Ель и пальма

      Его оставили в сравнительном покое после того как заставили выпить сладкого чая и съесть бульон с гренками. Лоло, отчаянно зевая, напоследок порекомендовал не выходить на улицу, пока зрение не вернётся. Бруно поинтересовался было, не собираются ли его запереть, на что получил пространный ответ, мол волки и медведи пока двери открывать не научились. Из всего мутного разговора с переводчиком у младшего из тройняшек Мадригаль сложилось впечатление, что его украли не ради дара, или чего бы то ни было ещё, а как игрушку для капризной девицы, с которой его теперь ещё и оставляют.       С одной стороны – это льстило. Давно к нему не проявлял внимание противоположный пол. С другой стороны – какое она имела право разлучать его с любимой семьёй, которую он не бросил в значительно более простой ситуации, нежели сейчас. Хотя, он тоже хорош... но мысли про родню всё ещё ускользали.       Хильда Бруно не нравилась. То она пройдёт мимо и потреплет его за волосы, то сядет на колени и начнёт трогать за лицо и руки, то вдруг ходит где-то и бормочет словно ведьма проклятья. Вот уж кто сумасшедший.       Сидение на одном месте Бруно немного надоело. Свободу его никто особо не сдерживал, кроме медведей и волков на улице. Прислушавшись, и не обнаружив звуков присутствия странной особы, он немного расслабился и решил разведать обстановку.       Осторожно поднявшись, Бруно почти сразу врезался в стол. Судя по всему, тот был деревянным и покрытым очень толстым слоем лака. А ещё, по его поверхности был рассыпан песок. Много песка, такого же как у него в башне. Двигаясь вдоль стола, младший из тройняшек Мадригаль наткнулся на новое препятствие – кресло, а в нём обнаружилась девушка. Передвигаясь на ощупь, он одной рукой коснулся её лица, и смущённо одёрнулся. Хильда спала. Дальнейшие исследования привели его сначала к стеллажам, полным книг и чего-то странного, по ощущениям холодного, склизкого… Что бы это ни было, этого было много.       Аккуратно ступая, Бруно двинулся дальше и теперь уткнулся в стену. Под пальцами одной руки ощущалось дерево, под другой – бумага. И снова препятствие. Теперь он напрягся и покрылся испариной. Под руки попался комод, уставленный странным гладкими объектами с симметричными впадинами, как будто для глаз, рядами зубов, маленьких, словно игрушечных, как у… Бруно шарахнулся, упёрся в очередное препятствие, попробовал на него облокотиться и вскрикнул, обжёгщись. Вспышка боли на мгновение вернула зрение, и сквозь выступившие от боли слёзы проступила печь, на которую он так неосмотрительно налетел и комод с черепами птиц и животных.       Хильда тут же подскочила, явно ругаясь на своём языке. Она чем-то напоминала интонациями маму, когда та отчитывала своих детей за порванную одежду или сломанную вещь. Схватив его за предплечье, она вынудила торопливо идти за ней. Путь был недалёкие с одной дверью, и сразу за раздался звук бегущей воды, под которую подставили его ладони. Стало немного легче. Совсем чуть-чуть. Если бы Джульетта сейчас была рядом, она бы несомненно сразу бы накормила его чем-то целебным. Младший из тройняшек Мадригаль грустно вздохнул. Думать о семье получалось очень в странном свете и только как о великой благости.       Бруно никогда не был святым и всегда испытывал это ноющее неприятное чувство обиды на весь мир. Ему немного задолжали и любви родительской, и признания общества, и женской нежности – всего. Но в том частично и его собственная вина. Нужно было больше отдавать и отношениям, и дару, и обществу. С другой стороны, общество не старалось понять Бруно и проникнуться. Последняя, если её так можно назвать, девушка вообще не интересовалась его проблемами. Да это и не так важно. Все живут для себя. И Бруно в своих желаниях достаточно эгоистичен. Сам же через два месяца начинал “динамить” пассий, сам разыгрывал какие-то драматические повороты, сам уходил. Вот и от семьи он сам ушёл первый раз. Сначала драматично, с глубокими душевными терзаниями заперся у себя, когда Пепа обзавелась вторым ребёнком, а Джульетта третьим, а потом театрально испарился. Да! Под красивым предлогом. Да! Эффектно. Но он же мог поступить как мужчина, и просто отказаться говорить, что увидел в злополучном предсказании про Мирабель. Или поделиться только с Джульеттой.       