Двадцать третья зима

      Всё проявлялось в мелочах. Хо начал больше вздрагивать, больше пугаться тишины, больше оборачиваться на пустой воздух. Джисон начал больше к нему примыкать, чтобы рассмотреть кольцо и хоть что-то да разведать, но ему уже несколько раз мерещилось, будто мужчина малейший его шорох распознавал. Это пугало призрака, но, честно, он был уже не в силах отучиться от этого дома, тайно желая на долю звать его своим.       Воссоздание новых воспоминаний оказалось увлекательнее пережёвывания старых.       Наверное, хорошо, что Хо стал чаще выбираться на улицу. Однако это было ему несвойственно, и Хан с опаской осознавал, в чём же истинная причина.       Хо, наконец, что-то чувствовал. Он вёл себя тише и настороженнее. Подпрыгивал, если кошки вдруг выбегали из тени, и долго переводил дух, с прищуром смотря в зеркала. Плохо.       — В чём я оплошал? — спрашивал у Суни с надутыми губами Хан. Они сидели на кровати Хо, пока сам хозяин бродил по лесу битый час.       Джисон знал лучше кого бы то ни было: там не на что смотреть столько времени.       Суни глянула на него как всегда разумно. Призрак сконфузился.       — Не пойму, чего ты пытаешься сказать, — проворчал он, наглаживая указательным лапку. — Взаболь, мне лучше уйти... О? Ты же знаешь, что мне не больно?       Невозмутимо зацепившаяся за тыльную сторону его ладони Суни медленно моргнула.       — Что ты предлагаешь? — взмолился он, задирая голову к потолку. — Что? Мне написать ему письмо о том, что я отнюдь не демон-злыдень, по его душу пришедший, а славный малый и полюблен его скотиной?       Зазвенела многозначительно тишина. Джисон и Суни переглянулись.       — Нет уж. Я не стану этого делать.       Едва слова слетели с языка, дом замолк, как обиженный нахлебник, и при этом замолк своеобразно, словно ему губы вжали рукой и в то же время дыхание перемкнули.       — Опять этот взгляд! Избавь меня от него, — захныкал Хан, руку (теряющую чувствительность из-за долгой материализации) между колен пихая и весь подбираясь, сокращаясь, как поднимающийся по стройным ногам подол. — Это ведь...       Странно. Это ведь очень странно.       Не вернее ли будет замкнуться на время, переждать и вернуться к былому? А дать о себе знать? Глупость. Вдруг Хо настолько обескуражится, что съедет на следующий же день?       Начало декабря принесло с собой уже три ночные метели — Хан их считал, но ни от одной из них под охраной тёплых стен не дрогнул так, как раньше. Джисон не мог лишить себя этого.       С другой стороны, он не мог не думать, что было бы, пойди он на контакт.       — К чему ты предложила это?.. — маялся он, нервно расчёсывая линии судьбы на ладони. Суни зевнула во всю ширь пасти, показав здоровые зубки. — Хоть бы притворилась, что жалеешь меня. Ежели подумать, я не ирод из сказок и ему нечего меня бояться, потому из этого может что-то да получиться, так же?       Суни потянулась до сладкой дрожи в лапах и царапнула одеяло, но снизу чистыми и осознанными глазами метнула так, что надежда украсила Хану губы нетвёрдой улыбкой.       — Было бы невообразимо здорово с ним познакомиться. — Подбородок его опустился, щёки наполнились бесшумным благоденствием усмешки. — Да, было бы здорово.       И он думал, что это решение, коли уж на ум ему взбрело и имело низменный шанс осуществиться, должно даться ему тяжелее, чем с отцом четыре смены подряд отрабатывать. Но, на удивление, стоило представить лишь, что он сможет общаться, пусть и косвенно, что кто-то будет знать — он не умер окончательно, он ещё здесь и ему невыносимо одиноко, то вспыхнула уверенность: так он и поступит.       Так он и поступил, но принятие решения не значило скоротечную его реализацию. Два дня Хан собирался с мыслями. Что написать? На чём написать? Где оставить? Когда? Он подбирал в голове по словечку, вышивая признание так, будто сокровища перебирал.       Он оправдывался тем, что сообщить Хо о себе будет справедливее всего, и он, настраиваясь столько времени, оттягивал эту страшную справедливость.       Его неуверенность укрепило спонтанное действие Хо. Коробки к тому времени были все почти что разобраны, не считая тех, что содержали в себе технику. Но вот Хо выдвинул из-под стола коробку, порылся в её органах и вытащил на свет фотоаппарат.       Джисон виновато ойкнул и отскочил за дверь. Хо напрягся в плечах, но не отвлёкся. Неведомое понажимал, и устройство засветилось. Он направил его на жующую носок Дуни, издал звонкий смешок и сделал щелчок.       — Кто тут самая красивая, — сквозь сжатые зубы проговаривал он, хватая её за живот и из стороны в сторону по полу катая. — Вот так, вот та-а-ак, — практически жужжал он, свободной рукой не переставая делать фотографии.       Но Джисон же сломал его? Нет ослепительной вспышки, нет самой фотографии на руках...       Оставив Дуни несильно кусать пальцы до красных точек и пинать ускоренно лапами кисть, Хо приблизил к лицу фотоаппарат, проверяя получившиеся снимки. Хан высунулся на шаг, стараясь не образовать ни звука, и сфокусировался на реакции мужчины. Но всё было нормально. Фотографии Дуни мелькали одна за другой, смешно смазанные и ненаглядные.       «Не сломал?»       Однако фотографии Дуни кончились. И лицо Хо вытянулось, когда он нашёл вслед за ними другие.       Два снимка: камин и спящий мужчина.       Джисон заслонил лицо от стыда, убежал в гостиную и порешил: напишет к утру безотлагательно.

