Без имён

      Утро застает Сяо Чжаня врасплох. Он не выспался, ну вот ни капельки, но беспощадное солнце уже пытается протиснуться в щель под веками, поднять их, а заодно поднять и самого Чжаня с кровати. Он недовольно ворчит, отворачивается от надоедливых лучей, но потревоженный сон уже не возвращается. А он так хотел поспать подольше, ведь сегодня у него выходной. И вот на тебе, забыл задернуть шторы. Придётся вставать.       Чжань вдруг обнаруживает, что уснул вчера одетым, поверх покрывала! Подскакивает от неожиданности на кровати и чувствует тянущую боль в нижней части тела. И тут вспоминает все. Как встретил мужчину своей мечты, как сошёл с ума, как отдал ему власть над собой и был оттрахан почти до потери сознания. В памяти калейдоскопом крутятся картинки вчерашнего вечера. Глаза Повелителя, глубокие, как омуты, и опасные, как сама смерть, его крепкие руки, горячие, жадные губы, идеальный член. При мысли о последнем у него крепко встаёт. Ну вот. От этих воспоминаний ему придётся ходить возбужденным целый день. Чжаню кажется, что в его теле поселился голодный зверь. Почему так, с тоской думает он, ведь раньше свидания приносили удовлетворение на несколько дней, да он неделями мог не думать о сексе, если подходящего партнёра не находилось — на жизнь не жаловался, благо всегда было чем заняться.       А теперь, наверное, не сможет прожить и часа без мыслей о Нём. Боги, ну за что, как существовать-то теперь, если все мысли только о языке Повелителя у себя во рту о сильных руках, сжимающих талию, о мощных движениях внутри, от которых тело, кажется, вот-вот развалится на части, о невыносимо сладкой боли, которую может доставить только он, Повелитель, использующий свою вещь по прямому назначению… Чжань не выдерживает, расстегивает измятые за ночь брюки и трогает себя, потому что как-то надо переплыть этот океан одиночества, пережить бесконечные часы или дни, в которые он не будет принадлежать Повелителю, а будет сам по себе, ненужный и тоскующий… Да, он свихнулся полностью, окончательно и бесповоротно. Учитывая, что не знает ни имени своего божества, ни его адреса, ни даже местонахождения той квартиры, куда приводил его Повелитель. Тут его охватывает ужас: а если Повелитель не так уж сильно заинтересован в нем, если он больше не появится в его жизни? Да, страстно целовал и называл Сокровищем, но кто знает, сколько у него было таких сокровищ до Чжаня? Может, десятки или сотни… Да он мог бы хоть каждый день брать нового партнёра, наверняка очередь стоит из желающих.       Чжаня вдруг охватывает такой приступ беспричинной ревности, что даже возбуждение отступает. Он сказал: я тебя найду. А до того, как «найдет» — вполне возможно, что успеет перетрахать полгорода… А до него, Чжаня, что он делал? Кого трахал? Ведь он ничего о нем не знает! А вдруг у него есть постоянный парень, а Чжань стал просто игрушкой на вечер?       Сяо Чжань мучительно стонет. Вот как так распорядилась судьба, боги или там небесные чиновники, в чьём ведомстве находится это занятие: сводить людей? Его, можно сказать, просто швырнули к ногам человека, о котором он ничего не знает, кроме того, что до безумия в него влюблен. Это нормально вообще? — думает он. Понимает, что ненормально и понимает также, что он и вправду чокнутый извращенец, потому что мысль о том, что он не знает, кто его любимый, одновременно и пугает его, и возбуждает так, что белье готово треснуть по швам. Его Повелитель — сама опасность, огонь, а Чжань — мотылёк, который летит на пламя свечи. Если придётся сгореть — значит, сгорит, что ж теперь… В конце концов, он сам отдал себя ему в руки и обратно не заберёт. Некому забирать, ведь вещь сама себя забрать не может… Он снова трогает себя, возбужденный этой мыслью, и довольно быстро кончает. Но морального удовлетворения не чувствует, скорее наоборот, тоска только усиливается. Это какой-то пиздец, думает он. Как жить теперь?       По крайней мере, член на какое-то время успокоился, и на том спасибо. Теперь надо решить следующую проблему: что делать со следами вчерашней страсти по всему телу? Закрытая одежда, конечно, поможет, но распухшие губы не скрыть. Когда приходящая служанка стучит в дверь и зовет его завтракать, он хриплым голосом отвечает, что плохо себя чувствует и выйдет позже. Он сидит в своей комнате, пытаясь читать недавно купленный популярный уся-роман, но глаза бездумно скользят по строкам, и до мозга не доходит ни слова из прочитанного. Вместо ханьфу и клинков перед мысленным взором маячит кожаная портупея на полосатом жилете, в ореоле сигаретного дыма, подсвеченного тусклой настенной лампой… В дверь стучит мама, обеспокоенно спрашивает, что случилось, в ответ он, старательно изображая простуженный голос, сипит, что все в порядке, просто чуть-чуть приболел. Притворство, кстати, не требует больших усилий, потому что вчерашний глубокий минет даёт о себе знать. Мама обеспокоенно бормочет что-то про имбирный суп, а потом её шаги удаляются, и в следующие два часа все тихо.       За это время он успевает составить шифрованное сообщение, потому что любовь любовью, а японцы сами из страны не уберутся. И если уж стал бойцом невидимого фронта, то будь добр, выполняй приказы, независимо от того, как складывается твоя личная жизнь. Потом крадётся в гостиную, где стоит большой чёрный телефон. Набирает номер, просит позвать администратора ресторана «Небесная гавань» с добавочным номером таким-то и произносит получившийся текст, который звучит как заказ банкета на десять персон, а на самом деле информация, содержащаяся в нем, может если и не изменить ход войны, то, по крайней мере, сильно усложнить жизнь проклятым японским захватчикам. В трубке он слышит услужливое: — Заказ принят, будет сделано, господин.       И тут же короткие гудки. Это значит, сообщение принято, задание выполнено. На сегодня Сяо Чжань свободен. Но впервые в жизни выходной не приносит ему ни отдыха, ни радости. Он украдкой пробирается на кухню, пряча лицо от домработницы, спрашивает, осталось ли что от завтрака, получает пару кусочков лотоса с клейким рисом и чайничек улуна и идёт в свою комнату, где проводит весь день. Выходит только, закрыв лицо платком, в аптеку на углу за змеиным маслом, чтобы ускорить заживление ран. Возвращается почти бегом: а вдруг, пока его не было дома, Повелитель пришёл за ним. Понимает, конечно, что это маловероятно, потому что… ну они же расстались только вчера, сам он обычно если и назначал повторное свидание, то не раньше, чем через три дня. Но понимание — это одно, а хотелки — совсем другое.       