за то, что Армину не по своей воле приходится работать посыльным и передавать Жану письма), Арлерт внимательно взглянул на письмо. В этот раз в нем было что-то другое — и в том, как была повязана лента, и в том, как оно было сложено. А когда Армин понял, что не чувствует того самого запаха духов, то тут же стало ясно — письмо не от Мэрри. Вечером выяснилось, что это действительно так. — Помнишь ты надо мной тогда посмеялся и сказал, что лучше с дочкой его сильно не водиться, иначе влюбится и отцу скажет? — дочитав письмо, произнёс Жан и слегка изогнул одну бровь, глядя на Армина. Тот испуганно вздохнул и упёрся руками в поверхность стола. — Неужели влюбилась все-таки? — пролепетал он и окинул взглядом довольно ухмыляющегося Кирштейна. Только бы «нет», только бы «нет»… — Ага. — юноша с усмешкой закатил глаза. — Влюбилась, да ещё как. Не понял, правда, за какие такие заслуги. — Не прибедняйся, Жан. Не удивительно, что она в тебя влюбилась. Есть за что. — со вздохом ответил ему Армин, глядя то на письмо в руках у сожителя, то на него самого. Бровь Кирштейна после слов Арлерта удивлённо вытянулась. — Ну наверное и правда есть за что. — произнёс он, а затем произнёс с слабо скрываемым интересом: — А ты то что? — А что я? — Армин на секунду смутился, глядя на Жана. Светло-карие глаза, больше напоминающие по цвету лесные орехи, смотрели на него неотрывно и без всякого смущения, но Арлерт таких взглядов выдержать не мог. Он повернулся в сторону, взглянув в окно с таким видом, словно для него было жизненно необходимо взглянуть на тянущиеся к солнцу яблони. — Так всё-таки что делать-то теперь будешь? — спустя пару секунд заговорил Армин, справившись со смущением и стараясь перевести разговор. — Мне, как раз-таки, ничего делать и не надо. — Кирштейн лишь слегка пожал плечами. — Это как это так? — удивленно нахмурился Арлерт. Слова Жана совсем выбили его из колеи. — Ну вот так. Тревор мне написал, что его дочка влюблена в меня по самые уши, что даже вчера, что ли, сказала, что была бы не против видеть меня в мужьях, и поэтому он попросил, чтобы я пока что не появлялся в поместье. Только когда чертежи доделаю, тогда ему сообщу, мы с ним встретимся и он со мной расплатится. А сейчас, чтобы Мэрри, упаси господь, ещё больше в меня не втрескалась, попросил к ним не приезжать и всеми правдами и неправдами её убедить в том, что я действительно не смогу к ней приехать. Ну, чтобы я написал письмо ей и сказал, что, мол, так и так, прости, но в ближайшее время я не приеду. Ещё написал, что я неплохой юноша и могу к нему приезжать, если захочу, когда Мэрри не будет, ну или когда она уже выйдет замуж и про меня забудет. — с ухмылкой произнёс он. — Так что мне, кроме письма, больше ничего делать и не надо. А ты уже что понапридумывал? — с довольной усмешкой поинтересовался Жан, видя, как Армин облегченно вздыхает. И что он так разволновался-то? Вроде как не в него дочь богатого мужчины влюбилась и увидела в нем своего будущего мужа. — Я подумал, что там уже про свадьбу дело идёт. — пролепетал Арлерт, чем вызвал у юноши смех. — Господи, Армин, ты серьезно что ли? Ты меня видел? Какая мне свадьба? У меня каких-то более-менее серьёзных отношений-то почти не было, а ты тут про свадьбу уже придумал. Нет, не в мои года. — он отмахнулся ладонью. — Уж точно не в ближайшие лет десять, а там уж посмотрим. Тем более я ей вообще уж точно не партия. Тревор думает, что я иностранец. Ну хотя он прав, конечно, но все-таки — я так понял, что у вас тут иностранцев не настолько любят, чтобы за них дочерей выдавать. А ещё и то, что я в деревне живу. — Не велика проблема в том, что ты живешь в деревне. Ты ведь архитектор очень талантливый и у нас можешь быстро прославиться. А уж после поместья для Мэрри — тем более. — Нет, Армин, у меня никакой свадьбы в планах нет. — Жан со смешком вздохнул. — Я, вообще-то, хочу вернуться к себе домой. А она и правда пускай подыщет себе кого-то более подходящего, чем я. В тот момент Арлерту хотелось от души поблагодарить Тревора и пожать ему руку, хотя они с мужчиной не были знакомы и даже не знали, как из них кто выглядит. Любой другой на его месте