These Wild Things

Энн потерялась. Это, конечно, один из вариантов, но не тот, который ей нравится. Слово «потерялась» подразумевает отправную точку, место, откуда вы заблудились. Откуда можно найти дорогу назад. Насколько Энн могла судить, ее «отправной точкой» была грязная лужа, на которой она поскользнулась, прежде чем упасть с обрыва. Потерянность даже не отражает того, как сильно она влипла. Она выругалась, когда один из множества листьев, оказавшихся на уровне глаз, в тысячный раз за сегодня ударил ее по лицу. Обычно она была бы более осторожна со словами, которые выходят из ее рта, но она уверена, что даже ее мать позволила бы ей это, учитывая обстоятельства. Одна в лесистой местности, которая, кажется, тянется на многие мили, без каких-либо припасов, кроме содержимого рюкзака, основательно залитого водой и покрытого грязью, сотового телефона с половиной заряда батареи, без возможности зарядки и без обслуживания, и старой, теперь уже совершенно бесполезной, коробки, из-за которой она застряла здесь в первый раз. Да, думает она, ее мать позволит ей это, только на этот раз. Даже если бы она этого не сделала, она уверена, что Саша бы это поощрила. Энн спускается с очередного каменистого холма и застревает ногой в такой глубокой грязевой луже, что, если бы она оставалась совершенно неподвижной, она бы проглотила ее целиком. Из ее горла вырывается очередная порция проклятий, и к тому времени, когда ей удается вытащить ногу — теперь уже без обуви — она слишком устала, чтобы беспокоиться об этом. Дни здесь кажутся длиннее, чем Энн когда-либо ощущала. Каждое утро начинается с восхода солнца и криков птиц, которые она слышит, но никак не может найти. Ее пустой, урчащий желудок просит любого облегчения, которое она может в него запихнуть. Первые пару дней она пыталась есть листья, но не смогла удержать их в желудке. К счастью, ни одна вода, которую она нашла, не дала подобных результатов. Она подумывала о светящихся грибах, которые заметила на лесной подстилке, но в итоге решила, что если листья — это плохо, то тогда то, что активно излучает свет, наверное, еще хуже. Она застряла в лесу на протяжении пяти дней, но так и не нашла ничего похожего на цивилизацию. Однако то, что она выяснила, окончательно убедило ее в одном: Она больше не в Канзасе. Или, как она предположила, в Лос-Анджелесе. Деревья, кусты, цветы и прочая растительность смутно напоминали те, что были у нее дома, но почти все они были больше. И более опасными. Она даже видела некоторые, которые, казалось, двигались сами по себе, словно какой-то разгневанный бог сошел с небес и решил наделить их разумом только для того, чтобы оставить их торчать корнями в одном месте. Те немногие животные, которых она встречала, были… неправильными. Богомол по крайней мере вдвое больше ее, пара жуков, которые были пятнистыми, как скот, паук с рогами, который лаял на нее, как собака. Это была не Земля, по крайней мере, не то место на Земле, о котором она когда-либо слышала. Казалось, что бы ни сделала эта дурацкая шкатулка с ярким светом, она отправила ее в полет в другое измерение, или, по крайней мере, в нечто подобное. Она уверена, что Марси знала бы конкретные детали. Если бы она была поблизости, чтобы спросить. Что-то похожее на страх колючками впивается в основание черепа Энн, и она отступает за большое дерево, сопротивляясь желанию задрать заднюю часть рубашки, как будто это может как-то защитить ее от того, что, как она уверена, наблюдает за ней. Последние несколько дней научили ее тому, что ее интуиция удивительно живуча. Оно знает, когда бежать, где прятаться, от каких существ можно отбиться, а каких лучше не трогать. Если бы вы спросили ее неделю назад, сможет ли она выжить в дикой природе, она бы со смехом ответила «нет». Энн была городской девушкой. Сейчас, напряженно прислушиваясь к звукам, доносящимся сквозь кустарник, она задается вопросом, существуют ли вообще такие понятия, как «городские» и «деревенские» люди. А если и существуют, то имеет ли это значение? Будет ли ей лучше, если она будет знать, как разжечь огонь или какие растения съедобны, а какие нет? Это место — не дом, хотя что-то и выглядит смутно похожим, многие вещи все равно отличаются. Тут, где-то справа, она услышала тихий, почти мяукающий звук. Как будто чья-то домашняя кошка вырвалась на свободу и умудрилась застрять на дереве. Энн хмурится и, вопреки здравому смыслу, осторожно пробирается сквозь подлесок. Земля словно расчищается перед ней. Листья и травинки убираются с дороги, так что ее шаги становятся такими же тихими, как ветер, шелестящий в деревьях наверху. Впереди в спутанной массе что-то есть. Какая-то ловушка. От волнения у Энн закололо в животе. Ловушки означают охотников. Охотники означают людей. Люди означают цивилизацию. Цивилизация означает… — «Еда». Слово шипит из ее горла, гораздо более хриплое и гравийное, чем предполагалось, и маленькая тварь в ловушке, которая отчаянно извивалась, пытаясь освободиться, замирает. Энн втягивает воздух и замирает. Это какая-то сеть, и сквозь щели в ее конструкции Энн различает то, что похоже на густой темный мех. Пара ушей, которые мотаются