Конечно же, Повелителя нет. Ладно, Чжань потерпит денёк-другой. Если, конечно, тот не заставит себя ждать дольше. А если заставит? О таком варианте развития событий думать не хочется. И он просто закрывается в комнате, пьёт принесенный мамой имбирный суп и мажет следы укусов змеиным маслом, чтобы хоть губы в порядок пришли. Ну и к следующему свиданию тело должно быть в порядке: ведь новые раны поверх старых — это действительно больно, так он может и не выдержать. Как же они будут продолжать игру, одна мысль о которой как будто наполняет все тело сладким ядом, мучительным и невероятно желанным? Так проходит его выходной. А на следующий день он вскакивает чуть свет и спешит в редакцию ежедневной городской газеты «Большой путь», где работает фотографом.       Сяо Чжань увлёкся фотографией ещё в университете, а теперь вот так получилось, что она стала его основным занятием. Он начал работать в редакции весной 1937-го, а летом началась война. Тогда Чжань хотел было отправиться на фронт в качестве военного фотографа — оружием он пользоваться не умел и воинственностью не отличался, но, как всякий истинный патриот, стремился сделать хоть что-то для своей страны, которую рвали на части японские шакалы. Но родители решительно воспротивились. Они заявили, что, как единственный сын, он имеет право остаться с ними и что работа в тылу не менее важна, чем на передовой, и что на фронте особого толку от него все равно не будет — ведь он с детства до остолбенения пугается громких звуков… Аргументы подействовали, и Сяо Чжань остался дома, продолжив работать в газете.       А в августе японцы подступили к Шанхаю, и война перестала быть абстрактной идеей. Она явилась прямо к порогу и постучала в дверь увесистым кулаком. Она прошла танками по улицам города и уничтожила бомбовыми ударами целые кварталы. К ноябрю она заполнила улицы пьяными и развязными японскими солдатами, безнаказанно пристающими к девушкам, и высокомерными, подозрительными офицерами, которые могли остановить любого, невзирая на положение и чин, и прилюдно обыскать, а то и конвоировать в комендатуру для более пристального досмотра.       Чжаня выворачивало от ненависти к захватчикам и коллаборационисту Су Сивэню, возглавившему новое прояпонское правительство города. Весь их небольшой редакционный коллектив разделял его отвращение, но обсуждать эту тему можно было только в своем тесном кругу, за закрытыми дверями. Официально газета освещала теперь деятельность нового правительства и была переименована в честь него в «Большой путь». Статьи были полны дифирамбов в адрес благодетелей-японцев, принесших свет просвещения и истинного Дао в сбившийся с пути Китай. На самом же деле авторов статей тошнило от одного вида желтого, как моча, полотнища, оскверняющего своим соседством древний символ «инь-ян» — так выглядел флаг правительства.       Сяо Чжаню еще повезло — он был всего лишь фотографом, а вот репортерам приходилось с неимоверным трудом вымучивать из себя бодрые статейки, рассказывающие о процветании города под мудрым управлением Су Сивэня. После окончания рабочего дня коллектив редакции не спешил расходиться по домам. Как только закрывалась дверь за главным редактором (естественно, что новый главред был человеком Су Сивэня), коллеги плотно задергивали шторы и заваривали чай, а кое-кто доставал и напитки покрепче, и начиналась «пятиминутка ненависти». Бессильной, потому что никаких реальных действий предпринять они не могли. Оставалось только выпускать пар на таких вот сходках.       Однажды на «пятиминутке» появился незнакомец неприметной внешности в клетчатом пальто — его привел Цзи Ли, один из репортеров, лучший друг Сяо Чжаня. Он представился как Даожэнь — «клинок». Вряд ли это было его настоящее имя, но это никого не волновало. Важно было другое: он предложил действовать! — Я — коммунист, ученик товарища Мао. Представляю шанхайскую партийную ячейку, — сообщил он деловым тоном. — Мы возглавляем силы Сопротивления и предлагаем вам присоединиться к нам. У нас большая агентурная сеть по всему Шанхаю, и вы, товарищи, как журналисты, несомненно, сможете принести огромную пользу нашей разведке. Я знаю, что вы ненавидите оккупантов, так давайте действовать вместе, чтобы наша армия поскорее смогла прогнать их с нашей земли!       Его небольшая речь была встречена приглушенными, но воодушевленными аплодисментами. Так редакция ежедневной городской газеты «Большой путь» стала тайной ячейкой коммунистического подполья, работающей на китайскую разведку. В офисе журналисты строчили пустые подхалимские статейки, а вечерами и в свободное время передавали важную информацию о стратегических планах японцев. Координировал работу товарищ Даожэнь, с другими агентами сотрудники редакции иногда виделись, но знакомы не были, да и не стремились к этому: как известно, меньше знаешь — меньше сдашь.       Сяо Чжаню и его другу Цзи Ли было не привыкать вести двойную жизнь. Осознав себя геями, оба поняли, что обречены вечно скрываться: от родителей, от преподавателей, от начальства. Что обречены жениться без любви, по обязанности, чтобы выполнить общественный долг, предписанный конфуцианским учением, — и тогда уже скрываться и от жен, не имея возможности связать свою жизнь с человеком, которого полюбят по-настоящему. Они поняли это и смирились, и ушли в свое собственное подполье, населенное мужчинами, ищущими быстрого секса, или нескольких приятных встреч, или даже серьезного романа, способного продлиться несколько месяцев. Любви на всю жизнь не искал никто: никому не нужны были бессмысленные страдания. В одном из небольших заведений, служащих местом встреч и предоставляющих комнаты на ночь за умеренную плату, Сяо Чжань и познакомился с Цзи Ли — невысоким, изящным юношей с большими подведенными глазами. В свободное от работы время Цзи Ли любил носить женскую одежду и в ней был практически неотличим от хорошенькой девушки. Они провели вместе ночь, но наутро обнаружили, что им гораздо комфортнее оставаться друзьями, чем любовниками. Именно Цзи Ли и привел Сяо Чжаня в редакцию, а потом они вместе примкнули к Сопротивлению.       