уже бы поспешил свести дочку с таким женихом. Во-первых, архитекторы всегда богаты, и то, что Жан сейчас живёт в деревне, для многих ничего бы не значило. Во-вторых, нельзя было отрицать, что Кирштейн очень даже красив, и Армин и вправду считал, что в него тяжело не влюбиться. В этом он Мэрри понимал, потому что знал, как может себя вести Жан. У него сама по себе заигрывающая манера общения — иной раз юноша может сказать такое, что даже Энни, которая его постоянно прогоняла, могла удивлённо замереть. Что уж говорить про слабую здоровьем девушку, которая наверняка не так уж много общалась с мужчинами? Конечно для неё не составило труда влюбиться в высокого, стройного и красивого молодого архитектора. И конечно же Арлерт был впервые благодарен Жану за его беспечность и за то, что он, кажется, не был способен испытывать к девушкам вокруг что-то иное, нежели интерес. Тем более он сейчас сам проронил, что у него никогда не было ничего особо серьёзного. Армин никогда этого не одобрял — он просто не до конца понимал, как Кирштейн может так легко, без всякого зазрения совести, разбивать девичьи сердца. Но с красивыми юношами всегда так было, есть и будет — сколько красивых юнош на свете, столько и разбитых ими сердец. Теперь же Армин, к своему стыду, впервые порадовался тому, что Кирштейн бросил очередную девушку, только в этот раз по просьбе его отца. А ещё Арлерт поймал себя на мысли о том, что, наверное, такой чувствительной девушке, как Мэрри, которая способна влюбиться в юношу за такой краткий срок, было бы просто невыносимо жить с таким женихом, как Жан. Он, конечно, красив, но уж больно у него ледяное сердце и не менее ледяные чувства. К этому выводу Армин пришёл ещё после той фотографии и истории про несостоявшееся свидание. Юноша до сих пор помнил, как спокойно, без всякого сожаления, рассказывал об этом Жан. И поэтому теперь Арлерт был убеждён в том, что сам по себе Жан хороший, но ничего серьёзного с ним никто никогда не построит — кажется, юноша был рождён, чтобы разбивать сердца людей вокруг своей красотой и ни капли из-за этого не переживать. После этого письма история с Мэрри закончилась. Жан лишь написал ей, что сейчас слишком занят работой и им лучше не встречаться. Он еще, посмеиваясь, сказал Армину, что надо упомянуть, что она отвлекает его своей красотой, но Армин взглянул на него с таким укором, что Кирштейн виновато поднял руки вверх. Потом им пришло лишь одно письмо — девушка написала, что не будет его тревожить, но если он вдруг передумает, то может писать ей или приезжать к ним в поместье. Снова закипела их простая привычная жизнь. Энни выпроваживала Кирштейна со двора, говоря, чтобы он ушёл с глаз её долой и шёл возиться со своими чертежами, Эрен в свою очередь возмущался тому, как Жан заходит в дом Леонхартов так, словно живёт там уже давно. Жан действительно уже без всякого зазрения совести мог среди дня зайти в дом к Энни, где и мать девушки, и шугливые дети, к нему привыкли — с ним здоровались так, словно он был членом семьи. До этого так спокойно в дом пускали только Армина, и то потому что он приходил к тёте и к сестре. Жану же никто из них родственником не приходился, но вёл он себя так, словно состоял с ними в кровном родстве. — Я всю жизнь в этой деревне живу и ни разу ещё в дом к Энни не заходил без спроса, а это чучело огородное шастает так, словно он там живёт. — однажды буркнул Йегер Армину, когда они вечером встретились посреди улицы. — И Энни ему уже даже ничего не говорит. — Ну потому и не говорит, что он разрешения у них не спрашивает. — Арлерт с улыбкой пожал плечами: — Ты просто Энни боишься, а он нет. — Да ничего я её не боюсь! — возмутился Эрен, но тут же замолк. Ну, по правде сказать, немного боялся. Да кто у них в деревне не боялся хмурую дочку Леонхартов? Уж то, как она выпроваживала особенно навязчивых женихов, запомнили все. Наверное поэтому Эрен сейчас был так возмущён тем, что Жан без всяких последствий целыми днями торчал у неё во дворе и спокойно заходил к ним в дом. Об этом знал даже отчим Энни, но лишь отмахнулся. Жана он видел только издалека, у себя в доме никогда не видел и слышал о