Без имён

      В последние дни Сяо Чжань не ходит по земле, а летает, как на крыльях. Ну, это ему так кажется. На самом деле, если приглядеться, то можно заметить, что походка его стала несколько неуклюжей и скованной. Но заметить это может только человек опытный, например, Цзи Ли. Во время обеденного перерыва, наблюдая, как друг за обе щеки уплетает лапшу с яйцом, он говорит: - И все-таки вы перестарались. Аккуратнее надо, а то тебя так надолго не хватит… - Ой, да ерунда! – с набитым ртом бормочет Чжань, - о чем ты вообще говоришь? Как это «аккуратнее», когда крышу сорвало? - Ох, боюсь я за твою крышу, - озабоченно говорит приятель. – Задница страдает - ладно, ей положено, но крышу береги. Смотри, глупостей каких не наделай. Мы и так с огнем играем, а тут еще этот твой безбашенный роман… - Так никто ж посторонний о нем не знает, кроме тебя… - Я, значит, посторонний, да? После того, как бегал выяснял про твоего краша, после того как неделю сопли тебе вытирал и чаек успокоительный заваривал… Тут, значит, красавчик твой объявился – и мамочка уже посторонняя, мамочка не нужна… Цзи Ли отворачивается в притворной обиде и изображает, что вытирает слезы длинным рукавом. Сяо Чжань хохочет: - Ну ты артист! Мэй Ланьфан отдыхает! Надо было тебе в оперу идти, ты просто прирожденный "дань" . - Это надо понимать как «прости меня, мамочка, я больше не буду»? – притворно-строго спрашивает друг и театрально грозит ему пальцем. - Можно и так, - ослепительно улыбается ему Чжань. – И вообще это был комплимент. Конечно же ты мне не посторонний, опять я фигню какую-то сморозил, ты уж прости меня, ну сам понимаешь… - он виновато пожимает плечами, мол, что с меня взять, влюбленного идиота… Цзи Ли безнадежно машет рукой: - Понятно все с тобой. И так мозгов было немного, а твой краш и последние из тебя вытрахал… Кстати, о Мэй Ланьфане, - вдруг вспоминает он, - жаль, конечно, что он сам отказывается выходить на сцену. Но ты слышал, что у нас скоро будет выступать его ученик? - Серьезно? – удивленно спрашивает Сяо Чжань. – Нет, не слышал. А как его зовут? - Он выступает под псевдонимом Лю Фэнхуан. Совсем молодой, но, говорят, очень талантливый. В Пекине он участвовал в нескольких спектаклях и имел успех, а сейчас вот выступит и у нас. Правда, он выходит на сцену не часто. - Почему? - Я слышал, что он из богатой семьи, и семья против того, чтобы он стал профессиональным актером. Так что он вроде как любитель, но очень хороший. Раз у самого Мэй Ланьфана уроки брал. Знаменитый мастер Мэй кого попало в ученики не возьмет. - Очень любопытно, - заинтересованно говорит Чжань. Пекинскую оперу он не то чтобы знает досконально, но привык слушать с детства, есть у него любимые арии и исполнители, и знаменитый Мэй Ланьфан, конечно же, среди них. – Как ты сказал, он себя называет? Лю Фэнхуан? «Зеленый феникс»? Ничего себе! Разве такие бывают? - Зато сразу интригует, да? – улыбается Цзи Ли. – Фениксов вообще не бывает, если на то пошло, ни красных, ни зеленых. Так что, ты идешь? - Конечно, - кивает Чжань… Если только… ну, ты понимаешь… - Ты хочешь сказать, что можешь пожертвовать походом в оперу ради секса? И ты еще культурным человеком себя считаешь? Ценителем искусства? - Не просто ради секса, а ради целой ночи феерического секса с парнем, от одного вида которого встает все, что только может, включая волосы на заднице… Чувствуешь разницу? - Не уверен, - ехидно говорит Цзи Ли. - Да ты просто завидуешь! – смеется Сяо Чжань. Он счастлив, и никакая сила извне не может потревожить это счастье: ни рутинная работа, ни оккупация, ни притворное ворчание друга.       