Цзи Ли в качестве разведчика очень хорош: он обладает удивительной способностью проникать везде и, потеревшись в нужных кругах, добывать практически любую информацию — кроме, может быть, чрезвычайно секретной. Он и репортер отличный. И, хотя профессии разведчика и репортера во многом противоположны — в первом случае надо соблюдать строгую секретность, а во втором наоборот предавать полученные сведения максимальной огласке — но в части добычи информации они сходны, а это как раз то, что получается у Цзи Ли лучше всего.       Так вот, Сяо Чжань заявляется в редакцию ни свет ни заря, чего за ним раньше никогда не замечалось — фотограф может себе позволить поспать подольше, если с утра не намечается важных мероприятий, которые надо снимать. Но Чжаню не спится. Убедившись, что губы уже не выглядят такими распухшими, как вчера, он повязывает на шею платок по британской моде и бежит в редакцию, потому что Цзи Ли сейчас — его единственная надежда. — Ого, полегче, красавчик! — таким возгласом встречает Сяо Чжаня приятель, когда тот чуть не растягивается, запнувшись о порог офиса. Сам он, понятно, уже давно на месте — как ни странно, такой свободолюбивый и даже экстравагантный (насколько это допустимо на рабочем месте) гей, как Цзи Ли, неукоснительно соблюдает рабочую дисциплину — а с тех пор, как он был завербован в разведку, дисциплинированность его, кажется, еще повысилась. Он гений конспирации, Сяо Чжаню никогда с ним в этом не сравниться. Чжань бормочет в ответ что-то неразборчивое, что, видимо, нужно понимать как «и тебе привет» — и плюхается за свой стол. Офис наполнен стрекотом пишущих машинок — репортеры строчат дежурные передовицы, стараясь не сблевать под стол от отвращения к собственным речевым оборотам.       Сяо Чжань выбирает момент, когда приятель зависает над пишущей машинкой и тоскливо смотрит в окно. Он подтаскивает свой стул к его столу, садится рядом и сверлит его спину фирменным взглядом котика, выпрашивающего рыбу. Цзи Ли не выдерживает и поворачивается к нему. — Ну? Соскучился, малыш? Сейчас мамочка закончит сочинять эту мерзкую порнографию и приласкает тебя. — А ско-оро ты зако-ончишь? — тянет Чжань. — Надо поговорить. Ну прям сро-очно. — Ладно, давай. Все равно ничего в голову не лезет, кроме «наконец-то под мудрым управлением профессора Су наш город следует Великому Пути»… тьфу, блин, херня несусветная… Рассказывай, короче. — В общем, я хочу попросить тебя разузнать об одном человеке. — Это личное? — вскидывает бровь Цзи Ли. — Конечно. Но ты же мне поможешь? — взгляд котика достигает предела интенсивности. — Не вопрос. Нет никого и ничего в Шанхае, что укрылось бы от соколиного глаза Цзи Ли, — гордо сообщает приятель. — Ну, может быть, мне понадобится какое-то время, но это зависит от сложности поставленного задания. — Хорошо. Мне надо узнать имя этого человека. И какие-нибудь подробности о нем… Ну типа, какая семья, чем занимается. — Твой последний любовник оказался таинственной личностью? — с любопытством вопрошает Цзи Ли. — Типа того. Он не представился. И я тоже. И вообще-то, мы встретились на задании. — Ни хера себе, — восклицает приятель, полностью развернувшись от окна. — Я даже не уверен, можно ли мне это слышать! — Да ладно, тут же не про задание речь, я тебе про парня говорю, — Чжань начинает терять терпение. — Он мне нужен. В общем, я знаю, что нельзя спрашивать имя связного, но так получилось, что я… ну я сильно запал на него, короче… Так ты можешь мне помочь или нет? — Хорошо, хорошо. Всякое бывает. У твоего таинственного краша есть особые приметы? — Особые? Ну, он красив, как небожитель, как Сун Юй и Пан Ань в одном флаконе. — Да, — хмыкает Цзи Ли, — дела твои, похоже, совсем плохи… А поконкретнее ничего не вспомнишь? — Носит с собой пистолет. И портупею… кожаную. Но она под пиджаком, ее не видно обычно. — А вот это уже кое-что, — одобрительно замечает Цзи Ли. — Не каждый в наше время решится ходить по городу с оружием. Да еще и на ответственное задание. Его что, японцы не обыскивают? Любопытненько… — Вот-вот, — радуется Чжань, — я тоже удивился. Но мы это не обсуждали, конечно. — Да понятно, — говорит приятель, — уже само то, что у вас вообще что-то завязалось — это против правил. Ясно, что тут лишнего не спросишь. А ты собираешься с ним еще встречаться? — В том-то и дело, что не знаю я. Он сказал, что он меня найдет. А когда — я не спросил, дурак такой. А если не найдет? И даже если мы встретимся еще, не факт, что он скажет свое имя. Нет, это даже интересно, конечно, встречаться с незнакомцем. Но мне бы все-таки хотелось что-то о нем узнать… Так как-то спокойнее… — Понимаю, — сочувственно говорит Цзи Ли. — Попробую поспрашивать у знакомых. Значит, говоришь, красив, как герой легенды, и носит оружие. Ладно, раз нет более подробного описания, и это сойдет. — Только не говори никому, что он в разведке! — пугается Чжань. — Я что, вчера родился? — обиженно фыркает друг. — Будешь меня обижать, не узнаешь ничего про своего Пан Аня. Когда это я кого-то сдавал? — Ой, извини, извини… Прости меня, мамочка, ты же понимаешь, мозги у меня сейчас плохо работают, — Чжань складывает руки лодочкой и делает брови домиком, будто умоляя о прощении. — Ладно, — смеется Цзи Ли и хлопает его по плечу. — С тебя ужин в «Небесной гавани». С напитками. — Как скажешь, мамочка, все для тебя сделаю — Чжань в шутливом приступе благодарности кланяется, чуть не утыкаясь носом ему в колени. — Все, свободен, балбес, мне работать надо. После обеда едем делать репортаж об открытии дома престарелых для бедняков. Будем восхвалять нашего благодетеля, чтоб его.       Цзи Ли легонько шлепает друга по спине, и тот послушно отъезжает вместе со стулом. Чжань полон нетерпения, и рабочий день кажется ему просто бесконечным. Спасибо, хоть выездная работа помогает слегка развеяться. Потом проявка пленки, печать фотографий — привычная рутина. Постоянные мысли о любимом, страх больше не увидеть его и беспричинная ревность немного отступают на второй план, оттесненные непреодолимой силой монотонной работы.       