Драма – однозначно его любимый жанр. Все эти тёти, любящие племянников, братья любящие сестёр. Куда там Шекспиру с его трагедиями. Бруно вздохнул. Ему нравилась невозможная любовь и его речная нимфа этим сладким чувством безысходности, накалом страстей, тем, от чего реальность сера. Хотелось бури, шторма, цунами, а не всего того, что подкидывала жизнь – прогулки под луной и нежности на городской площади. Пресно.       Джульетта его как-то спросила про личную жизнь и задала странный вопрос, не является ли теленовелла с тётей сублимацией каких-то тайных мыслей. Бруно застыл на некоторое время, пытаясь понять широту мысли.       – Господи, неужели у вас с Мирабель что-то есть…       – Ч-ч-что!       – Я вижу, как она на тебя смотрит… Но Бруно, она же маленькая! Ты-то должен понимать.       Младший из тройняшек Мадригаль тогда очень быстро нашёл припрятанную Феликсом бутылку рома, отхлебнул немного прямо из горла, пришёл в себя и ответил сестре только одно:       – Джулс, пойдём ко мне в соавторы. Я давно размышляю над эдиповым комплексом. Молодой горячий подросток смотрит восхищенно на свою мать и… Как закрутилось!       Посмеявшись, сестра вроде забыла эту тему, а Бруно начал приглядываться к племяннице. И правда, юная и красивая она часто не спускала с него глаз. Это, в принципе, нормально. В своих видениях про будущие фильмы он видел тысячи её ровесниц умирающими от любви по каким-то волшебникам его возраста из крупной саги. Они, волшебники, там были на любой вкус: мрачные брюнеты, страдающие шатены, униженные блондины. Юные девичьи сердца любят страдать по безысходности, а потом счастливо выходить замуж. Скучно.       Бруно не хотел прогулок под луной, он хотел страсти. Если даже допустить, что у них с племянницей могло что-то быть, то он бы саботировал эти отношения сразу после их принятия. Мирабель спокойная и любящая, а это тоска. В Энканто все девушки оказались безумно скучными кроме его мамы, и сестёр.       Погрузившись в свои мысли, Бруно даже не заметил, как руки перестали болеть. Хильда, продолжая недовольно ворчать, втирала ему в ожоги не самую ароматную мазь.       – Ты же понимаешь, что я не виноват, что обжёгся. Сидеть без дела просто невозможно, – решил объясниться Бруно. – Вы бы меня хоть связали.       Она остановилась и, скорее всего, посмотрела на него. Затем последовала грубая реплика.       – Я вообще не понимаю, на каких я здесь ролях, понимаешь? Мне нужно домой. Очень нужно. Вы вообще не имели права меня похищать!       Хильда фыркнула, развернулась и весьма громко удалилась. Что ж, по крайней мере, он теперь знает, где здесь отвести душу во время зова природы.       Смыв с рук пахучую мазь, он не обнаружил под ней даже волдырей. Из глубины дома потянуло ароматом свежесваренного кофе, и у Бруно неприятно засосало под ложечкой. Тем не менее, рисковать и снова отправляться в путешествие по чужому дому он не решился и замер в дверном проёме.       Ему вспомнился первый, сваренный Джульеттой кофе. Жуткая бурда. Им было лет по десять. Всю ночь бушевал ураган. На утро мама собрала еду, приготовленную старшей дочерью, оставила им приготовленный собственноручно завтрак и велела не покидать дом. Кофе им пить было запрещено, Бруно в связи с пророчествами и плохим сном, Пепе в связи с переменчивым настроением и капризами, Джульетте из-за частых нервных срывов. Все трое сходили с ума по этому дурманящему запаху.       – А если кофе сварю я, – заговорчески прошептала старшая из тройняшек Мадригаль, – он же будет целебным и никак нам не навредит.       Пепа с Бруно переглянулись и согласно закивали. Касита категорически отказалась им помогать, и пришлось двигать тяжёлый стол, чтобы забраться в дальний мамин шкаф. Тогда ни Джульетта, ни Пепа не знали, что кофе варят после помола и в специальной ёмкости. Бруно догадывался, что всё не так просто, так как видел во снах шумные машинки и кофейный порошок, но объяснить свою мысль сёстрам так и не смог. Старшая из тройняшек Мадригаль щедро насыпала зёрен в чайник, залила водой и поставила на очаг. О, как им было плохо после этого. Ещё и надо было убирать следы своего преступления до возвращения мамы. Они тогда уяснить, что лечит только Джульеттина еда, а не питьё.       