После работы они идут в театр «Алая бегония», где будет выступать Лю Фэнхуан. Это старинный театр, не такой уж большой по нынешним временам, но пользующийся стабильной популярностью у шанхайских любителей оперы. Молодое дарование выступит в классической пьесе «Пьяная Ян Гуйфэй», прославившей его великого учителя. Сяо Чжань суется в кассу, но узнает, что билеты на хорошие места, со столиками, уже распроданы. Цзи Ли ржет над ним: - Ну куда ты лезешь? Ты журналист или кто?       Оказывается, он уже договорился и с главредом, и с администратором театра – они придут не как обычные зрители, а как представители прессы. Естественно, им предоставляется отличный столик у самой сцены. А с них потом рецензия и фоторепортаж. - Можешь считать это работой, - говорит друг. – Так что парень твой денек потерпит, если любит. Ты же ради него терпишь.       Он берет у администратора специальные контрамарки для представителей прессы, и они уходят, полные радостных ожиданий. В последнее время спектакли дают не так уж часто: война все-таки. А тут отличная возможность совместить приятное с полезным.       Через три дня, в половине седьмого, они заявляются в театр при полном параде, в лучших костюмах и отглаженных белых рубашках. У Сяо Чжаня на груди висит американская фотокамера «Кодак». Цзи Ли профессионально зацепил перьевую ручку за лацкан пиджака, из кармана выглядывает блокнот. Он любит делать заметки на месте, пока впечатления еще свежи.       Публика, соскучившаяся по зрелищам, радостно заполняет театр. Места поближе к сцене, а также отдельные ложи занимают такие же по-европейски одетые интеллигенты и их спутницы в изысканных ципао. Есть даже несколько японских офицеров – как ни странно, многие японцы уважают пекинскую оперу. Правда, считают, что она все же уступает их традиционному театру «Кабуки». Но о вкусах не спорят, тем более с оккупантами. На местах подальше – публика попроще, в темных чаншанах и более скромных ципао. Зрители за столиками заказывают чай и другие напитки. Представители прессы берут только чай. - Пьяная Ян Гуйфэй – еще куда ни шло, - смеется репортер, - но вот пьяные журналисты здесь точно ни к чему.       Их места прямо напротив сцены, даже японцы сидят дальше. Фотографии должны получиться просто роскошные. Сяо Чжань в который раз проверяет готовность фотокамеры. Его немного потряхивает от радостного ожидания, и он, как ни странно, почти не жалеет, что не встретился сегодня с любимым. Впрочем, он ведь сказал подождать – и Чжань послушно ждет. А пока ждет, развлекает себя как может, совершенно невинными способами.       Свет в зале понемногу тускнеет, а сцена наоборот освещается более ярко. Раздаются тягучие звуки китайской скрипки цзинху, удары гонга и звуки цимбал: оркестр играет вступление. Выбегают молодые актрисы и актеры в нарядных женских костюмах, изображающие служанок знаменитой наложницы, и выстраиваются по обе стороны сцены, образуя коридор. Зрители с нетерпением ждут Лю Фэнхуана: кто же этот молодой дань и как он справится с такой непростой ролью? Ведь помимо вокального мастерства, актер-дань должен обладать особой грацией и сценической харизмой. Особенно это важно для роли Ян Гуйфэй, одной из четырех легендарных красавиц древности, любимой наложницы императора Сюань-цзуна.       Наконец появляется и звезда вечера в сопровождении двух актеров, изображающих евнухов. Выплывает легкой, семенящей походкой, чуть прикрывая лицо рукавом. Сяо Чжань держит камеру наготове. Движения молодого актера очень изящные, женственные и, если не знать, что это не девушка, догадаться невозможно. Чжань одобрительно отмечает про себя, что выход очень даже хорош. Плавно дойдя до середины сцены, актер останавливается и смотрит в зрительный зал, грациозно обмахиваясь веером.       