На следующий день Сяо Чжань опять в числе первых прибегает в офис газеты. Цзи Ли уже там, сидит за своим столом, улыбаясь, как хитрый Будда. Его явно распирает от добытой информации, прямо заметно, как ему не терпится поделиться своими находками. Чжань без предисловий подсаживается к нему. — Ну? — выдыхает он вопросительно, заглядывая приятелю в глаза. — Узнал что-то? — Кое-что узнал, ага, — кивает репортер. — Но… — и загадочно замолкает. — Давай, не молчи, что за «но»? — тормошит его Чжань. — Вся информация о нем очень приблизительная, на уровне слухов… Похоже, твой красавец на самом деле сильно шифруется. И… я не знаю, понравится ли тебе то, что мне удалось узнать… — Ну давай уже, не томи, — чуть ли не кричит на него Чжань, — что ты там узнал, что он не одинок? У него парень есть? — Да какой парень, — ворчит друг, — у тебя одно на уме. А тут, может, и посерьезнее проблема. В общем, закинул я вчера удочку, сначала ничего не клевало. Все плечами пожимают, нет, мол, что-то не поймем, о ком это ты. В наших местах давно уж никого нового не появлялось, все свои, все как на ладони. Значит, там он точно не был. Но есть у меня знакомый один, из полиции, так вот он намекнул, что, может быть, речь идет о человеке Ван Ханя. — Ван Ханя? — Сяо Чжань потрясенно округляет глаза. — Да нет, быть того не может! Хотя… ну тогда было бы понятно, почему он не боится носить оружие… Но как же…? — тут он замолкает, но таращит глаза еще выразительнее.       Печально известный господин Ван Хань — глава шанхайской триады. Не существует в мире таких мерзостей, за которые не взялась бы его организация — наркотики, проституция, заказные убийства, контрабанда оружия — в общем, классический набор. Весь Шанхай знает о его преступлениях — и конечно же, полиции не хватает улик, чтобы отправить его в те места, где он по справедливости должен находиться. А вот проклятый предатель Су Сивэнь, будто издеваясь над горожанами, позвал его в свой кабинет министров! И теперь главный вор Шанхая по совместительству еще и министр финансов! А газета «Большой путь» только и делает, что поет хвалы мудрости нового министра. — Ты имеешь в виду, как он может работать на разведку? — шепотом уточняет Цзи Ли. — Ну этого я не знаю, за что купил, за то и продаю. Может, полицейский ошибся. Но он рассказал, что летом, незадолго до оккупации, у Ван Ханя появился новый помощник. Молодой парень, и правда довольно таинственный. Никто не знает, кто он, откуда, почему Ван Хань приблизил его к себе. Сначала называли его «помощник Е», а теперь, когда Ван Хань ходит в министрах, — «секретарь Е». Ну то есть официально он секретарь министра, а неофициально — подручный бандита, и кто знает, какие поручения выполняет… Говорят также, что фамилия эта не настоящая, а настоящую не знает никто, кроме, наверное, самого Ван Ханя. — А почему ты думаешь, что этот секретарь Е и есть тот, кого я ищу? — спрашивает Сяо Чжань. — Ну, многое сходится. Носит с собой оружие, например, — что ему сделают, секретарю министра-то? Япошки не трогают людей из правительства. А кроме того, тот мой знакомый, полицейский, он тоже гей, так вот, он его описывал примерно так же, как ты своего краша. Вряд ли это совпадение, а? Сказал, что видел его разок — так вот, если бы он встретил этого парня в одним из наших заведений, он встал бы перед ним на колени и попросил бы разрешения отсосать. И что ужасно обидно, что человек такой необыкновенной красоты работает на такую сволочь, как Ван Хань.       Сяо Чжань молчит, положив голову на руки. Ему надо переварить полученную информацию. Он, конечно, чувствовал ауру опасности, исходящую от Повелителя. Но тогда это казалось пикантным дополнением к сумасшедшей игре, необходимым и невероятно возбуждающим компонентом. Сейчас, когда он знает, что этот человек не просто выглядит опасным, а, вполне возможно, на самом деле убивал, — будет ли его аура хищника возбуждать все так же сильно? Может быть, стоит держаться от него подальше? Но мысль о том, чтобы добровольно отказаться от своего божества, причиняет невыносимую боль, он не знает, как сможет жить дальше, не имея больше возможности ни увидеть это чудо, ни прикоснуться к нему. Испытав то, что пережил он, просто невозможно вернуться в обычную жизнь, она станет пресной, бесцветной, безрадостной… Чжань слышал, что такое случается у людей, принимавших наркотики. Попробовав раз, они уже не могут отказаться. Что ж, это произошло и с ним. Он попробовал свой личный наркотик и, кажется, ему теперь придется принимать его таким, какой он есть. Несмотря ни на что. Чжань тихо стонет в собственный рукав. Вот это он попал!       Хотя есть один нюанс. Как человек, работающий на прояпонское правительство, может состоять в связи с подпольем? Но, если подумать, такое положение ведь чрезвычайно выгодно. У японцев нет секретов от марионеточного правительства. Внедренный агент может добывать там ценные сведения и передавать китайской разведке. Да, скорее всего, он вроде как агент под прикрытием. Эта мысль поднимает Чжаню настроение — и в то же время вселяет новое беспокойство. Если все так, если Повелитель… или как его там называют… секретарь Е… если он и правда работает под прикрытием, практически в самом логове врага, он же постоянно подвергается опасности! Вот почему опасностью пропитано все его существо — это же просто его среда обитания. Как огонь горит в кислороде, так и эта магнетическая, покоряющая притягательность расцветает в атмосфере опасности. Это безумно красиво и дьявольски страшно…       Страшно теперь уже, конечно, не за себя, а в первую очередь за него. Что бы он там ни делал для Ван Ханя — Сяо Чжань решает для себя, что это ему не важно. Разборки внутри триады не так уж часто задевают людей из внешнего мира. Чжань хочет надеяться, что руки помощника чисты, по крайней мере, от крови невинных жертв. Но то, что тот делает сейчас для китайской разведки, для всего китайского народа, каждую минуту рискуя жизнью — это же бесценно! Не может такой человек быть хладнокровным убийцей! Сяо Чжань чувствует, что его любовь, родившаяся из пламени опасной и бесстыдной страсти, стремительно растет, ширится, и становится вдруг такой огромной по сравнению с его хрупким телом! Как будто тайфун, вырвавшийся из его собственного сердца, захватил его и уносит, беспомощного, не способного сопротивляться… И чего только в этом тайфуне не крутится: и безумное желание, и острая нежность, и обожание на грани преклонения, и мучительный страх за любимого. Как это пережить? Хотел бы он любить не так сильно — но судьба не оставляет выбора.       