том, что он у них подозрительно часто бывает, лишь от соседей. Жан, казалось, практически и не вспоминал о тех днях, которые провёл в поместье и на природе с Тревором и Мэрри. Он мог по несколько часов не разгибаясь сидеть над чертежами, потом уходить к Энни, там переругиваться с Эреном и под вечер уходить обратно к Арлерту. Кирштейн даже смог привыкнуть к тому, что нужно вставать рано утром, чуть ли не вместе с Армином, чтобы кормить кур, а иначе пришлось бы выслушивали от белокурого хозяина дома за то, что куры выбрались за пределы заднего двора и перемяли и общипали все грядки. А ещё нужно было не забывать закрывать задний дворик вечером, чтобы куры не выходили за калитку. Однако выслушивать от Армина все-таки приходилось. Однажды утром Жан проснулся от того, что Армин, зайдя на кухню, недовольно крикнул: — Жан, ты что, забыл вчера калитку закрыть?! Кирштейн недовольно поморщился и, перевернувшись на другой бок, недовольно и достаточно громко, насколько мог сказать спросонья, ответил: — Ничего я не забывал… — А почему тогда куры по всему двору бегают? Я же вчера весь вечер с грядками возился, а они теперь там все перетопчут. Иди их лови теперь и корми, пока они всю землю не перерыли. — Ты смеёшься что ли? Дай поспать хоть немного, ничего с твоими грядками не случится. — недовольно пролепетал Кирштейн, не открывая глаза. — Жан! Быстро! — Да не ори, встаю я уже. Арлерт слышал, как юноша недовольно цыкнул и зашевелился на кровати. Жан приподнялся, усевшись на краю, и недовольно взглянул в окно. Солнце только начало вставать, а его уже будят, чтобы кур ловить. И как вообще так вышло, что калитка оказалась открытой? Он точно помнил, что закрывал её. И такое случалось ещё несколько раз, из-за чего в доме у Арлерта чуть было не произошла ссора. Жан упорно доказывал, что он на ночь закрывал калитку, и ни он, ни Армин не понимали, как же под утро выходит так, что она оказывается открытой, а куры бродят по двору. — Ты думаешь мне самому не надоело их каждое утро вылавливать? — Ну видимо не надоело, раз ты всё их закрыть не можешь. — буркнул Армин, видя общипанные цветы, растущие у забора. — Да закрываю я их! — Жан, цыкнув, закатил глаза и следом скрестил руки на груди. — И как же они выходят? Куры что, сами научились калитку открывать? — Да я откуда знаю? Может вон Эрен вообще по утрам приходит и её открывает, уж этому дураку точно не лень будет от своего этого крайнего угла сюда переть, чтобы калитку у нас открыть и заставить меня днём лишний раз за курами побегать. — Жан, помилуй. — Армин вздохнул. — Вот уж в чем, а в этом Эрена обвинять не надо, как бы вы с ним не ругались. У него своих дел полно. — Уж поверь, он если захочет, то на такое время выделит. — отмахнулся Кирштейн. — Ну вот будешь теперь у курятника на заднем дворе ночью сторожить, чтоб Эрен вдруг не пришёл к нам калитку открывать. — со смешком ответил ему Армин. После этого он, казалось, уже смирился с тем, что касательно кур Кирштейн забывчив. Иногда он калитку закрывал, а иногда они просыпались от того, что по порогу заострёнными коготками стучали курицы. Армин уже понял, что ругаться на Жана за это бесполезно. Казалось, прошёл месяц с тех пор, как Кирштейн в последний раз бывал у Мэрри и Тревора. Жан всё так же возился с чертежом, и Армин все чаще слышал от него, что лучше бы он возился со всем этим на каком-то компьютере. Когда юноша попросил объяснить, что это такое, Жан лишь отмахнулся и сказал, что он всё равно не поймёт. А потом, спустя пару дней, вернувшись с работы, Арлерт зашёл на кухню и к своему удивлению застал там Жана. Он уже было думал, что ему снова придётся идти к Леонхартам и уводить его оттуда, но сожитель работал над чертежом, который с каждым разом становился все понятнее Армину. По крайней мере теперь он уже понимал, что же будет представлять из себя будущее поместье. Однако сейчас юноше было немного не до этого. — Я сегодня от городских слышал, что в соседнем городе видели ту ведьму, к которой я обещал тебя свозить. Сказали, что она или через пару дней, или через недельку будет по соседним деревням ездить и где-нибудь рядом с нами остановится на денёк или два.