туда-сюда, поворачиваясь в разные стороны, словно что-то ищут. Энн нахмурилась: неужели это то, о чем она думает? Она почти сделала еще один шаг вперед, но потом одумалась. Ее нутро все еще напряжено. Все еще дрожит от эмоций, похожих на страх. Что-то еще находится рядом. Конечно, на другой стороне маленького углубления, в котором она оказалась, листва расступается. Сквозь нее пробирается длинная, веретенообразная нога, которую она узнает, хотя и смутно. Это богомол, но этот больше, чем предыдущий, которого она видела. Он красный, а не зеленый, и глаза у него тошнотворного фиолетового оттенка. Маленький меховой комочек в сети испуганно мяукнул, отступая назад к границам своей веревочной тюрьмы. Он словно кричит, отчаянно взывая о помощи, которая не приходит. У богомола дрожат усики, и он поднимает одну из своих больших клешней к небу. Энн здесь всего несколько дней, а она уже знает, что будет дальше. Хищник встретится с добычей. Коготь опускается, и существо делает рывок вправо, едва избежав места, на котором мгновение назад осталось бы только кровавое пятно на лесной подстилке. Коготь богомола разрывает сеть, как нож масло, и он тянет ее, раздраженно шипя. Энн видит свой шанс и использует его. Она хватает тварь. Руки скользят по веревкам, обвиваются вокруг маленького мягкого тела и притягивают его ближе, уходя от второго удара, направленного на ее голову. Он немного промахивается, задевая ее волосы и оставляя пару матовых клочьев позади, пока она отпрыгивает в другую сторону. Она не знает зачем это делает, ведь умнее было бы уползти, пока богомол отвлекся на убийство. Идет по следам из ловушек какого-то охотника, в надежде, что сможет найти лагерь или цивилизацию. Но то же самое нутро, которое подсказывало ей, где и когда прятаться, говорило , что нужно вытащить оттуда бедняжку. Как будто это было важно, каким-то образом. Она слышит, как богомол проносится по лесу позади нее, выкорчевывая деревья и растения на своем пути, пока Энн изо всех сил пытается пробраться через них. Ее только что босая нога зацепилась за пару острых веток, сучьев, колючек, камней и тому подобное. Кожа разрывается, но она изо всех сил старается не обращать на это внимания. Она не может позволить себе замедлиться. Маленькое тело, притянутое к ее груди, немного извивается, пока его голова не высовывается рядом с ее собственной. У нее не хватает времени, чтобы посмотреть вниз и разглядеть его, но он издает еще один звук, который напоминает ей о кошке ее детства. Энн огибает большое дерево, похожее на секвойю, если верить ее памяти, и оказывается лицом к лицу с отвесной каменной стеной. Скала высотой с небоскреб, которая так тщательно покрыта лианами и листвой, что ее почти не было видно, пока она не оказалась у нее. Еще одно ругательство — ладно, теперь это уже становилось чрезмерным — и она поворачивается, чтобы выбрать другой путь, только для того, чтобы взглянуть на пронзительный фиолетовый цвет, пробивающийся сквозь растения. Ее нутро пытается выпрыгнуть из горла. Она заревела в отчаянии. Действительно, пять дней в пути, и ее убивают за попытку спасти кошку? Что ж, это было лучше, чем ожидалось, полагает она. Малыш на ее руках снова заплакал. Жалостливый звук, который был бы почти успокаивающим, в смысле «я тоже», если бы не был таким чертовски громким. Подождите. Почему он громкий? Энн оглядывается по сторонам, сканируя взглядом скалы, и находит трещину в стене, едва ли достаточно широкую, чтобы пролезть в нее, если очень постараться, но за которой зияет непроглядная тьма. Богомол все ближе, приближается к ним с ослепительной скоростью. Энн произносит последнее проклятие и протискивается сквозь нее, не обращая внимания на то, как камень задевает и рвется о ее кожу. Она скручивает плечи, руки и голову так, чтобы ее тело приняло на себя основной ущерб, а ее маленький сверток остался невредим. Богомол врезается в скалу как раз в тот момент, когда Энн, наконец, делает последний рывок. Земля болит от столкновения с ней. Болит все. Стена утеса сотрясается. Богомол кричит. Бедное маленькое существо на руках у Энн плачет. И все, что Энн может сделать, это свернуться в клубок, прижаться к стене и молиться богу, который, она уверена, не наблюдает за происходящим, чтобы все это поскорее закончилось. ~ В конце концов, богомол прекращает свои попытки. Его намерение пролезть через трещину в стене пещеры ослабевают, и после примерно двадцати минут бесплодных усилий он топает прочь. Раздраженно стрекоча, он отправляется на поиски другой возможной добычи. Проходит еще около пяти минут, прежде чем Энн перестает дрожать. Еще пять — прежде чем она смогла разогнуть конечности. Еще через две минуты маленькая, маленькая влажная штучка прижимается к подбородку, и она отводит глаза в сторону. Ее лицо мокрое. Она не уверена, когда начала плакать, но поток слез трудно остановить, почти невозможно. Маленькая шершавая мокрая тварь лакает влагу и тихонько мяукает, пока дыхание Энн изо всех сил пытается выровняться. Оно определенно похоже на кошку. Знакомая форма лица, маленький, изогнутый рот, маленький розовый носик, который фыркает, прежде чем маленький розовый язычок высунется и снова