Наверное, он уже долго лежит так, головой на столе приятеля, уткнувшись лицом в собственный рукав, погруженный в переживания. Потому что в реальность его возвращает легкое похлопывание по спине: — Чжань, малыш, ну ты что? Ты в порядке? Мамочка беспокоится! Сейчас чайку тебе заварю. Чжань поднимает голову. Цзи Ли хлопочет рядом, ставит чайник на керосиновую горелку. Как настоящая мамочка. Здорово все-таки иметь такого друга рядом! — Ли-гэ, что мне делать? — жалобно говорит Чжань. — Я без ума от гангстера, который работает на разведку. Я пропащий человек, да? — Ну как тебе сказать, — Цзи Ли притворно морщит лоб, изображая работу мысли. — Я бы пожелал тебе найти отношения поспокойнее и понадежнее… но, похоже, уже поздно, я прав? — Поздно, — кивает головой Чжань. — И это даже не отношения… Самое ужасное — я сам не знаю, что это. Я просто не могу дышать, когда его нет рядом. И у меня ощущение, как будто… как будто небо упало на землю… и придавило меня, понимаешь? — Это называется одержимость, мой дорогой, — вздыхает Цзи Ли. — Там хоть есть что-то похожее на взаимность? — Я… я надеюсь, — неуверенно отвечает Чжань. — Если только это не было игрой… То есть, да, это с самого начала была игра, но в какой-то момент я… в общем, проиграл ему окончательно. — Так может, у вас все-таки ничья? — подмигивает друг. — Как мне это узнать? — стонет Чжань. — А если он решит, что это слишком опасно? Ну, мы ведь оба работаем на разведку… А если я для него не так уж и хорош? А если он встретит кого-то еще? — Слишком много «если», — успокаивающе говорит Цзи Ли. — Смотри, даже если он тоже захочет что-то узнать про тебя — ну, узнает, что ты фотограф в правительственной газете. Все мы, фактически, агенты под прикрытием. Официально работаем на правительство. Ты его не скомпрометируешь, даже если вас увидят вместе. Насчет «хорош»… Он ведь дал тебе ответ еще тогда, когда согласился переспать с тобой. Я так понимаю, многие хотели бы быть на твоем месте. Но не будут. Потому что ты и правда хорош. За такие глазки, как у тебя, можно душу продать. Знаешь, я сам чуть было не влюбился в тебя, хорошо, что вовремя понял, что тебе нужен другой типаж. А он будет полным дураком, если не оценит такого красавчика, как ты, и будет искать кого-то получше! — Спасибо, — вздыхает Чжань и тянется к другу, чтобы обнять его. — Что бы я без тебя делал? Давай пить чай.       И до конца рабочего дня над их письменными столами витает атмосфера хрупкого умиротворения, как у постели больного — но не безнадежного, а рассчитывающего на скорое выздоровление. Цзи Ли еще несколько раз заваривает чай, и они пьют его, перешептываясь на разные отвлеченные темы.       Проходят еще три дня, в течение которых барометр настроения Сяо Чжаня неуклонно приближается к отметке «полное отчаяние». Уже не помогают ни чайные церемонии приятеля, ни разговоры о том, о сем, ни даже рутинная работа. В ящике стола копятся непроявленные пленки, а на ежедневной планерке он получает выговор от главреда и тупо пялится на его открывающийся в возмущенном вопле рот, не понимая ни слова. За обедом в маленькой лапшичной напротив редакции он с трудом съедает четверть порции, а остальное с отвращением отодвигает в сторону. Цзи Ли уже не может на это смотреть. — Ну возьми уже себя в руки! — внушает он. — Всякое бывает. И чего ты вообще ждал от гангстера-то? Думаешь, он знает, что такое порядочность? Забудь его, как страшный сон! Чжань резко вскидывает голову и смотрит на друга с укором. Потом говорит: — Не надо так, ладно? Ты ведь его не знаешь. Он работает на передовой, в окружении врагов, подвергает себя опасности каждую минуту. А вдруг с ним что-то случилось, вдруг его раскрыли, а я так и не узнаю? Вот это меня просто убивает… — Извини, — поспешно говорит Цзи Ли, вскидывая руки, — не хотел тебя задеть. Но в любом случае, не стоит так себя изводить. А давай сходим развлечься? Говорят, в «Лунном кролике» сегодня вечеринка… Может, встретишь кого да и забудешь своего гангстера… — Не называй его гангстером! — вскидывается Чжань. — Ну кого я там встречу, я там всех знаю уже, как свои пять пальцев. Да и вообще… Думаешь, после него меня еще кто-то сможет заинтересовать? — И что, ты теперь станешь монахом, да? — ехидно спрашивает друг. — А может, этот твой парень — демон и наложил на тебя проклятие? Надо тебя к даосам сводить. — Сам иди к своим даосам, — беззлобно посылает его Сяо Чжань. — И в «Кролик» тоже не пойду, нет настроения, знаешь. И потом, а вдруг он сегодня придет? — А вдруг, а вдруг… Сколько ты уже его не видел, неделю? — Пять дней, сегодня шестой, — скрупулезно уточняет Чжань. — И что? — А то, — назидательно говорит Цзи Ли, — что если за столько времени он не дал о себе знать, то пора признать печальный факт: ты ему не нужен. И да: он идиот, если не оценил такого потрясающего парня, как ты. Вот эти два грустных факта, увы, тебе придется принять, пережить и двигаться дальше, понятно?       