* * *

      — Нет, мам, я не спал, — проглатывал зевок Хо, спускаясь из спальни. Он утёр древним кардиганом влажность с ресниц. На щеке его розовел след от подушки, скривленные губы говорили о кислом утреннем дыхании. — Уже девять?.. Конечно, я давно встал!       Встал он давно, как же... Розоватый рассвет тягучей лужей разлился по подоконникам и цветочным горшкам, так давно, что добрался до краёв мебели, а постель хозяина только-только остывала. Джисон проводил его, мимо проходящего, головой. Да, он ждал его у лестницы с обеспокоенным чрезвычайно выражением лица и на цыпочках потрусил следом.       Разговор с матерью? Хо не созванивался с ней в присутствии Джисона до этого. И столь сонное «мам» кольнуло.       Мама... Есть ли у неё телефон? Возможно ли с ней связаться, найти её? Её пушистые волосы наверняка поседели, делая лишь краше, нежные руки с годами, скорее всего, приобрели характерную красноту и дряблость... Живёт ли она в такой же безопасности, накрывает ли папе большой стол к ужину?       Как они — оправились?       — Ладно, может быть, я только что проснулся, — растягивая гласные и вялую задоринку в голосе, согласился мужчина. Он потягивался на ходу, отчего задирался над голенью кардиган и довольный писк вытеснялся из его лёгких, перетекая в слова: — Ага, на меня непохоже. Нет, всё окей. Думаю, в этом доме призраки.       Джисона словно пригвоздили к полу неподнимаемым молотом, а Минхо продолжил неспешно преодолевать коридор, двигаясь согласно расписанию своему в кухню.       — Почему ты смеёшься? Я не мог заснуть из-за этого сегодня. Прости?.. Мам, я люблю «Особняк с привидениями», потому что это шедевр кинематографа, а не потому, что мечтаю жить наедине с мёртвыми.       Голос его стремительно удалялся, слабым эхом пружиня от стен. Хан слушал и не мог никак исправить того, что накаляканная в нервах записка уже как четыре часа дожидалась на столешнице под кружкой свежезаваренного кофе.       — Не горю желанием уживаться с каким-нибудь мерзким Ремзли или...       Речь обрезалась порывисто и непредугаданно. Увидел.       — Перезвоню.       Последовала долгая пауза, в ходе которой самозабвенно сваливался во двор снег, как кусочки золота.       — М, ты здесь?!       Хан пошатнулся на несколько шагов назад.       — Не заставляй меня выставлять себя сумасшедшим. У меня есть серебряные ложки! — прикрикнул Хо с кухни.       — Серебряные ложки?.. — переспросил в ступоре Хан и захлопнул рот, поняв, что от привычки озвучивать мысли нужно срочно избавляться.       — Ты не смотрел «Сверхъестественное»? Сколько тебе лет? Звучишь молодо.       Джисон хмуро натёр лоб, проклиная себя шёпотом, и зашагал на кухню. Делать было нечего.       Сначала он показал одну лишь голову, выглянув, поглощённый тревогой, из-за дверного косяка. Хо наполовину сидел на столешнице, помахивая стопой в носке со звёздочками, а рядышком дымился непроглядно-черный кофе. Мужчина держал ту самую записку и перечитывал её, подставив под обильный солнечный свет.

«Молю, не пугайся, я не собираюсь исть тебя. Я добрый призрак, честно! Надеюсь, тебе понравится кофе, я наблюдал за тобой постарался сделать его так, как ты любишь».

      Хан прокашлялся.       Хо встрепенулся, очертил покрасневшим взглядом комнату и не отреагировал на призрака даже тогда, когда тот сомнительно помахал ему.       Не видел.       Хан посмелел, выбрался из укрытия и не успел ничего придумать к требовательному вопросу:       — Ты фоткал меня во сне?       О нет.       — Ты был больно мил, — выпалил в шутливой форме Джисон прежде, чем продумал это. Вообще-то он собирался извиниться и объясниться, однако общаться полноценно, а не односторонне, провоцировало его язык поворачивать в неверном направлении.       Хо отвёл записку от себя, поводил ей в солнечных лучах, как бы оценивая услышанное, и удовлетворительно изогнул губы книзу.       — Если ты следил за мной все эти недели, то должен был привыкнуть.       — Я не следил! — солгал возбуждённо Хан.       Игнорируя, как он рождает нечленораздельные звуки в попытке придумать себе оправдание, Хо протёр под носом, пригубил кофе и закашлялся.       — Ты неудачник. Это ужасно.       Что-то запузырилось внутри от непринуждённого обзывательства. Ох, Джисон обожал дразниться с соседскими детьми, когда забирался во время игры на дерево так высоко, что никто не мог его переплюнуть. (Однажды они оставили его там в преддверии осеннего похолодания и без посторонней помощи Джисон слезть не смог, пока случайный охотник больше суток спустя не наткнулся на него, посиневшего мальчика с кровью съеденной птицы в зубах.)       — Не может быть, — озадачился Хан, приближаясь и отрывая пятки, чтобы заглянуть в кружку. — Я сделал его в аккурат так, как ты делаешь себе каждое утро.       — А, понятно. — Хозяин почавкал, стирая с языка горечь слюнями. — Я тоже готовлю его отвратительно.       