лизнет ее лицо. Он мяукает, смущаясь, и качает головой в сторону. Энн смеется. Звук грубый, влажный и измученный. — Привет, дружок... — шепчет она, получая в ответ еще одно мяуканье. Он снова лижет ее, и одна из ее дрожащих рук разжимается, чтобы начать чесать ему за ушами. Псевдоуши. Она быстро понимает, что это просто пучки меха удобной формы и расположения. Странно. В любом случае, Домино… Нет. Не Домино, — качает она головой. Конечно, он имеет поразительное сходство, но это не кот ее детства. Он не может заменить… Ну… Сердце Энн замирает в груди. Домино… Домино-2 прижимается к ней, выгибаясь под ее подбородком и издавая мягкий, урчащий звук, который она узнает почти сразу. Еще немного напряжения вытекает из ее костей. Она оглядывается вокруг. Пещера, в которой они оказались, большая, но не слишком. Отсюда, рядом со входом, Энн может видеть ее заднюю часть. Места, где вода и ветер выветрили камень, вырезав пространство, достаточное для квартиры с двумя или тремя спальнями. Потолок, однако, высок, и Энн уверена, что не один из курганов на нем скрывает летучую мышь. Если бы она была одна, она бы взяла камень и проверила это, но маленький комочек тепла в ее руках держит ее в ловушке. Она остается неподвижной, пока мурлыканье Домино 2 выравнивается в нечто почти ритмичное. Успокаивает. Ее глаза становятся тяжелыми. Прошло очень много времени с тех пор, как она была в месте, где можно отдохнуть. Последний раз ей удалось выспаться… Она нахмурила брови. Спала ли она с тех пор, как попала сюда? Эта мысль несколько пугает. Она работает на износ. Энн качает головой и, осторожно удерживая Домино 2 одной рукой, другой достает свою сумку. Энн достает телефон и щурится на треснувший, едва функционирующий экран. Он сильно пострадал во время падения с обрыва, не так сильно, как некоторые другие вещи, но все же. Время мигает, почти издевательски. Четыре часа дня, вторник, девятое июня. Пятнадцать процентов батареи. Энн застонала. Домино 2 мяукает на ее беспокойство. — «Извини». Она усаживается обратно. Затем, осторожно, чтобы не порезать большой палец о разбитый экран, Энн разблокирует телефон и устанавливает таймер, прежде чем выключить его. Один час. Небольшой сон пойдет ей на пользу. Может быть, тогда она не будет выпрыгивать из кустов перед опасными хищниками в попытках спасти маленьких существ, поразительно похожих на тех, что живут дома. Да. Может тогда. ~ Что-то прижимается к ее лицу. Лижет маленьким шершавым языком ее брови и под глазами. Энн стонет и бьет по нему рукой, надеясь, что это заставит ее глупую кошку оставить ее в покое. Домино мяукает и возвращается к ней. На этот раз слегка прикусывая место между бровями. Не настолько сильно, чтобы прорвать кожу, но достаточно, чтобы донести мысль. — «Еще пять минут…» Домино еще раз хмыкает, прежде чем сильно укусить. — «Гах!» Энн садится. Быстро. Сбрасывая бедную кошку с лица и отправляя ее катиться прочь, как переросшее, очень громкая перекати-поле. Ее голова раскалывается. Энн моргает. Сильно сжимает веки, а затем разлепляет их несколько раз. Пока ее зрение не перестанет пытаться превратить пещеру перед ней в подобие ее детской спальни, а маленькое существо, смотрящее на нее сверху, не перестанет дико метаться туда-сюда между Домино и… Домино-2. Хм, может, ей стоило придумать более креативное имя. Точка за ее глазами пульсирует болью, и она снова зажмуривает их, потянувшись вверх, чтобы помассировать виски. Каждый дюйм ее кожи кажется сырым. Как будто кто-то тер ее до крови наждачной бумагой. Когда она снова открывает глаза, то видит пятна крови и открытые царапины на руках и ногах. Ее правая нога — кровавое, грязное месиво. С одной стороны торчит палка размером с карандаш. То, что осталось от носка, стало жестким и прилипло к коже так, что она сильно сомневается, что это ей на пользу. — «Черт.» Домино 2 мяукает, как бы соглашаясь. Энн смотрит на нее. Она смотрит на нее большими, умоляющими глазами. Энн смотрит, как она немного вышагивает взад-вперед, затем кланяется и переворачивается на спину, выпячивая живот. Ее мозг долго не может понять, что, черт возьми, это значит. В то же время она все отчетливее чувствует боль в суставах. Ощущение такое, будто она — аниматроник, отчаянно нуждающийся в хорошей смазке. Домино 2 снова жалобно мяукает. Еда — наконец произносит ее мозг, и Энн сглатывает очередной стон. Она решила спасти кошку, теперь ее обязанность — кормить ее. Она смотрит на свою ногу и вздрагивает. Ходить на ней нельзя. Вздохнув, она снова потянулась за сумкой, но остановилась. Разве она не поставила будильник перед тем, как заснуть? Забытый телефон лежит менее чем в футе от нее, экран повернут к полу. Еще до того, как она коснется кнопки включения, она знает, что обнаружит. Мертвым. Ее руки сжимаются. Единственное напоминание о доме исчезло. Внутри нее поднимается что-то похожее на тошноту. В груди появляется горькая боль. Не успевает она опомниться, как хромает к отверстию пещеры, не обращая внимания на колющую боль в ноге. Домино 2 пискнула, вскочила на свои шесть корявых маленьких ножек и повернулась, чтобы последовать за ней. Энн не совсем уверена, куда она идет, но