Принять? Пережить? Это легко сказать, а ты попробуй, когда лежишь, придавленный упавшим на тебя небом, и пошевелиться не можешь. Попробуй, когда не можешь даже спать: ведь только закроешь глаза — перед тобой этот взгляд, вынимающий душу, и невозможно красивые, сладкие губы, и все прочее настолько прекрасное, что слов не хватает, чтобы описать. Но лучше всего этого не видеть даже во сне, потому что так больно просыпаться! И как это все принять и пережить? И еще куда-то там двигаться… Чжаню так не хочется сейчас никуда двигаться, а хочется, чтобы его оставили в покое… Все это он хочет сказать другу, но рот не открывается и сил говорить совсем нет, поэтому он пытается передать смысл сообщения взглядом, в котором в равной пропорции смешивает боль, тоску и равнодушие. Как ни странно, друг понимает. — А, вон оно что, — говорит он, — ну да, ты иди лучше домой, отдохни. Главреду скажу, что ты заболел. И завтра дома посиди, а я к тебе заскочу вечерком проведать. Я ж понимаю, со мной такое было пару лет назад… Тоже голову потерял, любовь, все дела, — а потом увидел его с другим… Волком выл неделю, но все прошло. Отпустило. С тех пор не влюбляюсь принципиально, ну его нахрен, такое счастье…       Чжань благодарно кивает и, чуть не забыв на столе шляпу, идет к выходу.       Дома он опять запирается у себя в комнате и пытается отвлечься: читать, слушать музыку — но даже любимые пластинки с записями мастеров пекинской оперы не помогают развеять глубокую тоску. Он поминутно выглядывает в окно — как это делал каждый вечер на протяжении пяти дней. Улица по-прежнему пуста, лишь иногда проезжают редкие теперь автомобили, но того единственного, который ему нужен, среди них нет. Постепенно край неба на западе наливается красноватым золотом, и на город опускается серая паутина сумерек. Чжань решает прогуляться. Ранний вечер — его любимое время суток: дневная суета отступает, уютное розовое сияние заката предвещает отдых и покой, тени становятся мягкими, как пуховые перины. В такое время дышится особенно легко. Может, прогулка в красивом месте поможет успокоить душевную боль, причиненную словами друга. А вообще-то, он прав, наверняка ждать уже не стоит. Что бы там ни случилось с тем человеком, который свел Чжаня с ума, это больше не его дело.       «Да, — думает Чжань, — я был готов отдать ему себя, целиком и полностью, и тело, и душу, я почти сделал это — и какой итог? Оказался не нужен, выброшен за ненадобностью, как надоевшая игрушка… Быстро же он наигрался…»       За горькими мыслями Сяо Чжань не замечает, как ноги приносят его в любимый общественный парк — сюда он иногда приходит, когда нужно успокоить разыгравшиеся нервы, помедитировать… Здесь ивы клонятся над темной водой, и дерево гинкго с круглой кроной красиво возвышается из-за маленькой беседки на самом берегу пруда. В этой беседке можно сидеть часами, наблюдая за золотыми карпами кои. Сейчас, правда, уже почти стемнело, но так даже уютнее, думает Чжань. Рыбки еще видны, они плещут яркими хвостиками возле беседки. Чжань садится на скамейку и свешивает голову за перила, вглядываясь в воду. Вскоре наступает полная темнота.       Он сидит, задумавшись, уже довольно долго, когда вдруг слышит позади себя легкие шаги. Шаги останавливаются в нескольких метрах от него, он слышит чирканье спички и чувствует запах дыма. Обернувшись, видит оранжевый огонек, едва выхватывающий из тьмы очертания знакомого лица, которое он устал уже видеть во сне и не надеялся больше увидеть наяву… Мягкий голос говорит: — Здравствуй, сокровище мое, ты меня не забыл? У Чжаня перехватывает дыхание. На глаза наворачиваются слезы, и он искренне радуется, что Повелитель не может этого видеть. Или может? Как он его нашел-то, в полной темноте? — Добрый вечер, мой господин, — говорит он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и не дрожал. — Ну как же я мог вас забыть, это невозможно! Я, честно говоря, думал уже, что это вы меня забыли! Что я больше вас не увижу… — Мне пришлось срочно уехать, — говорит Повелитель с досадой, — так некстати! Я очень хотел поскорее продолжить нашу игру, но у меня слишком много… Слишком много обязательств, скажем так. Я не могу рассказать тебе обо всем, чем я занимаюсь, но поверь, я думал о тебе постоянно. Ты такой… такой удивительный, необычный, не похож ни на кого, с кем я раньше встречался… Ты же еще хочешь играть со мной?       «Да он, кажется, волнуется, — понимает Чжань. — Наверное, боится, что обидел меня». И последний вопрос — такой наивный и детский трогает его до глубины души. Он встает со скамейки и подходит к Повелителю ближе. Недокуренная сигарета летит в пруд, и юноша сжимает его в объятиях так крепко, что кажется, грудная клетка треснет. — Я скучал, — шепчет Чжань ему на ушко, обнимая в ответ. — Я чуть с ума не сошел, мой прекрасный Повелитель, а если бы я утопился в этом пруду? Вы подумайте, как может чувствовать себя вещь, которая осталась без хозяина? Вместо ответа Повелитель начинает целовать его шею, подбородок, щеки, наконец находит губы и запечатывает их долгим и очень глубоким поцелуем. От него пахнет дымом и дорогими духами, опасностью и головокружительным сексом. У Чжаня подгибаются колени — и вот снова он чувствует себя дорогой, желанной вещью, игрушкой, Сокровищем. Чуть оторвавшись от сладких губ, он шепчет: — Возьмите меня прямо сейчас, умоляю! Иначе мне просто не выжить!       Снова такое ощущение, что под черепной коробкой взрываются фейерверки, а мыслей никаких там нет и сроду не водилось, потому что место есть только для чувств. Страсть накрывает, как цунами, вязко растекается по венам, берет контроль над языком, нашептывая сумасшедшие речи: — Я без вас никто и ничто, просто пустая оболочка, возьмите меня, используйте, наполните, сделайте меня живым! У меня почти зажили все синяки и укусы, мне нужны новые, сделайте мне больно, чтобы я чувствовал вас везде — в себе, на себе, за собой… И слышит в ответ прерывистый, задыхающийся шепот, такой же безумный: — Все, что захочешь… Пойдем, я сегодня все приготовил для нас, тебе понравится! Будет больно и сладко, и ты будешь просить еще. Буду трахать тебя, пока не потеряешь сознание…       Они с трудом размыкают объятия и, крепко держась за руки, идут к выходу из парка. Повелитель открывает дверцу машины и усаживает свое Сокровище. Достает из кармана большой платок и завязывает Чжаню глаза. — Мы едем в другое место, но где оно находится, тебе тоже знать не стоит.       