На нем традиционный костюм Ян Гуйфэй: платье из красно-голубой узорчатой ткани с длинными ярко-желтыми кистями на груди, с высоким головным убором – замысловатой голубой короной в форме солнца с торчащими во все стороны лучами. Довершают это сказочное убранство украшения из жемчуга и драгоценных камней – они повсюду: свисают по бокам короны, лежат на груди, унизывают пальцы. На лице – характерный яркий грим, который скрадывает индивидуальные черты, поэтому сложно представить, как выглядит актер на самом деле. Но в гриме он – настоящая Ян Гуйфэй, Сяо Чжань уверен, что самая прекрасная женщина древней империи Тан выглядела именно так! Эта Ян Гуйфэй настолько царственно великолепна, что на нее даже смотреть больно. По залу прокатывается тихий вздох восхищения.       Чжань пользуется моментом, приподнимается из-за столика и быстро делает снимок, не обращая внимания на ропот задних рядов из-за вспышки магния, мешающей разглядеть представление. Должна получиться просто идеальная фотография, которая украсит разворот завтрашней газеты! Давно там не появлялось ничего настолько красивого. Если бы он не был геем и если бы не был уже так сильно влюблен, то обязательно запал бы на эту богиню. Ой, спохватывается он, так это же не девушка… Тем более надо прийти в себя и не заглядываться на посторонних парней. Хотя интересно, как он выглядит на самом деле. Как ни странно, что-то в нем кажется Сяо Чжаню знакомым.       Тут начинается ария. Артисты «дань» поют «искусственным» голосом цзясан, а этот способ пения для голоса – как грим для лица. Какой голос у артиста в жизни – совершенно непонятно. Гортань зажата, и голос получается гораздо более высоким, чем при естественном извлечении звука, поэтому практически нет разницы, кто поет женскую партию: мужчина или женщина. Однако и в этом случае у каждого голоса своя индивидуальность. Голос Лю Фэнхуана не слишком резкий, он звучит ровно, мягко и гибко, аккуратно и точно выводит изысканную мелодию арии. Слова слышны четко, и дыхание поставлено превосходно. «Если этот парень любитель, кто тогда профессионал?» - думает Чжань. Что ж, Мэй Ланьфан может гордиться учеником. Самого Прекрасного мастера Чжань на сцене не видел, слышал только его записи, и сейчас ему кажется, что ученик почти не уступает учителю.       Постепенно ария увлекает его так, что он забывает об артисте и его мастерстве, а думает только о Ян Гуйфэй и ее печали. Император Сюань-цзун забыл о ней и провел ночь с другой, а она все ждет его, ждет… Как же тут не напиться с горя? Чжань вспоминает прошлую неделю, и на глаза наворачиваются слезы. Ему было так плохо, что он даже пить не мог. Он вообще алкоголь не очень жалует, разве что виски для конспирации… А наложница топила свое горе в вине. Кто ее за это осудит? Уж точно не он. Он-то понимает, каково это – ждать любимого человека, не зная, когда он придет и придет ли вообще… Голос артиста, поющий жалобные слова, задевает в его душе какую то болезненную струну, и слезы уже текут по лицу, капая на воротник рубашки. Наверное, любовь – это всегда больно, думает он. Всегда, без исключений. Эта боль не минует даже самых красивых: вот ведь любой мужчина, живший в одно время с Ян Гуйфэй, отдал бы полжизни, лишь бы стереть слезы с ее прекрасных глаз и увидеть ее улыбку – а она все равно вынуждена была страдать!       Цзи Ли толкает его в бок: - Я смотрю, тебя увлекла сила искусства. Но и о деле не забывай. Смотри, какой ракурс!       