это уже не имеет значения. Ничто уже не имеет значения. Что именно должна есть Домино 2? Учитывая, что она выглядит и звучит как кошка, а также ее острые зубы, впившиеся в ее надбровную дугу, она предполагает, что это какое-то хищное животное. В лучшем случае всеядный. В любом случае, мясо, вероятно, самый безопасный вариант. И, если оно съедобно для кошки, может быть, оно будет съедобно и для Энн? Детские шаги. Она может это сделать. Это все, что она может сделать сейчас. Выжить. Не так уж сложно разобраться, как развести огонь. Пещерные люди делали это. ~ Два дня спустя Энн все еще не придумала, как развести огонь, но, с другой стороны, она выяснила, чем питается Домино В основном жучками. По крайней мере, из всех маленьких существ, которых Энн насаживала на свое новое самодельное оружие, именно это ей нравилось больше всего. Она терпела сверчков, но Энн могла сказать, что они далеко не самая любимая ее пища. Домино 2 было удивительно легко читать. Ее уши (меховые хохолки, как угодно) поднимались, когда она была возбуждена, а ее маленькая мохнатая попка виляла, если она была чем-то особенно заинтересована. Уши опускались, когда она грустила, а глаза, которые, казалось, были постоянно расширены до такой степени, что создавалось впечатление, будто у нее на мордочке прикреплены глаза-гусли. Она действительно напоминала Энн ее любимую кошку. Это было почти пугающе, но в то же время приятно. Особенно с тех пор, как ее телефон перестал работать. Это давало ей возможность разобраться с чем-то, на чем можно сосредоточиться, а не на своем затруднительном положении. Если Домино 2 была голодна, они шли на охоту, даже если Энн еще не дошла до той стадии, когда она была настолько отчаянной, чтобы самой съесть хоть одного жука. Если Домино 2 было скучно, они играли, даже если Энн иногда чувствовала такую усталость, что ей было трудно оторвать голову от земли. Если Домино 2 уставала, они спали, даже если во сне Энн чаще всего снились одни и те же четыре разочарованных лица. Два взрослых. Смущенные, злые и испуганные. Они звали ее по имени, бесплодно разыскивая дочь, которая не возвращалась домой. Два по меньше. Такие же растерянные, такие же испуганные, но они не звали ее. Вместо этого они кричали о помощи. Кричали в ночь, но никто не приходил. Никто не мог прийти. Они были одни. Шли дни, и рана на ноге Энн, которую она отчаянно старалась держать в чистоте и прикрывать, начинала доставлять все больший дискомфорт, она жила по расписанию Домино 2. Она не знала, что еще делать. Ей больше нечего было делать. ~ Она нашла это в глубине своего испорченного дневника. Оно был плотно зажат между двумя страницами, как будто они свернулись вокруг него с намерением защитить. Фотография, сделанная фотоаппаратом Саши. Подарок ее матери в качестве извинения за то, что она третий год подряд пропускает шоу талантов. Фотография была попыткой Энн развеселить угрюмую блондинку. Это сработало, но ненадолго. Если не считать всего остального, это послужило хорошим напоминанием о том, что они трое есть друг у друга. У Саши где-то хранился оригинал, а Энн вскоре после этого сделала копии себе и Марси. С момента съемки прошло около двух месяцев, но Энн не могла отделаться от мысли, что это могло произойти совсем недавно. Волосы Саши стали едва ли на дюйм длиннее, а родители Марси сделали ее прическу короткой и послушной. Единственное, что мешало сделать этот снимок вчера, — это их чистая, ничем не испачканная одежда. Если они прошли через это — а это было «если», сказала себе Энн, — она не сомневалась, что у них дела обстоят не намного лучше, чем у нее. Саша была упряма, не говоря уже о безжалостности и находчивости. Если кто-то из них и собирался пройти через это, то только она. Марси, с другой стороны… Марси, вероятно, уже была мертва. Энн не нравилась эта мысль. Ей не нравилась эта реальность. Та, в которой неуклюжесть Марси настигла ее в самый неподходящий момент в мире, который намного превосходил их собственный. Ей это не нравилось, но эта мысль снова и снова прокручивалась в ее голове. Как ее падение с обрыва могло бы быть гораздо хуже, если бы она не приземлилась так, как приземлилась. А кому-то с гораздо худшим послужным списком, вероятно, не повезло бы так. Сколько тварей чуть не съели ее? Сколько Марси удавалось спастись, прежде чем ее ноги нащупали единственный корень в следующих двенадцати шагах, и то, что на нее надвигалось, получило удачный удар? Это заставило все у нее внутри перевернуться. Ее руки дрожали. Фотография перед ней дрожала так, что рассмотреть ее стало почти невозможно. Энн засунула ее обратно в смятые страницы испорченного блокнота и уткнулась лицом в колени. Вдалеке раздается мяуканье, но Энн не обращает на него внимания. Что она должна была делать, если Марси мертва? Черт, если бы Марси была жива? Что она должна была ей сказать? Сказать Саше? Если бы они вообще были здесь. А если бы их не было? Что бы она тогда сказала? Запертая одна в другом измерении, без дороги домой. Нет дороги домой. Ты виновата, — шипит голос в ее голове. Он отличается от того, который в ее нутре поддерживает ее жизнь. Этот — личный. Он громкий. Ты виновата. Надо