Будто бы в эту самую минуту Джисон в кои-то веки опомнился, резко посмотрел на Хо вблизи и не удержался от отчасти нервного смешка. Он не рассчитал, что застанет этим звуком мужчину врасплох. Тот не предполагал, что призрак подобрался настолько, и вздрогнул — всплеснулся кофе маленькой волной, разбившись о внутреннюю сторону кружки, и белый витьеватый дымок сверху качнулся подстать.       — И-извини. — Джисон попятился, пока не почувствовал, что проходит сквозь тумбу. — Ты не..?       — Хм?       — Не боишься меня?       Этим утром было сказочно хорошо. Тихо. Солнечный свет преобразил кухню. Сияли ножи, блестели гладкие поверхности. В строгом порядке расставлены были банки с неизвестной белой рассыпчатостью и солонки с разноцветными специями. Корзина фруктов, появившаяся благодаря тому, что во время обострившихся выходов на улицу хозяин стал доходить до магазина. Был Хо с его быстрым сонным морганием и растрёпанным блондом, расписанным золотыми рассветными нитями.       — Ну, пока что ты не сделал ничего, из-за чего мне бы стоило тебя опасаться. Кроме фотографирования меня спящим.       — Боже, это была случ-       — И всё же жутко разговаривать с невидимкой.       В какой-то степени Хан ожидал признания, что хозяин с самого въезда подозревал чужое присутствие, но нет. Он всё ещё не понимал, что выдало его.       Хан невольно прочувствовал вину за то, что он такой. Ему отчаянно не хватало Дори под боком, но было слышно, как все домашние животные развлекались на втором этаже в ящике самодельных игрушек. Хотя он знал, что достаточно постучать их мисками об пол и они тотчас прибудут сюда, Джисон бездействовал и запустил пятерню в волосы.       — Я не опостылею. Обещаю. Буду помогать по хозяйству! Хочешь, мы сделаем вид, что ничего не было, и ты просто вернёшься к своей человеческой жизни? Хочешь, я уйду? Я могу, если ты-       — Шутишь? — небрежно ухмыльнулся Хо, запахиваясь в тёмно-зелёную накидку крупной вязки. — Это самое драйвовое, что было со мной.       — Какое?       — Дра... Сколько тебе лет? — Хо участливо вскинул брови вместе с подбородком. Ориентируясь по голосу, он направил оттаявшие глаза (такие древесные, что сливались со зрачком) к примерному расположению Джисона.       — Столько, что ты можешь звать меня хёном, — уклонился Хан, смущённо прибавляя: — Я... маленько пониже, чем ты смотришь. И левее чуть-чуть.       Хо невозмутимо перестроился, и Джисон мгновенно пожалел о том, что открыл рот в принципе: теперь мужчина жёг его прямым взглядом. Призрак отклонился на пару градусов правее.       — Хёном? Мне двадцать пять. Тебе по голосу примерно девять.       — Эй! — с поражённым смешком воскликнул Джисон. — Я взаболь старше тебя, Хо!       Мужчина отхлебнул ещё кофе и неизменно поморщился не только от его вкуса.       — Ты говоришь «взаболь»... Стой, — он ни с того ни с сего повысил голос, — как ты меня назвал?       — Хо?..       Хозяин моргнул, со стуком отставил напиток.       — Не зови меня так.       — Почему?       — Потому что моё имя Минхо?       — О.       Примечательно, что в голове у Джисона царила зияющая пустота. Даже неловкость его не одоляла. Он действительно ощутил себя прозрачным и бессодержательным. Сознание его все силы бросало на борьбу с происходящим.       — Меня зовут Хан Джисон, но ты назвал меня неудачником, — ответил он без запинки.       — Хан Джи.. сон? Хан Джисон? Хани-и-и, — протянул Минхо издевательски. — Нравится, м?       Но Хан на прилично долгий промежуток затаил молчание. «Хани», — маминым голосом повторялось в его ушах.       Солнце бельмом резануло по глазному яблоку, и он вынырнул из воспоминаний, которые должны были его опечалить и которые он впротивовес всегда принимал с натянутой светлой тоской.       — Что ты делаешь? — прохрипел он, побоявшись, что Минхо (имя это ему совсем не подходило) больше его не слышит и что весь их диалог был плодом его истерзанного воображения.       Мужчина согнулся над стойкой, покусывая оставленный Джисоном карандаш. Перед ним лежала злосчастная записка. Песочная прядка повисла на лбу.       — Думаю, — пожевал грифель Минхо.       — О. По тебе было незаметно.       Минхо выпрямился так, что его спина протестующе скрипнула, и попытался найти Джисона убийственным взглядом. Тот не мог не рассмеяться вполголоса, потому что стоило ему отойти — и мужчина сверлил угрожающим взором ни в чём не повинный чайник.       — Я бы не советовал раздражать меня, Хани. — Мужчина заговорил обманчиво-ласково и вновь нагнулся над листком. — Я составляю расписание домашних обязанностей прямо сейчас и уже записываю на тебя уборку туалета с утра.       — Я без того занимаюсь этим, — парировал Джисон, пока осознание не загасило улыбку на его щеках. Утром. Утром Дори ходила в туалет. — Ты не можешь.       — Как раз-таки могу, — практически пропел себе под нос Минхо, слащаво улыбаясь и дописывая последнюю строку. Он импульсивно вывел заключительный штрих и прилепил исписанную обратную сторону бумажки на холодильник под какую-то намагниченную картинку с котёнком.       Джисон забыл огорчиться тому, сколько на него дел было навешано. Он был занят тем, чтобы отойти в сторонку, сжать кулаки, согнуть колени, сглотнуть писк и напрячься всех телом от радости на секунд так двадцать.