И снова поездка в полной темноте, от близости любимого, его запаха, звука дыхания, кружится голова, и от предвкушения совершенно невероятной ночи внизу все напряжено так, что даже больно. На этот раз Повелитель привозит его в старинный особняк. Сняв повязку, Чжань видит перед собой очертания больших традиционных ворот и высокого забора. Одной рукой любимый заботливо придерживает его, другой отпирает ворота, потом они пересекают темный двор, входят в помещение, которое тут же озаряется электрическим светом. Богатство интерьера просто ослепляет: дорогой паркет, сверкающая парча, антикварная мебель, вазы эпохи Мин, каллиграфические свитки по стенам.       Чжань примерно догадывается, что это за место и кому может принадлежать это богатство, но ему как-то все равно. Никакие вазы и свитки не идут в сравнение с помрачающей рассудок красотой любимого, которую он наконец-то видит снова при полном освещении. Сердце пропускает удары, когда Повелитель тянет его за руку в боковую комнату, которая оказывается спальней, с большой кроватью в старинном стиле, под балдахином из алой парчи, с алым же шелковым бельем. Такой романтический, свадебный цвет — и в то же время такой опасный! Если, например, пролить кровь на этих простынях, то ее не будет видно…       Повелитель толкает его прямо на кровать. Как есть, в одежде. Но не набрасывается сразу, как голодный хищник, а медлит. Садится рядом и любуется получившейся картиной. — Знаешь, а тебе так идет красный… Твои черные волосы и алые губы на фоне красных простыней — жаль, что я не художник, а то бы обязательно нарисовал тебя… — Не надо меня рисовать, — стонет Чжань, возбужденный уже до предела. — Я от этого не кончу! Пожалуйста! — он громко стонет, не в силах закончить мысль, проводит рукой по телу, от шеи до самой ширинки брюк, лихорадочно облизывает губы, горящие от недавних поцелуев и жаждущие еще. Повелитель дразнит его, не торопится срывать одежду, дарит лишь маленькие, изысканные ласки: берет его руки, подносит к губам и целует по очереди каждый пальчик, ласкает губами раскрытые ладони… Чжань чувствует себя не просто вещью, а чем-то уникальным и дорогим, вроде той же вазы эпохи Мин. Это необычно и восхитительно, но хочется больше. Наконец Повелитель начинает его раздевать, на этот раз неторопливо и тоже как бы смакуя процесс. Как будто подарок разворачивает. Чжань вертится на кровати, выпутываясь из рукавов. Наконец раздевание полностью завершено. Теперь он голый и беззащитный рядом с одетым Повелителем. Член стоит как деревянный, Чжань даже боится, что он останется таким насовсем.       Повелитель все еще любуется им. — Такой красивый, — говорит он, и голос у него тягучий и сладкий, как карамель. — И весь мой. Весь, и снаружи, и внутри. Что мне с тобой сделать, чтобы ты всю ночь кричал от удовольствия?       Его глаза сужаются и становятся опасными, как у ягуара. Чжань готов кончить от одного его взгляда. — В прошлый раз ты еще предлагал удушение. Мне кажется, у меня есть то, что тебе понравится.       Он достает из тумбочки у кровати что-то вроде собачьего ошейника с поводком. — Попробуем? — Делайте со мной все, что хотите, — шепчет Чжань. — Я принадлежу вам, я ваша вещь, вы ведь помните.       Сейчас это ощущается даже более рискованно, чем в прошлый раз. Ведь теперь Чжань знает, что тот, кому он так жаждет отдать всего себя, возможно, убивал людей. А если он захочет убить его? Наверное, он окончательно спятил, если эта мысль его возбуждает чуть ли не до потери сознания. Но плевать, лучше так, чем задыхаться от мысли о неразделенной любви. Поэтому он покорно подставляет шею и позволяет Повелителю застегнуть на нем собачий ошейник — довольно туго, надо сказать. — Поможешь мне раздеться? — шепчет его смертельно опасный соблазнитель, легонько кусая за ухо.       И Чжань раздевает его. Интересно, когда-нибудь он перестанет обмирать от восторга при виде обнаженного тела любимого и думать, что не нужны ему теперь никакие выставки и музеи, ведь там он не увидит ничего прекраснее? Явно не в этой жизни. Но его восхитительный хозяин не дает ему долго любоваться собой. Он властно разворачивает его задом и насаживает на пальцы. Пальцы у него длинные, и когда он раздвигает их внутри, Чжань чувствует себя бабочкой, насаженной на булавку. Он жалобно хнычет: — Да, я хочу еще, больше, глубже, пожалуйста!       Повелитель послушно добавляет еще один палец, еще сильнее растягивает отверстие. И в это же время другой рукой начинает легонько тянуть за поводок. Чжань чувствует, что его голова запрокидывается назад. Легкое затруднение дыхания дает новый толчок его ощущению принадлежности. Теперь Повелитель контролирует даже его дыхание. Это потрясающе! Это так опасно, что искры из глаз!       И Чжань понимает, чего он в данный момент хочет больше всего. Чтобы опасный преступник оттрахал его как следует, буквально держа его жизнь в своих руках. Он пытается озвучить это желание: — Пожалуйста, мне так очень нравится, я хочу!!!       Его Повелитель понимает его с полуслова. Он вынимает пальцы и резко вставляет на их место член, одновременно натягивая поводок. Чжань поднимается с локтей на вытянутые руки, но голова все равно тянется назад, поводок давит на горло. Он начинает двигаться навстречу врывающемуся в него члену, и каждое движение сопровождается натягиванием поводка. Воздуха в мозг поступает так мало, что боль в анусе почти не ощущается, все ресурсы сосредоточены на том, чтобы сохранить сознание. В какой-то момент мелькает мысль, что, если Повелитель слишком увлечется, он и вправду может его задушить. Но это совсем не страшно… Это просто отвлеченная мысль, а в следующий момент он чувствует острое удовольствие, которое нарастает с каждым движением и, кажется, заполняет все тело, мозг и душу… Через несколько минут он бурно кончает, падая головой на постель и не беспокоясь о натянутом до предела поводке.       