было быть осторожнее. Надо было быть внимательнее. Должна была... Могла бы... Не стоило. Она не прикасалась к коробке несколько дней. Больше недели, в данный момент. Она лежала в ее сумке с того первого дня. Ей не нравится смотреть на нее. На то, что она сделала. Маленькое теплое тело прижимается к ее боку, и Энн осторожно поднимает голову с места, которое стало бесконечно привычным для ее коленей. Ее юбка теперь почти постоянно в мокрых пятнах от слез. Домино 2 смотрит на нее, большие глаза сосредоточены на ее лице, как будто она может каким-то образом прочитать его. Как будто она может понять эмоции потери, сожаления и страдания гораздо лучше, чем это мог бы сделать любой человек. Энн помнит не одну позднюю ночь, когда она, свернувшись калачиком на своей детской кровати, под взглядом маленькой темно-пушистой кошки, плакала из-за своих проблем, которые сейчас кажутся такими тривиальными. Почти глупыми. Кого волновало, что ее волосы никогда не будут лежать ровно для дня фотографии? Кому было дело до того, что в пятом классе Мэгги Тортон рассказала всем детям про ночник, с которым Энни до сих пор спала? Домино это не волновало, и это успокаивало.. Кого волнует, что маленькая девочка пропала, и ее больше никогда не увидят? Домино 2 обеспокоенно мяукает, когда очередная порция слез изо всех сил пытается скатиться по ее лицу. Она снова дрожит, и кошка прижимается к ней, как будто думает, что может как-то остановить это. Энн смеется надрывным горловым смехом, протягивая руки вниз, чтобы провести пальцами по шерсти. Белые пятна становятся все больше, она заметила это в последние несколько дней. Хотя большое пятно на груди осталось прежним. Это почти идеальное сердце, такое же, как у кошки ее детства. Домино 2 трепещет от внимания и пользуется случаем, чтобы забраться на колени Энн. Она позволяет ей это сделать, продолжая почесывать ее все время. В конце концов, Домино 2 устраивается так, как ей кажется удобным, и смотрит на нее большими пучеглазыми глазами, отчего ей хочется слегка потрясти ее. Просто чтобы посмотреть, не подпрыгнут ли они, как кажется, должны. Но она не делает этого. Просто продолжает гладить и чесать, когда три пары разных лап прижимаются к ее рубашке и начинают разминать ее. Она снова смеется, на этот раз немного менее плаксиво, и получает небольшое лизание нижней части подбородка. Энн наклоняется и целует макушку Домино 2. Она мурлычет немного громче, закрыв большие глаза и положив голову под подбородок Энн. Маленькие вдохи вырываются на ее мокрую от пота кожу. В груди Энн расцветает тепло, и она не может удержаться, чтобы не улыбнуться, несмотря на все это. — «Ну, по крайней мере, у меня есть ты». ~ Скоро прошла почти неделя с тех пор, как она спасла малыша. Почти две — с тех пор, как она в последний раз ела. Энн проснулась со знакомой болью между глазами, с которой она всегда просыпалась, и с сопутствующей болью, пульсирующей в ее теле с регулярными, ритмичными интервалами. Лицо было горячим, кожа зудела, но она знала, что это тот зуд, который не проходит после почесывания. Он задерживался под кожей. Ей хотелось свернуться в клубок и лежать неподвижно, чтобы не усугублять его. Она вытирает глаза, не обращая внимания на то, что ее плечи словно кто-то сварил вместе. Домино 2 еще не начала плакать, значит, солнце еще не встало. Домино 2 начинает плакать только тогда, когда встает солнце. Чтобы принять сидячее положение, ей требуется больше усилий, чем нужно. Голова не кружится, но она слабая. Голод делает это с человеком, но боли не мучают ее с четвертого дня. Она не думает, что они вернутся раньше, чем она превратится в ничто. Ее пальцы уже стали тонкими. И руки тоже. Она уверена, что если бы она посмотрела, то смогла бы разглядеть свои ребра. Но она не видит. Энн не совсем уверена, страх ли удерживает ее от этого или что-то другое. Что-то связанное с постоянным гудением в ее кишечнике. Домино 2 не свернулась калачиком у нее под боком, как обычно, и Энн не может не нахмуриться, слепо оглядываясь вокруг в поисках знакомой мягкости, в которой она привыкла находить утешение. Ее рука нащупывает что-то, но оно недостаточно густое, чтобы быть мехом Домино 2, и оно ломается под ее рукой. Обернувшись вокруг ее пальцев, словно она засунула рожок в аппарат со сладкой ватой. Энн моргает, затем смотрит на землю. Паутина? Ужас заполняет ее желудок. Неужели что-то произошло…? И она даже не проснулась? Паника. Она затопляет ее тело. Паника вытесняет всю медленную, ползучую боль из ее конечностей, и вскоре она уже на ногах. Ее глаза сканируют пещеру в поисках любого признака вторжения, и все, что они находят, — это все больше и больше паутины. Ей кажется, что сердце в груди стучит в припадке. Она чувствует, как оно бьется о ребра, легкие, позвоночник. Воздух поступает с задержками. Задыхаясь, влажно и отчаянно. Спотыкаясь, она подходит к отверстию пещеры, и то, что раньше было тесновато, теперь легко помещается. На узких, костлявых плечах едва заметны кровавые пятна. Паутина тянется через разлом. Она вьется над всеми окружающими растениями. Это четкий и заметный след, который, кажется, ведет все глубже и глубже в лес. Энн