Чжань поспешно делает еще несколько снимков, продолжая тихонько шмыгать носом. Сила искусства, да. В чем она? Наверное, в том, что, как зажигательная линза собирает солнечные лучи, так и оно фокусирует силу чувств множества людей, а потом воспламеняет ими других. И неважно, театр это, музыка или даже фотография. Но всегда есть человек, который держит эту линзу в своих руках и направляет ее так, чтобы зажечь как можно больше сердец! В театре это артист. И этому артисту, что стоит сейчас на сцене, удалось зажечь весь зал!       Как только представление кончается, зрители вскакивают со своих мест, бурно аплодируют и кричат слова одобрения. На сцену летят цветы. Молодой актер изящно кланяется и подходит ближе к краю сцены, чтобы поприветствовать зрителей. Неожиданно Сяо Чжань замечает, что взгляд красивых, густо подведенных глаз направлен прямо на него. И не только взгляд. Он вдруг видит, что из-за веера в левой руке наложницы высовывается указательный палец правой и делает недвусмысленный приглашающий жест. Чжань послушно встает и, как зачарованный, подходит совсем близко к краю сцены. У сцены уже толпятся нетерпеливые зрители, так что ему приходится немного их потеснить, но его никто особенно не замечает, все глаза направлены на артиста. А тот очень активно обмахивается веером, наверное, жарко после выступления.       Тут веер от слишком интенсивного движения вдруг вырывается из руки красавицы и падает прямо к ногам Чжаня. Он успевает поднять его раньше, чем еще трое или четверо поклонников, бросившихся ловить безделушку. Ярко накрашенные губы, которые почему-то кажутся знакомыми, улыбаются, и изящная, хотя и крупноватая для женщины рука в кольцах протягивается за веером. Чжань вкладывает в нее предмет, их руки соприкасаются, и он чувствует, что вместо веера ему в руку суют что-то маленькое. Он хватает это и крепко сжимает в кулаке, чтобы не уронить. Сердце вдруг начинает биться, как сумасшедшее.       Он поднимает голову и заглядывает в лицо артиста – на нем играет загадочная улыбка. Неизвестно, кому она предназначена: Чжаню или еще десятку-другому любителей искусства, толпящихся вокруг. Чжань вдруг чувствует толчок странной ревности. Он садится обратно за столик и раскрывает наконец ладонь. В ней лежит свернутая записка. Развернув ее, он читает: «Гримерная номер 5, через 15 минут». Наверное, его челюсть, хлопнувшись об стол, издает громкий звук, так как ему кажется, что все глаза в зале смотрят на него. Но нет, на самом деле это только глаза Цзи Ли, который обеспокоенно спрашивает: - Ты чего? Все в порядке? - Хм… слушай, - говорит Чжань, - я… ну, немного задержусь, ты иди без меня, хорошо? Я тут… встретил кое-кого, поговорить надо… - Когда ты успел-то? – удивленно говорит друг. – Вроде же все время тут был. И кого это ты мог тут встретить? - Я… пока сказать не могу, я попозже тебе расскажу, обязательно, ладно? – голос Чжаня звучит как-то взволнованно, и Цзи Ли разбирает любопытство, но он все же покупается на обещание рассказать и идет к выходу один. - Только завтра с утра надо будет напечатать фотографии, так что приходи пораньше, - напоминает он. - Да, да, конечно, - говорит Сяо Чжань рассеянно, будто уже думает о другом.       Когда друг уходит, Чжань еще несколько минут сидит за столиком, ожидая, пока актер закончит прощаться со зрителями, уйдет со сцены и схлынет основная толпа. А потом отправляется на поиски гримерной номер 5. Он до сих пор с трудом верит тому, что прочитал в записке, и тому, что это может означать. Почему же он не узнал любимого? Наверное, потому что не отличил бы его от настоящей женщины даже на расстоянии метра. И еще потому, что кого-кого, а его увидеть на сцене он точно не ожидал. Гангстер-артист? Да еще и разведчик? Секретарь Е и Лю Фэнхуан? Сколько же у него личностей и сколько имен?       