Его юный Повелитель на этот раз кончает практически вместе с ним. Когда тело любовника сотрясают конвульсии, они затягивают и его, дикое и необузданное удовольствие циркулирует в замкнутой системе их тел, рикошетом отскакивая то в одну, то в другую сторону. Он падает на постель позади Чжаня, отпустив поводок, и некоторое время они лежат так, приходя в себя. Потом Чжань поворачивается к любимому и, придвигаясь поближе, говорит: — Невероятно! Это просто новый уровень какой-то…       Любимый человек тянется к нему всем телом и, не давая договорить, закрывает рот поцелуем. Целует губы, потом шею, плечи, потом грудь, лижет соски, спускается ниже по дорожке из темных волос… Шепчет: — Ты восхитителен… я не могу насытиться тобой… Ты человек или хули-цзин? — Я хули-цзин? Вы видите у меня лисий хвост, мой господин? — Ну не лисий, но кое-что есть… Вполне, кстати, в рот помещается. — Ох… Да, мой прекрасный господин… делайте это…       Рот Повелителя горяч и неумолим. При одной мысли, что эти невероятные губы смыкаются вокруг его члена, эрекция Чжаня возвращается в полном объеме. Эти губы двигаются на его члене как будто в последний раз, помогая себе языком, и Чжань, сам не ожидая того, возбуждается снова.       Игры продолжаются почти до рассвета. После ошейника в ход идут настоящие наручники и даже ножные кандалы, которыми Повелитель приковывает все его четыре конечности к стойкам кровати. Чжань старается не думать, для чего они использовались раньше. Он вообще не может ни о чем думать, когда лежит на спине в позе морской звезды, не имея возможности пошевелиться, а из него безжалостно вытрахивают последние мозги крепким, горячим членом. Он стонет и выгибается навстречу члену — единственное движение, которое он может себе позволить — кандалы натягиваются, врезаются в тело. От них, конечно, останутся следы, которые обозначат его принадлежность Повелителю не хуже укусов и засосов. Жаль только, что и они со временем сойдут… но тогда можно будет повторить… или придумать что-то еще… Его Повелитель молод и вынослив, так что им обоим не до сна. Да какой сон вообще, когда столько поз и разных невероятно возбуждающих фантазий еще не попробовано! За эту ночь Чжань узнает множество новых способов, какими Повелитель может использовать свою вещь. В его арсенале находится даже полицейская дубинка из твердого каучука. — Ты ведь примешь все, что я тебе дам? — спрашивает Повелитель, и в его нежном голосе разлита опасность, от которой у Чжаня встают дыбом волоски по всему телу. — Все, мой Повелитель, — шепчет он возбужденно, — мое тело полностью принадлежит вам. Я покорно и с радостью приму все, что вы захотите сделать с моим телом.       И в затраханную, уже не закрывающуюся дырочку втискивается упругий, толстый конец дубинки. Чжань морщится от боли, но раздвигает ноги пошире, стараясь расслабиться и принять больше. Это не так сложно, как кажется сначала, потому что внутри все скользко, хлюпает от семени, и вскоре он чувствует, что заполнен как будто гигантским членом, который начинает двигаться в нем довольно жестко, но не настолько, чтобы причинить реальный вред. Как Повелителю удается быть таким опасным и бережным одновременно? Дубинка проходится по чувствительной точке простаты, и он уже кричит в голос от удовольствия. Его накрывает он сам уже не помнит, какой по счету оргазм. Вместо дубинки в него снова входит настоящий член, и снова они кончают почти одновременно. Хорошо все-таки, что на работу завтра не надо: в ближайшее время он точно не сможет сидеть.       Под утро они ненадолго засыпают, крепко обнявшись, вдыхая запах друг друга. Но вскоре отвратительный, резкий треск будильника вырывает обоих из сна. Чжань открывает глаза и видит перед собой, близко-близко, восхитительное лицо любимого. Молодой человек еще не смирился с тем фактом, что пора вставать, и пытается, наверное, досмотреть сон. Чжаню уже никакой сон не нужен, какой сон, когда реальность прекраснее самого необузданного сна. Бледное лицо юного господина на красной подушке — настоящее произведение искусства, и Чжань тихо вздыхает от зависти к самому себе. Потом нежно целует закрытые глаза, поглаживая языком длинные шелковистые ресницы. — Надо вставать, мой прекрасный Повелитель, — шепчет он ему на ушко, не удерживается, и мочку изящного ушка целует тоже. А потом просто целует без разбора все, что видит: стройную шею, точеный подбородок, нежные щеки и, конечно, губы… которые такое вытворяли прошлой ночью, что… нет, нельзя об этом думать, а то они и сегодня не выберутся из кровати, а ведь у Повелителя, наверное, дела…. Ах да, он же секретарь министра, если знакомый Цзи Ли не ошибся, — а похоже, что не ошибся, потому что обстановка дома вполне подходит для министра, а тем более для гангстера… Интересно, а где же сам хозяин? Но Сяо Чжань ничего спрашивать не хочет. Не сейчас. Может быть, потом, когда они станут ближе, любимый сам расскажет о себе. Пока, наверное, рано. А если намекнуть, что что-то знаешь, это будет выглядеть, как будто он, Чжань, что-то пытался разнюхать за его спиной. Ну да, он именно это и делал, но любимому знать об этом не нужно…       Его обожаемый господин, не открывая глаз, обнимает его и втягивает в долгий поцелуй. Потом резко обрывает поцелуй и встает. — Да, нам пора. Скоро придут слуги, не хотелось бы, чтобы они тебя увидели. — Понимаю, — тихонько отвечает Сяо Чжань и тоже встает и начинает одеваться.       Всю обратную дорогу Повелитель тих и задумчив. Останавливается на этот раз возле входа в парк, а не у дома, чтобы их не увидел кто-то из родных Чжаня и не начал задавать лишние вопросы. Снимает с него повязку и кладет в карман. Не целует, потому что на улице уже светло, и привлекать внимание совсем не хочется. Чжань медлит: снова расставаться тяжело. Он робко спрашивает: — А что дальше? Мы ведь еще увидимся? — Обязательно… Но я не могу сказать, когда. Надеюсь, ты поймешь… — отвечает Повелитель немного виноватым тоном. Потом добавляет уже более воодушевленно: — Но ты не бойся, я что-нибудь придумаю! Ты только подожди, ладно? — Я буду ждать, сколько потребуется, мой господин, — отвечает Чжань серьезно. А про себя добавляет: «Как будто у меня есть выбор. Как будто бы я не влюблен до безумия. Как будто могу перестать ждать». Но на самом деле даже необходимость ждать его теперь не так уж пугает. Потому что ему кажется, что его любовь все же не осталась неразделенной. Он не смеет надеяться на такую же глубину ответных чувств, ведь в нем нет ничего такого особенного, что могло бы заставить настолько совершенное существо влюбиться в него без памяти. Но, по крайней мере, он интересен Повелителю, он не игрушка на один раз, между ними есть отношения! Ради этого стоит ждать. Он ярко улыбается любимому и с некоторым трудом выходит из машины.