дрожит. — «Домино?!» — кричит она, поворачиваясь слева направо. Ответа нет. Ни листья, ни растения не дрожат. Блеск утреннего солнца на паутине напоминает выпавший снег. Все молчит. До сих пор. Легкие Энн начинают сжиматься. — «Домино!» Они как будто переполненные воздушные шары. Она чувствует воздух в легких, но не может заставить их расшириться еще больше. Как бы она ни старалась. Выдохнуть — непостижимо. — «Домино!» Под ногами мягкая паутина, но она не обращает на нее внимания. Все проносится над ней в пятнах звуков, цветов и ощущений. Ничто не имеет смысла, но все в высоком разрешении. — «Домино!» Лес проносится мимо, ее ноги упираются в землю, потом в паутину, потом снова в землю. Солнечный свет отражается на лесной подстилке, тень, а потом нет. Ее тело не ощущается реальным, ничто не ощущается реальным. Она продолжает бежать. — «Домино, пожалуйста!» След паутины останавливается. Энн падает на землю. Она чувствует, как кровь стучит в ее жилах. Влага стекает по лицу, когда ее судорожные, панические вздохи не приносят больше кислорода. Она чувствует, как деревья смыкаются вокруг нее. Небо надвигается на нее с намерением раздавить, намерением расплющить. — «Домино!» Она кричит, почему она кричит? Она не может дышать. Все происходит одновременно. Ее руки покрыты паутиной. Ее голова раскалывается. Ее легкие то не расширяются, то расширяются слишком сильно, а она чувствует, как скрипит ее грудная клетка. Почему ее грудная клетка скрипит? Почему она снова здесь? Где она? Почему она не может дышать? — «Домино!» Верно, она ищет Домино. Домино 2, которого забрал паук. Верно? Она похищена пауком? — «Дом…» — она подавилась чем-то. Чем-то густым и мокрым и, ох. Она плачет. Почему она плачет? Почему все так горячо? Почему, почему, почему… Энн подавила очередной всхлип. Ее голова кружится. Ее руки прижимаются к земле, и это не выбор, когда она качает головой вправо и влево. Это не выбор, когда она начинает биться в конвульсиях. Где Домино 2? Она должна найти Домино 2. Она должна найти ее, должна держать ее в безопасности, должна иметь причину продолжать пытаться жить. Энн рыдает. В конце концов, паника уходит. В конце концов, Энн перестает дрожать. В конце концов, она снова может дышать. Она снова может слышать. Она снова может видеть. Видеть большой, размером с кошку, клубок паутины, висящий над ее головой. Энн теряет сознание. ~ Что-то стоит над ней. Его тень вырисовывается на земле. Покрывает ее фигуру. Пятна паутины, которая, как знает Энн, есть, даже если она ее не видит. Даже если она не хочет ее видеть. Энн не хочет ничего видеть. Она одна. К сожалению, не в прямом смысле. Что бы ни стояло над ней, оно издает низкие раскаты, и, возможно, если бы оно пришло за ней на пару часов раньше, она бы отреагировала соответствующим образом, но сейчас Энн слишком устала. Домино 2 исчезла. Марси, вероятно, мертва. Саши нигде нет, и родители никогда не узнают, что с ней случилось. Какая разница, умрет ли она сейчас? Глаза Энн кажутся горячими, большими и опухшими. Когда она закрывает их, то практически чувствует, как они надавливают на веки, на глазницы. Ей интересно, взорвутся ли они, если на них надавить. Почувствует ли она это или будет давно мертва, прежде чем то, что находится над ней, доберется до них. Существо кладет что-то на ее спину, слегка надавливая, так что ее больные кости вынуждены раскачиваться взад-вперед на холодной твердой земле. Энн застонала от досады. Существо перестает ее трясти. Большие мягкие лапы ходят вокруг ее головы. Что-то сопит у ее лица. Из задней стенки ее горла вырывается звук, который можно назвать хныканьем. Плакать можно, думает она, но слезы, похоже, не хотят идти. Может быть, они наконец закончились? Почему-то это кажется логичным. Почему так холодно? Что-то большое и слегка влажное прижимается к ее лицу, и Энн снова ощущает порыв заплакать, даже без слез. Ей интересно, какова она на вкус. Для всего, что здесь есть, они никогда раньше не встречали ничего подобного ей. Она предполагает, что это будет незабываемое блюдо. Может быть, она даже ядовита для этих существ. Жаль, что она не проживет достаточно долго, чтобы узнать это. Мокрая штука касается снова, и она кажется грубой. Немного похоже на язык Домино 2, и Энн не может не задаться вопросом, не все ли насекомые в этом странном мире похожи на кошек. Когда она снова открывает глаза, то без удивления обнаруживает, что на нее смотрит странная смесь кошки и бабочки. Ее больше удивляет, что это существо размером с небольшой пикап. Шерсть у нее белая. Яркий цвет, который почти комично выделяет его на фоне леса. Во время ее импровизированной дремоты наступила ночь, и то немногое, что лунный свет проникает так далеко под полог, выделяет глаза существа, как фары. Яркие, кроваво-красные. Губы оттягиваются назад от зубов, и Энн хорошо видны пожелтевшие клыки, прежде чем грубый, большой, розовый язык снова высунулся и облизал ее лицо. Похоже, что часть инстинкта выживания осталась, потому что ее конечности двигаются до того, как она полностью осознает что-то еще. Ей больно, когда она сидит. Как будто она чувствует, как кости скребут друг о друга, а в суставах