Он нерешительно суется в плохо освещенный коридор где-то за сценой, ожидая, что сейчас его поймает администратор и выставит вон. Однако коридор пуст. Он идет вдоль него. С правой стороны - двери с номерами: 1, 2, 3, 4… Вдруг последняя, под номером 5, открывается, оттуда высовывается рука в длинном свисающем рукаве, хватает его за ворот пиджака, тащит внутрь. Когда дверь за ними закрывается, Чжань поднимает глаза на своего похитителя и…       Перед ним стоит Ян Гуйфэй, прекраснейшая женщина древности, пьяная и опьяняющая. Сяо Чжаню никогда особенно не нравились женщины, но эта обладает одним неоспоримым преимуществом – великолепным членом, и потому является самым совершенным созданием во Вселенной…       Лю Фэнхуан радостно говорит: - Ты все-таки пришел! Не представляешь, как я был счастлив, когда увидел тебя в зале! Хорошо, что успел перед выходом на сцену написать записку.       Чжаню немного странно слышать любимый голос от женщины, но, как ни удивительно, это его заводит. Его возбуждает все, что связано с этим человеком. На этот раз он – не опасность, не обжигающее пламя, а кое-что совершенно другое. Теперь его Повелитель – само искусство. А он, Чжань, конечно же, любитель искусства, как может быть иначе? - Вы сегодня были так прекрасны, мой господин! – отвечает он восторженно. – Вы свели с ума весь зал. Я подумал, что увидел настоящую Ян Гуйфэй! Но я вас не узнал, правда! Я даже не подозревал, что вы артист! - Не то чтобы артист, - скромно говорит любимый человек, - просто люблю оперу и мне повезло с учителем. Но родители не позволили бы мне посвятить всю жизнь искусству. - Но у вас же настоящий талант! – воодушевленно говорит Чжань. – Я даже заплакал, когда слушал вас, вот еще даже рубашка мокрая, видите? - Да? Ну, наверное, у меня есть способности, иначе великий мастер Мэй не стал бы со мной заниматься ни за какие деньги. Но стать профессионалом… это другое. Тут есть свои сложности, долго объяснять. И я тебя не за этим позвал, в любом случае…       Чжань придвигается ближе. - А я, кажется, догадываюсь, зачем вы меня позвали, - хитро и кокетливо шепчет он, прикрыв глаза. - Ну какое ж ты сокровище, такой прелестный и такой догадливый, - шепчет в ответ его господин в облике госпожи.       Крепко обнимает его и спрашивает голосом Ян Гуйфэй: - Тебя когда-нибудь трахала женщина?       «Вот это поворот, - думает Чжань, - он будет иметь меня прямо в этом костюме!». Одна мысль об этом возбуждает его неимоверно. - Нет, мой Повелитель… то есть, моя Госпожа. Но я буду безумно счастлив, если вы сделаете это со мной! Это такая честь! Ну кто еще сможет похвастаться, что его трахнула сама Ян Гуйфэй! - Отлично, - говорит Госпожа и сексуально облизывает губы. При этом грим не стирается, он профессиональный, очень стойкий. Чжань думает: а если начать целовать эти губы, сколько минут понадобится, чтобы стерлась помада? Тут же решает проверить и жадно впивается в ярко накрашенный рот. Госпожа отвечает с тем же напором, помада скользит и создает жирную пленку между их губами.       «Так вот что чувствуют натуралы, когда целуются с накрашенными девицами, - думает Чжань. – Ну так себе удовольствие».       Вернее, было бы так себе, если бы он целовался с обычной накрашенной девицей. Но его губы в плену у божественной Ян Гуйфэй, одной из масок его обожаемого Повелителя, поэтому грех жаловаться! Поцелуй настолько крышесносный, что никакая самая стойкая помада не выдержит. Через пару минут пленки уже как не бывало, а они, можно сказать, только начали. Они добираются до дивана в углу гримерки – он кажется меньше, чем тот, на котором прошло их первое свидание, но что уж есть – плюхаются на него, не разрывая поцелуй. Чжаню с трудом удается снять с шеи фотокамеру и засунуть подальше под