Бруно очнулся от своих воспоминаний, когда его снова куда-то повели. Путь завершился тем же мягким диваном, на котором он провёл последнее время, и вложили в руки кружку. Кофе был совсем не дурным, но не очень крепким. Хильда опять зачем-то погладила его по волосам. Ему совсем не нравилось это постоянное вторжение в личное пространство, и он дёрнулся в сторону, получив очередной ворчливый комментарий.       – Т-ты посторонний человек, мне не нравится, когда меня трогают посторонние, – попробовал Бруно оправдаться и вдруг понял, что видит какие-то силуэты: чашку, свои руки, стол, стены, ту самую печь, о которую обжёгся – не очень чётко, как в чёрном тумане, но всё же.       Видимо, заметив его замешательство, к нему подошла Хильда и снова своевольно начала его трогать за лицо глядя прямо в глаза. "Просто ведьма," – подумал Бруно. Растрёпанные густые волосы, будто живущие своей жизнью, нос с горбинкой, длинный рот. Если бы он родился женщиной, он бы выглядел так. Хотя… Она была достаточно мила, не то что сам Бруно.       Довольно отстранившись, Хильда что-то буркнула и вернулась на кресло, в котором скоро, изучая его, задремала, да и он закемарил.       Во сне Бруно снова обнаружил себя возле реки. Он смотрел на берег и пытался найти среди лиц Мирабель. Одурманенные червями люди не походили ни на кого знакомого.       – Я тебе не нравлюсь, – прозвучало утверждение.       Он опустил взгляд и увидел Хильду, стоящей на самой середине русла.       – Т-ты очень милая, и спасибо, что помогла. Н-но м-мы совершенно разные!       – Давай закончу. Я достойна лучшего, – она горько рассмеялась. – Как мама была права. Мама всегда права. Всех лучших я ради тебя гнала прочь! Но что вам, тонким душою эстетам надо. Хрупкую, нежную, невинную. Такую, чтоб таяла в руках, и умилялась плохо написанным стихам. Хочешь предсказание, Бруно? – Хильда провела ладонью по водной глади, и глаза её стали белыми будто две льдины. – Ты встретишь её. Такую нежную, мягкую, смех – колокольчик, поступь лани, улыбка – месяц. Её захочется оберегать, её захочется защищать, её нужно одарить. Её слово – негласный закон.       Бруно завороженно наблюдал за грациозной девой, собранной из капель воды, скачущей по поверхности реки с венков из цветов, в платье из щёлка. О да, он бы в такую влюбился, удели она ему хоть немного своего внимания.       – Я слышу, что она говорит, – забормотала Хильда. – Ты самый лучший, только живешь в лучах чужой славы. Ты самый добрый, только сестра не оценила твоей заботы. Ты самый верный, только мама этого не поняла. Ты самый заботливый, только племянники этим пользуются. А я не такая, я тебя вижу. Уйдём. Этот город тебя не достоин. Уйдём. Забери что наше, и уйдём. Уйдём подальше от твоей лживой семьи. Уйдём подальше от твоих лицемерных родственников. Уйдём. Чтобы ты видел только меня, был добрым только ко мне, заботился только об мне. Я... Я. Я!       Вода, начавшая было замерзать и собираться в подобие его предсказаний, опала некрасивой лужей.       – Ты так решила меня проклясть за невзаимность? – почему-то спросил младший из тройняшек Мадригаль.       – Я, Бруно, не проклинаю. Я вижу будущее, – Хильда произнесла это буднично, без тени обиды.       Он же отшатнулся как от пощёчины. Столько раз подобное говорили про него.       – Я… – в горле пересохло. – Прости, я не имел права.       – Мой раненый воробущек, – она погладила его по щеке. – Я люблю это всё. Это моя стихия.       – Если ты знаешь будущее, зачем сама себя мучаешь. Я не буду с тобой. Будущее невозможно изменить.       – Ты перепутал – невозможно изменить прошлое. А будущее, тфу. Всего-то надо изменить немного себя.       – Не понимаю…       – Если человек упрямо идёт по дороге, которая заканчивается обрывом, то он однажды на него наткнётся. Чтобы изменить судьбу, нужно изменить не окружение, а себя и тот путь, которым ты идешь.