не осталось жира для амортизации. Ее позвоночник ударяется о что-то твердое, но слишком темно, чтобы понять, обо чтоименно. Она надеется, что это дерево. Существо слегка наклоняет голову, из его пушистой груди доносится еще одно глубокое урчание. — «Если ты собираешься меня съесть», — начинает она и почти сразу же морщится. В горле пересохло и стало жарко. Когда она в последний раз пила воду? — «Просто… покончим с этим». Она протягивает руку и машет ею перед лицом существа, словно это как-то отпугнет его. Оно закрывает рот и делает еще один шаг вперед. Оно обнюхивает ее руку и прижимается к ней щекой, заставляя ее сделать что-то вроде поглаживающего движения. Внезапно Энн замечает, что комок паутины, который она видела перед тем, как потеряла сознание, теперь заметно опустел. И знакомое пятно белого меха среди черного на груди существа. Кошачий хвост. Ох. Ну, теперь она просто чувствует себя глупо. — «Дом… Домино 2?» Большое белое существо мяукает, словно в ответ, и ударяется головой о плечо Энн, практически опрокидывая ее на землю. Из ее груди вырывается хрип. — «Хорошо, я тоже по тебе скучала…» Домино 2, думает она, возбужденно урчит и снова облизывает ее лицо. И еще раз. И снова. Так продолжается около минуты, и к концу Энн смеется так сильно, что чувствует, как скрипят ее ребра. — «Дом-Домино 2, я не могу…» Домино 2 издает последний возбужденный звук, прежде чем использовать свою теперь уже значительно большую голову, чтобы опрокинуть Энн на бок. Затем Энн чувствует, как клыки скребут по ее шее. Ее смех резко обрывается. В ее голове промелькнула не одна новостная статья. Пустое замечание Марси за обеденным столом в школе. Саша со смехом превращает свои пальцы в клыки и гоняется за Энн по детской площадке, когда они были младше.

Домашний питон каждую ночь соревнуются с человеком, готовясь его съесть

Домашний тигр женщины съел новорожденного ребенка

Домашний шимпанзе отрывает человеку лицо

Слова кружатся в голове, и страх пробегает по позвоночнику Энн. Сколько раз Домино 2 лизал ее лицо? Сколько раз ее использовали как личную игрушку для жевания? Сколько раз она смеялась над этим, продолжая распушать ее шерсть и называя ее своей маленькой машиной для убийства? Все те разы, когда Домино 2 приносила ей убитых животных, было ли это просто попыткой откормить ее для употребления в пищу? Прежде чем ее мысли успели выйти из-под контроля, зубы Домино 2 вцепились в заднюю часть ее рубашки, и ее подняли вверх. Как будто она совсем ничего не весит, Домино 2 издает мягкое урчание, подозрительно похожее на мурлыканье, и взлетает в небо. ~ Энн не очень любит высоту. По крайней мере, раньше так не делала. В прошлом, однако, «высота» обычно означала залезть на большое дерево или стоять на крыше какого-нибудь заброшенного дома, куда Саша отваживалась залезть. Высота не означала «быть подвешенной на расстоянии нескольких сотен футов от земли только за счет ткани ее очень побитой и испачканной школьной рубашки». Ощущение такое, будто ее желудок прострелил пальцы ног, чтобы повиснуть в подвешенном состоянии на подошвах ног. Ее правая нога, давно лишившаяся потрепанных остатков носка, чувствует порывы ночного ветра на изломанной, потрепанной коже. Несколько колючек, которые Энн не смогла заставить себя выдернуть, падают вниз, и хотя это слегка болезненно, все мысли об этом отступают на второй план перед тем, что Энн летит. В темноте ночи можно подумать, что Энн не может видеть слишком далеко, но это ошибка. Луна полная. Огромная багровая сфера висит над головой, словно большой всевидящий глаз. Она рисует картину навеса внизу в мельчайших подробностях. Там, где не видно ни единого огонька. Вокруг них, на мили и мили, тянутся деревья. Листья, листья, листья, листья, в конце концов переходящие в далекие горы. Ни огонька не видно. Ни дыма, ни следа, ничего. Энн абсолютно и совершенно одна. Крылья Домино 2 бьются каждые пару секунд, но это холодное, холодное утешение. Кажется, слезы снова нашли Энн, и они текут по ее лицу так, что она едва может видеть. Ветер очень, очень холодный, и все, что она может сделать, это беспомощно дрожать, пока Домино 2 уносит ее. Прочь от своего маленького импровизированного дома в трещине в скале. Прочь от последнего напоминания о доме. Прочь от любого возможного шанса на возвращение. Ей так холодно и она очень, очень устала. Она даже не может винить себя, Домино 2 по своей сути — дикое животное. Она всегда была такой, какой бы милой или ласковой она ни казалась. Энн придется жить с могилой, которую она сама себе вырыла. По крайней мере, это ненадолго. Домино продолжает издавать небольшие урчащие звуки, пока они летят, даже когда рыдания Энн начинают стихать, а ее тело становится тяжелым, и она повисает на спине. В конце концов, они натыкаются на очень большое дерево. Больше, чем любое другое, которое Энн видела раньше. Смутно она помнит несколько школьных поездок в Национальный парк Редвуд. Как она чувствовала себя неописуемо маленькой рядом с ними. Эта штука делает секвойи похожими на саженцы. Домино 2 летит вверх , воздух становится все холоднее по мере того, как они поднимаются. Ветер здесь сильнее, Энн