диван, чтобы та ненароком не пострадала от их страсти. Потому что то, что тут намечается… Чжань, честно говоря, опасается и за диван, и за прочую обстановку гримерки. За свою задницу тоже немного опасается, но больше все же радуется: то, как двигается в ней член любимого, всегда ощущается необходимым и единственно правильным, независимо от того, больно это, или безумно приятно, или и то, и другое вместе – это вот просто нужно ему, как воздух. Ведь вещи нужно, чтобы хозяин ее использовал. Или хозяйка. В данном случае уже неважно вообще, потому что… ох… Чжань чувствует довольно болезненный укус за губу. Это так восхитительно, что он стонет: - Еще, пожалуйста, кусайте меня!       Тут он замечает, что раздет уже практически полностью, а одежда валяется на полу. Ловкость рук Повелителя все растет с каждой встречей. Госпожа еще несколько раз кусает его губы, потом впивается в плечо, оставляя наливающиеся кровью отметины. Потом решительно укладывает Чжаня на диван, головой на подушку и устраивается у него между ног. Нависать над ним сверху неудобно: тяжелая корона норовит свалиться от резких движений, а желтые кисти и нити жемчуга, свисающие с шеи, щекочут обнаженное тело внизу. Однако Сяо Чжаню удается познать наслаждение императоров: губы «наложницы» на его члене, жемчуга короны слегка царапают живот. Это настолько прекрасно, что он кончает через пять минут, не больше.       Кто в этом спектакле император, а кто – наложница, совершенно неясно. Ясно только одно: спектакль будет продолжаться до полного удовлетворения обеих сторон. Ну или до того момента, пока оба не выбьются из сил, потому что полностью удовлетвориться друг другом у них не получается. «Наложница» торопливо сбрасывает неудобную корону, отрывая приклеенные к щекам локоны, и покрывает поцелуями тело любимого, практически облизывает его с ног до головы. Чжань громко стонет, ощущая, как новая волна возбуждения затапливает его тело и разум. Вот уж на что он ни капли не рассчитывал, придя на спектакль, - так это на столь бурный его финал! Ему хочется одновременно смеяться и плакать от счастья, - а еще больше хочется чувствовать любимого на себе, и в себе, и везде, где только возможно, хочется, чтобы Повелитель был его воздухом, его Вселенной, и даже неважно, мужчиной он будет или женщиной, лишь бы благословил его своим присутствием в его жизни, лишь бы держал его в своих объятиях и не отпускал никогда!       Активное вторжение «госпожи» в свое тело он принимает как истосковавшаяся в засухе почва принимает целительный дождь. Он шепчет: - Моя госпожа, вы сегодня просто великолепны! Трахайте меня, пока я не потеряю сознание!       В ответ слышит приглушенный стон и тихий, на грани слышимости голос: - Я буду трахать тебя, пока мы оба не потеряем сознание… Ты вообще настоящий или просто приснился мне? - Кто бы спрашивал, - нежно и лукаво отвечает Чжань, - а вы-то настоящий? Воплощение прекрасной Ян Гуйфэй… ох… - он не выдерживает и резко выдыхает, когда член партнера проникает особенно глубоко.       Больше они не пытаются ничего обсуждать. За них говорят их тела, стремящиеся литься как можно полнее, чуть ли на молекулярном уровне. Узенький диван скрипит и угрожает развалиться при каждом толчке, но влюбленным совершенно наплевать и на тесноту, и на ненадежность ложа, они вообще не видят, не слышат и не ощущают ничего, кроме друг друга. Красно-сине-желтое платье Ян Гуйфэй, которое довольно сильно мешает слиянию двух разгоряченных тел, скоро оказывается на полу возле дивана, рядом с одеждой Чжаня. Яркий грим «наложницы» понемногу стирается, уступая бесчисленным поцелуям, только взгляд подведенных глаз остается все таким же пронзительным, хоть и затуманенным страстью. В эти глаза Чжань готов смотреть вечно. Даже если бы он знал, что никогда ничего больше не увидит, кроме этих глаз, он не сожалел бы об этом.       