чувствует, как он бьется о ее лицо. Крылья Домино 2 трепещут в два раза быстрее, просто пытаясь бороться с ним. Энн не может не задаваться вопросом, зачем ей понадобилось тащить ее в такую даль только для того, чтобы поесть. Она планирует хранить ее на зиму или что-то еще? Наконец, они достигают небольшого пролома между ветвями, и Домино 2 приземляется. Некоторые ветки зацепились за волосы Энн, но она освободилась, когда Домино 2 несколько раз дернула ее за волосы. Внутри темно, гораздо темнее, чем снаружи, но и гораздо теплее. Ноги Домино 2 издают мягкие звуки, когда она передвигается, Энн все еще поднята за заднюю часть рубашки. Экспериментируя, она слегка пинает ногами, чтобы посмотреть, сможет ли она дотянуться до того, что здесь называется землей, но безрезультатно. Они продолжают идти, Домино 2 карабкается по веткам и скользит по другим, пока не достигают отверстия, в котором немного больше света, чем в других. Красный лунный свет пробивается сквозь листву. Смутно, если прищуриться, Энн может различить несколько звезд над головой. Там десятки Домино. Ну, она не может назвать их всех Домино, но есть куча кошачьих мотыльков. Их красные глаза сверкают на нее сквозь пятна листьев и ветвей, маленькие кучки того, что выглядит как мертвые жуки, сгрудившиеся у особенно большого узла на дереве. С другой стороны лежит куча того, что может быть подстилкой, из которой периодически высовываются несколько маленьких мордочек. Маленькие желтые глазки с любопытством смотрят на нее в темноте. Несколько кошек-мотыльков смотрят на Домино 2. Пара урчит, что может быть приветствием, одна мяукает особенно громко и начинает приближаться, но все внезапно замолкают и замирают, когда из дыры в потолке появляется большая кошка. Она приземляется прямо перед ними, и Энн может сказать, что этот мотылек — лидер, просто взглянув на него. Она выглядит значительно старше. Потрепанный, с двумя глубокими царапинами под одним глазом, одно из ушей наполовину откушено. Её мех на пару тонов темнее, чем у Домино 2. Две светлые полосы вдоль брюха поблескивают в лунном свете. Она тянется вперед, обнажив зубы, и Домино 2 отступает. В ее горле раздается что-то похожее на шипение, и впервые Домино 2 выгибает спину. Угроза. Более крупный мотылек прижимает ухо и нюхает воздух, вышагивая вокруг них, пока Домино 2 поворачивается, чтобы проследить за ним взглядом. Все это время она не хочет опускать Энн на землю. Наконец, сделав круг, большая бабочка подходит ближе, обнюхивает Домино 2, а затем Энн. У нее такие же красные глаза, как у Домино 2, как у всех взрослых, но Энн чувствует в них что-то другое. Какой-то разум. Она смотрит на нее, задумчиво, и издает небольшой ворчливый звук. Как будто она что-то проверяет. У нее сжалось нутро, но она не узнала это ощущение. Не знает, что оно означает. Что-то жужжит в основании ее черепа, и она чувствует, как ее губы отодвигаются от зубов. Из горла вырывается шипение. Более крупный мотылек делает шаг назад, почти кивая. Как будто она что-то одобряет. Энн почему-то знает, что это она, хотя и не понимает откуда. Это чувство. Импульс, настолько сильный, что он мог бы быть и разговорным языком. Это мать всех мотыльков в этом гнезде. Домино 2 склоняет голову, как бы в знак почтения, и встает, чтобы идти, неся Энн по истертой древесной коре. Зубы, вцепившиеся в рубашку Энн, отпускают ее, и она падает на землю с небольшим, не предвещающим ничего хорошего стуком. Но прежде чем она успевает вскочить на ноги и попытаться бежать, новый ряд зубов впивается в ее рубашку и тянет ее назад. Она вскрикивает, но безрезультатно. Лапа опускается ей на грудь, а язык начинает проводить по ее лицу, по волосам, по спине и вниз по рукам. Энн извивается, изо всех сил пытаясь вырваться, но ей не удается. Каждый раз, когда ей удается освободить руки, зубы вцепляются в рубашку, и ее снова тянут назад. Она не заметила, как Домино 2 ушла, но ее возвращение было озвучено хриплым выдохом, прежде чем Энн снова опустилась на пол очень пушистой бабочкой с темным — почти черным в лунном свете — мехом. Темный мотылек стрекочет на Домино 2, который отвечает ему взаимностью, а затем роняет что-то на колени Анны. Жук, понимает она. Два красных глаза смотрят на нее, потом на жука в ее руках, потом снова на нее, словно пытаясь передать сообщение. Энн просто смотрит в замешательстве. Ее… ее не едят? Что-то ударяется о ее локоть, и Энн подпрыгивает почти на фут от земли. На нее смотрят два знакомых желтых глаза. За ними следует вопросительный взгляд. Большой темно-пушистый мотылек издает щебет, а котенок смотрит на нее, поскуливая. Он бьет лапами по коленям Энн и тянется к жуку. Мать-мотылек подлетает, хватает малыша за шиворот и несет его обратно в ту часть гнезда, которая, должно быть, специально отведена на карантин для котят и их матерей. Это гораздо интереснее, чем Энн сначала подумала. На самом деле, это, как бы, прямо рядом с ней. Подождите минутку. Она оглядывается на Домино-2, который все еще смотрит на нее и жука у нее на коленях. Она мяукает и подносит жука к ней, почти ободряюще. Почти как мать, впервые дающая своему птенцу твердую пищу. Как будто она — котенок. Ох…