После третьего или четвертого оргазма, до отказа накачанный спермой партнера, он все-таки теряет сознание – или засыпает, прямо под ним, вдыхая его запах, соблазнительный и успокаивающий одновременно. Его прекрасный любовник затихает, накрыв его своим телом, положив голову ему на грудь: диван ведь очень тесный, так что есть повод не размыкать объятия всю ночь. Последним движением тянет за шнурок стоящей рядом напольной лампы – и комната погружается в уютную темноту, в которой слышно только ровное дыхание двух человек.       Когда темнота гримерки разжижается до светло-серого предрассветного полумрака, Сяо Чжань резко открывает глаза. Тело затекло от того, что всю ночь провел в одной позе, мышцы ноют, но эта боль ощущается необыкновенно приятной: ведь на его груди покоится голова любимого. Тот сладко спит, и Чжаню жаль будить его, однако нужно бежать: он обещал сегодня прийти на работу пораньше, чтобы успеть проявить пленку и напечатать фотографии. Он очень осторожно приподнимает спящего над собой и выворачивается из-под него, сползая на пол. Бережно подкладывает ему под щеку подушку. Его юный Повелитель ворочается на диване, устраиваясь поудобнее, но не просыпается. Чжань любуется им, чувствуя, как сердце уже сжимается от мысли о новом расставании. Во сне любимый выглядит еще моложе, почти подростком, несмотря на размазавшуюся по щекам черную тушь с ресниц: вчера он так и не снял грим, не до того было…       Чжань нежно целует его в уголок губ и идет умываться и приводить себя в порядок. В гримерке есть своя туалетная комната, что, конечно, чрезвычайно удобно. Потом собирает с пола разбросанную по нему мятую одежду - спасибо, что все пуговицы на этот раз вроде бы на месте. Старательно отряхивает ее и одевается, придирчиво разглядывая себя в большом артистическом зеркале: не хотелось бы, чтобы костюм выдал тайну его ночных похождений. Вроде бы, кроме общего слегка помятого и невыспавшегося вида, никаких явных улик не заметно. Чжань достает из-под дивана свой «Кодак» и, бросив последний взгляд на безмятежно спящего, шепчет: - До свидания, радость моя, надеюсь, скоро снова увидимся!       Тихо выскальзывает за дверь и аккуратно закрывает ее за собой. Теперь перед ним встает новая проблема: как выбраться из закрытого еще театра, не привлекая внимания ночного сторожа? Потому что сторожу знать о том, что фотограф газеты «Большой путь» провел ночь в театре, совершенно ни к чему. В конце концов ему удается открыть одно из окон в фойе и, перебравшись через подоконник, спрыгнуть на улицу позади театра. И через каких-то двадцать минут он уже в редакции. Впервые Чжаню удается прийти на работу чуть ли не раньше всех. Ну, по крайней мере, раньше приятеля. Когда Цзи Ли появляется на пороге редакции, его физиономия вытягивается от удивления: - Какие люди – и без охраны! Не ожидал от тебя такой ответственности! - И тебе доброе утро! – бодро отвечает Чжань. – Ну так мне же надо успеть напечатать самые красивые фотографии, которые когда-либо появлялись в этой газетенке.       Цзи Ли приподнимает бровь: - У тебя что, новое увлечение теперь? А как же твой бурный роман?       Сяо Чжань подходит к нему поближе и шепчет на ухо: - Не новое… Все то же самое, представь себе…       Друг потрясенно смотрит на него: - Ты о чем это? Хочешь сказать, что этот Лю Фэнхуан… - Ну да, - говорит Чжань, невинно хлопая ресницами, - это он!       Потом поворачивается и уходит в комнату для проявки фотопленки, оставив Цзи Ли посреди офиса редакции с раскрытым ртом.