* * *

      С тех пор Джисон стеснялся первым заводить разговор, и с Минхо они контактировали мало. Хозяин составил расписание так, что Хану было, чем заняться, пока сам он убивал часы в кабинете, за готовкой или в танцевальном зале. Он стал ещё больше работать и ещё сдержаннее себя вести, из-за чего Джисон слегка расстраивался — открытый, беззаботный, настоящий Минхо завораживал его больше, чем тот, кто даже подразниться с кошками теперь несколько брезговал.       Джисон находил очарование в том, что сначала он познакомился с истинным Минхо — с тем, кто ленился по полчаса привстать с дивана, чтобы взяться за дела, с тем, кто беспорядочно целовал мокрые носы домашних животных, с тем, кто комментировал читаемое вслух и жмурился на трогательных моментах. Потому что по правилу наоборот — сначала ты демонстрируешь себя обросшим слоем защитного поведения перед другими людьми. Хан убедился в этом на себе. Стоило ему начать перекидываться фразами, шутки и фальшиво уверенные дерзости сыпались из него сами по себе. Минхо был таким же. Тихим и несколько даже пресловутым наедине с самим с собой и шумным, весёлым с малознакомыми. Конечно, такое поведение тоже было частью их личности, но второстепенной, внешней, как шелуха, и преувеличенной. А Джисон уже знал, какой Минхо на самом деле.       И возведённая между ними стенами неловкость снижала разговоры, которые компенсировались записками на холодильнике. Это вроде как становилось привычкой. Они чаще находились порознь, в разных частях дома, и напоминали о себе друг другу короткими предложениями, написанными тем же карандашом, что отныне не убирался с кухонного полотенца с пчёлками.       Минхо как раз выписывал что-то, пригнувшись возле холодильника, когда Джисона перестала увлекать книга (упущенные завершения страниц которой он дочитывал), позволив поймать мужчину с поличным. Пользуясь своей незаметностью, он встал в проходе между кухней и гостиной и укусил верхнюю губу. Минхо скоро закончит и уйдёт. Мало времени на принятие решения.       Хотя Джисон сам стал инициатором этих записок. Он выводил на них краткие напоминания, которые, как он знал, были мужчине необходимы. Не забудь покушать после тренировки. Не читай допоздна. Ты забыл положить книгу на место. Когда записку впервые создал Минхо, то благодатный трепет не согнало даже то, что написано там было: «Прекрати скрипеть лестницей по ночам». С саркастичным сердечком в конце.       — Ты мог бы просто выговаривать мне это в лицо, — мягко сказал Джисон, игнорируя заметавшееся в животе волнение.       Минхо подскочил и развернулся, выставив карандаш как никудышный ножичек. Прислонился к холодильнику спиной и медленно положил руку на сердце.       — Ты мог бы не пугать меня так, — с укором произнёс он, чем дал волю в Джисоне колкому чувству вины, что вообще посмел издать звук.       — Прости.       Неуютная пауза взяла главенство над ними.       — Не извиняйся, — перенял инициативу Минхо и постучал пальцами на ногах об пол. — Мне надо привыкнуть, вот и всё.       — Ты не выглядел сбитым с толку мною.       — Это не значит, что я не был шокирован или напуган.       — Ох, верно.       Джисон протёр лоб, чувствуя себя великим глупцом.       — Неважно, — отмахнулся Минхо, потирая местечко под ухом. — Я писал тебе просьбу разобрать последние коробки.       — Те, что с... со всякими новыми штуками? — оживился Хан от возможности быть полезным.       — Да, — с бледным смехом в голосе закивал Минхо, взгляд его был прикован к окну. — Руки никак доходят, а сроки поджимают.       — Какие сроки? — Джисон запрыгнул на столешницу. Он сомневался, что справится с задачей, ибо даже поднятие фотоаппарата далось ему тяжело. Что уж говорить о предметах крупнее. Тем не менее, отказывать он не смел.       Лицо Минхо озарилось озадаченностью.       — Долго объяснять, — наконец, снисходительно выдохнул он. — Забудь, я справлюсь.       — Мы... мы могли бы сделать это вместе? — робко решился предложить Джисон, с силой сжимая ладони коленями.       Ресницы Минхо удивлённо захлопали, он почти точно нашёл глазами Джисона.       — Я не думал об этом. — Он повертел неоконченную записку в руке и с шуршанием скомкал её, закидывая в мусорку на расстоянии. Она пролетела полукруглую траекторию, врезалась в ободок ведра, отскочила и приземлилась на овощные обрезки. — Можно попробовать.       Восторг стеснил Хану грудь.       Они устроились рядом с незаправленным камином, где спала, свесив хвост, на протяжении трёх часов Суни. Минхо осторожно поставил башенку из трёх коробок на пол довольно узкого коридора с бежевыми скучными стенами.       — Силён, — поощрил Джисон то, как Минхо без особых усилий перетащил коробки, и зажмурился: он точно, совершенно точно должен отвыкнуть озвучивать свои мысли. Нужно было перевести тему, пока Минхо недоумевал комплименту, расчёсывая волосы пальцами. — Даже не разбудишь Суни?       Джисон сидел на полу, прислонившись к стене напротив камина, а Минхо, поставив вещи между ним и собой, остался стоять. Из-за скромных размеров пространства найти призрака взглядом не составляло труда. Отстранённым взглядом сверху вниз, перемещающимся от кошки до невидимого.       — Э?       — Ты всегда будишь её, где бы она ни лежала, и долго достаёшь, — спокойно продолжил Джисон, зачем-то спародировав выражение, которое Минхо при этом делал. — «Суни-Суни, нельзя так много спа-а-ать! Посмотри на себя, какое ты крошечное, сонное, миленькое существо!»       — Ну нет, я так не делаю.       — Постоянно делаешь.       — Если я и бужу её, то хотя бы не фоткаю перед этим. — Присаживаясь, Минхо не мог не улыбнуться находке хорошего контраргумента.       — Помнится, ты запечатлеваешь её каждый раз, когда вы ложитесь спать.       — То есть ты был в моей спальне.       Джисон открыл рот и не смог выдавить вразумительного ответа. По окончанию словесной перепалки они оба были пристыжены замечаниями друг друга и очень, очень благодарны, что разделение коробок могло это скрыть.       — Я смутил тебя, — сказал Джисон из странной потребности не утрачивать тот настрой, на который им удалось выйти. Он щедро сдобрил голос напускной горделивостью.       — Ничуть, — фыркнул Минхо. — Займись уже делом.       Он объяснил, по каким категориям разделить содержимое и как распутать провода, ничего не повредив. По итогу они управились гораздо быстрее и слаженнее, чем думали.       У них не могло быть общих тем, у двух людей разного времени, случаем вынужденных сосуществовать под одной крышей. А Джисон хотел поговорить. Не обратив внимания на замешкавшегося при виде летающих проводов Минхо, он отчаянно сортировал варианты предлогов к занимательному диалогу, но все они в конечном счёте казались ему смехотворными. Скорее всего, Минхо даже не хочет с ним разговаривать, не хочет с ним жить. Он напрямую говорил это матери. С чего Хан обрадовался? Минхо лишь из вежливости согласился провести вместе время. Если бы он мог видеть его, он бы внутренне смеялся с того, как Джисон хлопает ртом, порываясь что-нибудь да вымолвить.       — Ты ничего из этого не узнаёшь? Совсем ничего? — Несмотря на сосредоточенность, интонация Минхо была приближена к тому, какую он обыкновенно применял в ворковании с Суни, Дуни и Дори. Он перебил мысль Джисона «я лишний», с прочерком меж бровей прочищая колонки от пыли.       — Что?       Указательный палец мужчины обвёл разложенную аппаратуру.       — Не узнаю, — подтвердил как-то виновато Джисон. — Признаться, я всё время хожу и диву даюсь... этому.       Маленькая улыбка поселилась под носом Минхо:       — Любопытно?       — Да. И пугающе.       Минхо усмехнулся. Джисон был горд, что смог вызвать эту усмешку. Ему хотелось, чтобы Минхо считал его достаточно весёлым и удобным, чтобы позволить остаться.       — Хочешь, расскажу?       Хан прервался от бессмысленного расковыривания выделки камина и резко впечатался взором в Минхо, что почесал горло и сглотнул, поморщившись. Джисона неясно захватила эта идея.       — Я был бы счастлив, — искренне сказал он, на что мужчина нахмурился с косой улыбкой.       — Странно ты говоришь. Но я делаю это не просто так. Расскажу, если ты обещаешь не подглядывать, пока я снимаю видео.       Джисон вопросительно промычал.       — Значит, сначала расскажу.       Они уже закончили всё разбирать, но Минхо выделил отдельное время, чтобы проинформировать Джисона и о наушниках, и о планшетах, и о компьютерах, и о телефонах, и о всех тех непонятных конструкциях, название которых Джисон не то что запомнить — выговорить не мог. И, что забавно, ни один из аспектов современности не искусил его так сильно, как краткое добавление Минхо о том, что съёмка видео — также его хобби.       — На этом можно зарабатывать, если выкладывать в интернет и находить единомышленников, понимаешь? — Он подбирал как можно более доступные слова, говорил медленно и с частой периодичностью брал паузы, чтобы Хан мог задать свои вопросы и подтвердить, что понял. — Я снимаю про готовку.       — Так это то, на чём ты столько зарабатываешь? — восхищённо вырвалось у Хана, прежде чем до него дошло, до чего бестактно это звучало.       — По большей части. — Минхо поёжился и укутался в оранжево-зелёный кардиган. — Я преподаю танцы и выступаю со своей командой в разных городах.       — Потрясающе...       — Брось, — скривился Минхо и оттянул мочку уха. — В общем-то, я хотел попросить тебя не присутствовать, когда я буду снимать.       — Конечно! — поспешно согласился Хан, взметнув руками, обрадованный, что частично узнал, как обеспечить Минхо комфорт с собой и оттеснить угрозу быть выгнанным. Эта просьба была для него бо́льшим, она была для него подтверждением, что хозяин рассчитывал на него. — Я никогда не видел, чтобы ты снимал.       И он бы с радостью посмотрел, как это происходит, но он не будет. Минхо шмыгнул носом и поддел ниточку, торчащую из шерстяного носка.       — Я забросил это дело на время. — Он пожал плечом. — Подумал, что въезд сюда будет хорошим поводом для смены обстановки и появления вдохновения.       — Но разве ты не много путешествуешь со своей командой?       — Да, это и есть причина, — закивал, не выпуская нитки, Минхо. — Было бы неплохо сделать перерыв и побыть на одном месте в одиночестве. Или с призраком.       Джисон прыснул, не стесняясь. Атмосфера между ними остывала, и они синхронизировались на ощущении гармонии с тем тонким шлейфом доверительного разговора, который является первой приятной точкой соприкосновения будущих друзей. Вы сразу понимаете, что это за момент, и тянетесь плавно переходящими друг к другу репликами, раскрывая что-то о себе впервые. Суни перекатилась на другой бок, поточив когти о камень.       — Почему забросил? — тише ожидаемого получилось у Джисона.       На этот раз ответ занял больше времени. Минхо не удержался и потянулся, чтобы несильно ущипнуть Суни за болтающийся хвост. Хан предположил, ему это поможет собраться, и на мгновение улыбнулся.       — Честно? Понятия не имею. Силы пропали. Попробую исправить это на днях.       Хан снова улыбнулся — уже подольше.       — Есть ещё какие-то рамки, которые мне стоит соблюдать? — Вопреки вопросу, давно крутящемуся в голове, он разрешил себе подсесть на лишний сантиметр.       Не ожидающий такого вопроса Минхо приоткрыл губы, скидывая с них тихие звуки, обозначающие мыслительный процесс. Черты лица разгладились, словно делая его моложе, чище, благороднее. Измученная касаниями мочка уха покраснела, светлая завитушка волос заслонила мизерное отверстие в ней.       — Просто говори, где ты есть, чтобы меня не преследовало чувство, что в моём доме маньяк.       Джисон подавил смешок.       — Справедливо.       Выставленные границы Джисон чтил, и общение оттого пошло легче. Ушла первая, держащая в тисках неловкость, и Джисон даже радовался, что обязательным «Я захожу в комнату» может начинать диалог. Минхо свыкался с существованием неживого бок о бок с ним, и случалось временами нечто большее, чем отсутствие испуга при появлении Хана.       Если они пересекались в коридоре, шедши друг другу навстречу, то Минхо прежде, чем Джисон раззевал рот для как бы извиняющегося предупреждения, огибал его во избежание соприкосновения и бормотал незначительные приветствия, оставляя Джисона удивлённо глазеть себе вслед. Если Джисон заходил в комнату и намеревался об этом сказать, то Минхо выставлял руку и первым просил его подать соль.       Это ошеломляло и грело.       Но и стыдило. Песни, атакующие дом на утренних тренировках хозяина, оказывались чересчур приставучими и так и просились на язык. По старой привычке Джисон напевал их — иногда слишком громко и несдержанно, ведь кому это могло помешать?       — У тебя ужасный английский, — сказал Минхо из-за спины, и Джисон перепуганно отскочил. — Ничего, у меня тоже.       Рука сама по себе задралась, чтобы причесать заднюю часть шеи.       — Что ты напевал? — очевидно довольный подразниванием, Минхо не отступал. Он был уже переодет для тренировки и двинулся наполнить бутылку водой.       — Пришло в голову, — пожал плечами призрак, всё своё умение скрывать эмоции вкладывая в голос.       — Звучало красиво. Можешь спеть ещё раз?       — Что?       — Можешь спеть ещё раз?       Джисон не то чтобы понял.       — К чему?       Минхо навалился на тумбу, закручивая крышечку и затем вытирая руки о спортивные штаны.       — Когда я ставлю хореографию, — прокашлялся, — то ориентируюсь на представление в своей голове при прослушивании музыки. У меня появилась интересная идея, пока я слушал тебя.       Хан поправил фрукты в корзине, охваченный предельным смятением. Он напряг горло, что сомкнуло от волнения, и попробовал воспроизвести такую же мелодию. Ему показалось, она звучала совершенно не так и проседала на каждой второй ноте.       Он держал всё время белые ресницы опущенными и не видел, как Минхо начал инстинктивно двигаться, но даже по завершению напевания его тело плавно повторяло движения, и Джисон поджал губы, увидев.       — Это не то, что я хотел бы сказать этой мелодией.       — А? — Минхо замер с рукой на груди и свесил голову набок. Кардиган спал до локтей.       — Ты слишком подвижен. Этот танец должен быть лиричнее.       Ухмылка произросла на губах мужчины.       — Хочешь присоединиться к моей тренировке? Поставим номер под эту песню вместе.       Так Джисон очутился в танцевальном зале во второй раз. Освещение ярко било по глазам, просторы комнаты усиляли любой звук, будь то скрип подошвы или тонкое пение. Хан до того отвык петь для другого человека, что в самом начале сбивался непозволительно часто и по-настоящему срывался на позорный писк. Переживание колотило его.       Минхо подстраивался, ловил настрой и только-только начинал двигаться, как Джисон сбивался, будучи не в силах это исправить, и рассыпался в красочных извинениях.       — Всё нормально, — возвращался в исходное положение Минхо. — Будь уверенней.       — Легко сказать, — не рассчитывая быть услышанным, проворчал Джисон, присаживаясь на подлокотник диванчика.       — Тебе не нужно впечатлять меня своим вокалом, — заверял, утирая лицо футболкой, Минхо. Тон его не был заботливым или сопереживающим, а ровным, сосредоточенным. Он включился в работу. — Как и мне тебя — своим танцем. Так что мы будем просто делать то, что умеем.       Слова эти неожиданно сильно подействовали на Джисона. Кто-то обратил внимание на его чувства и вскользь утихомирил их, дал совет, разделил. «Мне не нужно его впечатлять», — словно бы в правдивость фразы не веря, повторял себе Джисон, пока не расправил плечи, приготовившись.       — Ладушко...       Он мог ощущать приятнейшее жжение в лёгких и воздух, разгоняющийся по ним. Мог ощущать, как органы расширяются до предела и сдуваются, струями пропуская успокаивающую мелодию. Кажется, это что-то из детства, что-то из материнской колыбельной вкупе с песней деревенских ветров. Он практически дышал.       Но «дышать» становилось труднее, потому что Минхо двигался. И Джисону чудилось, что не танец подстраивается под музыку, а наоборот. Он импровизировал и состраивал мелодию под изгибы, выпады и закручивания рук, смешивая ритм и затихая непроизвольно на тех моментах, когда что-то особенно размашистое и обворожительное показывало тело мужчины.       — Заново, — неустанно прерывал себя тот, едва движение казалось ему недостаточно правильным, и Джисон также возвращался на отрывок назад. — Заново, — тряс потной головой и уже на неровных ногах перемещался.       — Послушай, — просипел Джисон вместо того, чтобы запеть, когда Минхо вновь сорвался с места. Мужчина запоздало замедлился и зажмурился, подбросив брови в знак внимания. Джисон не хотел показывать, что порядочно выдохся и ему нужен был перерыв. — Ты больно энергичен.       Минхо осел на колени, переводя дух. Лишь благодаря стуку при встрече его ладоней с полом пришло осознание, что кольцо до сих пор на нём.       — Просвети, — задушенно усмехнулся он. Пот жёг ему под веками.       Успехи Джисона в танцах уходили в минус, но музыка пронизывала его душу, и он поднялся, чтобы это доказать.       — Встанешь, как будешь готов, — попросил он, в уме прикидывая, как бы словесно объяснить задумку. — Я подойду, не пугайся. Давай попробуем кое-что. Вон то движение, где ты... локтем так — бац!       — Много элементов, где я делаю локтём «бац», — сыронизировал Минхо, поднимаясь, хотя он не выглядел отдохнувшим. Влажная переливающаяся плёнка застилала его лицо, на подмышках и лопатках расплылось по серому пятну. Джисон подавил в себе желание подать ему руку помощи. — Конкретнее?       — Гм... Сначала ты делаешь много жестов на одном месте, там ещё ничего непонятно, потом прыжки и руки так «туц-туц-туц», а вот потом локтем этот «бац»! Понял?       — Ни черта, — протянул Минхо с абсолютно пустым выражением лица и приопущенными ресницами, под которыми наверняка можно было прочесть бегущую строку: «М-да». — Покажи.       — Как это?..       — На мне.       Джисон сложил губы в овал, но звука так и не создал. Минхо тем временем повернулся к нему спиной, ноги на ширину плеч расставил и выпрямился, устремившись к своему отражению. Стоящий позади него с вылезшими из орбит глазами Хан не отображался.       — Ты тут?       — Я думаю, — приврал Хан, чтобы выиграть время и убедить себя в том, что элементарные касания не имеют значения.       Он чувствовал себя таким неуклюже неопытным в банальном общении, что, хотя и был невидим, желал исчезнуть насовсем.       Ладно. Он попробует.       — Начинаю? — спросил он, сделав шаг. Язык защипало той же цветочной горечью шампуня, которым мылся Минхо. За время пребывания здесь его цвет волос слегка вымылся, сделавшись более тёплым.       — Надеюсь, — без эмоций поторопил мужчина.       Восстановившиеся в должной мере силы Джисон направил на материализацию, что потребовало больше энергии, чем обычно — всколыхнувшиеся нервы упивались такой необходимой ему концентрацией. Но Джисон сжал кулаки и первоначально ногой пододвинул правую ступню Минхо так, чтобы она проскользила дугу и стала в аккурат перед левой, в одну линию с ней.       — Вот, а потом ты... — болтал для собственного успокоения, не задумываясь, Джисон куда-то Минхо в плечо, которое подёрнулось от близости и вернулось в строй. Хан окружил мужчину руками, взял его запястья и поводил по воздуху, припоминая, как танцевал Минхо, что подозрительно затих. — Вроде этого, — сфокусированно заключил он, когда поднёс руку Минхо ко рту и разогнул его указательный палец, чтобы прислонить к губам.       — Вспомнил, — кивнул Минхо, увёртливо высвобождаясь.       — Я сделал что-то не так? — забеспокоился Хан, заприметив угрюмость в мимике Минхо.       — Нет, перестань уже. Просто немного непривычно, когда тебя трогает кто-то, м-м, таким образом.       Джисон понятливо помычал и отошёл, стирая жжение на пальцах о предплечья. Времени на самобичевание не хватило. Минхо медленно выполнил пару элементов, что так старательно расписывал призрак.       — Вот этот «бац»! — остановил его Хан на нужном движении. Минхо застыл с оттопыренным локтем.       — Так? И?       — После этого ты делаешь несколько ударов в воздух и... и...       Вымученно сомкнутая полоска губ Минхо дрогнула, уголки отклонились вниз, удерживая безуспешно смешок. Пушистые коричневые брови подлетели, о чём подсказало отражение, где Минхо выжидающе и молча простаивался.       — И-и, — разыскивал лояльную формулировку Джисон, расчёсывая щеку, — кладёшь руку на грудь и опускаешь её, ну, туда. И волна телом.       — Куда опускаю? — Минхо невинно захлопал ресницами, пока рот его предательски разъезжался. — Я не понял, — отрезал он, вернув себе строгий вид.       — На живот?.. На низ живота?.. На...       Повисло многоговорящее безмолвие, а после — громкое фырканье через нос, как хрюканье. Минхо затрясся в беззвучном смехе, и до Джисона наконец дошло, что над ним в открытую издевались.       — Беспризорник! — возмутился он, всерьёз недовольный таким подшучиванием над собой. Лицо Минхо очаровательно сморщилось, пока веселье атаковало его самодовольным хихиканьем.       — Ты такой чистый, Хани, я почти тронут.       Глубоко вздохнув, Минхо пресек смех и воспроизвёл треклятый элемент, проскользила ладонь его от груди до паха. Джисон отвёл глаза и напел ещё разок «уо-о, уо-о, уо-о-о».       — Под мелодию подходит идеально, — нехотя признал он. — Но я хочу внести небольшие изменения.       Минхо продемонстрировал, что весь обращается во внимание, коротким угуканьем. Сбитое дыхание раздирало ему горло. Вырвался наружу многослойный кашель.       — Попей.       — Не нужно. — Минхо ослабил воротник, на котором расплылась мокрая клякса, и на секунду прикрыл глаза.       В следующую секунду он уже падал.       Ещё мигом позже — приходил в себя в чужих руках.       Подорвавшийся с восклицанием Джисон неловко сгрёб его в охапку и положил на пол. Как заведённый, как запрограммированный, он распался на сплошные тревоги, зовы и окликания. Не заметил даже, что и материализоваться умышленно не успел и поймал мужчину как-то автоматически.       — В порядке, в порядке, не бей по щекам.       — Ты глупый, — сокрушался Хан. — Я говорил — пей. На тебе лица не было.       — Мне кажется, я простужаюсь, только и всего.       Картина сложилась: сухой кашель, слабость, сонливость, начинающийся насморк. Мужчина заболевал.       — Меньше гулять надо по снегу в одних тапочках...       Вместо остроумного ответа Минхо, подбираясь на локтях, попробовал открыть глаза — на них всё ещё давило потемнение. Опора Джисона на время пропала, пока в носогубную складку Минхо не ткнулось влажное горлышко бутылки.       — Пей, — придирчиво и одновременно просительно сказал Хан. Леденящие пальцы его поддержали чужой подбородок, склоняя вместе с бутылкой так, чтобы мужчина умеренными глотками промочил красное горло. — Ещё? Тише, разольёшь ведь.       С шумом закрутилась крышечка, бутылка с треском откатилась по полу к стене. Зрачки Минхо то расширялись, то сужались, нащупывая фокус. И остановились вдруг точно на разломанном озабоченностью лице Джисона.       — Я либо знатно приложился, — Минхо сел, — либо вижу тебя.       Хан выпучил глаза.       — Ты выпучил глаза.       Хан зашевелил бессвязно губами.       — Ты потерял дар речи, — констатировал Минхо с неуверенной ухмылкой.       Кажется, он не умел достойно реагировать или был к этому подготовлен, что было закономерно невозможно. Джисон отполз и подтянул колени, не зная, что и думать. Он метнул взор в зеркало, Минхо машинально повторил за ним — там была всё та же пустота, что все двадцать три года до этого.       Но резким поворотом головы Минхо вернулся к разглядыванию Джисона. Видел. Джисон спрятался в ладонях и устало простонал.       — Недоразумение, — заглушённо. — Быть не может.       — Кто тут должен быть в шоке? Я как-никак вижу призрака прямо сейчас, — насмешливо напомнил Минхо и под конец похрипел себе скупо в кулак. — Ты симпатичнее, чем я думал.       — О боже.       — Шучу.       Мысль, что его лицо может быть видимо другому, приклеило руки к щекам. Ближайшую вечность Хан не собирался показываться. Он сам давным-давно забыл свою внешность и свыкся с этим. Он помнил от себя пухлые щёки, круглые глаза, кривоватый верхний ряд зубов да губы бантиком, не целованные за жизнь ни разу. Но общие очертания лица не укладывались в голове даже на ощупь. Что, если он уродлив? По сравнению с Минхо — подавно. Что, если мужчина будет смеяться? Что, если он передумает общаться с ним? Что, если...       — Твои ресницы, — ойкнул блондин, никак реакцию Джисона не комментируя. — Они белые. Полностью белые. А волосы твои коричневые. Это как?       Хан раздвинул пальцы и выглянул из отверстия одним глазком. Над ответом он даже не задумывался — он толком и не принял вопроса, поглощённый странной жаждой слушать дальше.       — Что бы ты ещё мог сказать о том, как я выгляжу?       Правый кончик губ Минхо дёрнулся, возможно, немного нервно.       — Покажись мне как следует.       Джисон медленно перестал скрывать лицо, уставившись в пол, как провинившийся. Пристальное рассматривание обездвижило его помощнее, чем толстенные цепи.       — Неплохо, — изрёк на выдохе Минхо.       — Неплохо? — нараспев переспросил Джисон, подбирая с колен подбитый взор. — Что ж, спасибо?       Зазвенело молчание — и прогремел совместный нарастающий смех, звоном объявший комнату. И каждый, делая вид, что занят весельем, украдкой поглядывал на другого. У Минхо собирались под глазами щёки и морщился прямой нос, а у Джисона губа открывала десну и сминались белые-белые ресницы.       Хан оценил себя от первого лица: на два размера больше бежевые шорты чуть выше колена, завязанные на талии джутовой веревкой за невозможностью купить ремень, нежно-голубая рубашка под растянутым коричневым жилетом, не его, а мамы Чана. Вдобавок несочетающиеся изношенные чёрные сапоги с протёртыми носками. В каком наряде умирал, в таком и остался.       Отсмеявшись, никто их них не знал, что делать или говорить дальше. Минхо привстал и отряхнулся, мешкаясь над тем, чтобы подать призраку руку.       — Чаю? — вымолвил Джисон застенчиво.       — Извини? Ты в моём доме, а не я в твоём, забыл?       — Что?! Нет, я к тому, что ты болен и горячий чай-       — Расслабься, Хани. Чай так чай.       Минхо усердно делал вид, что его самочувствие ещё выше среднего. Он вышел, прикидываясь бодрым, и без приглашения пойти за собой отправился на кухню. Джисон выключил свет в танцевальном зале, затормозил, приходя в себя, и спустя, как выяснилось, добрых пять минут появился на кухне.       Минхо тут же обратил на него внимание, одарив невыразительным взглядом по всему туловищу. Джисон был как никогда открыт. Мужчина двинул губами, намереваясь что-то сказать, но не сделал этого. Стал доставать кружку.       Тогда-то Джисон, окутанный уже более привычной атмосферой, опомнился. Распространившееся по комнате бурление чайника зашумело в ушах. Вода закипала, становился насыщеннее и насыщеннее гул. Но выдернул из суматохи мыслей цвет чайника. Розовая подсветка, проникающая в воду и источающая резкий свет через прозрачные стенки. Джисон не удержался и ткнул в него пальцем.       — Ты видишь? — обратился он к Минхо, не смотря на него вовсе. Розовый блеск плескался в водяных пузырях. — Он цветной! Волшебство... — прошептал он и посмотрел-таки на Минхо, столкнувшись неожиданно с его заполонившими всю радужку зрачками, в которых так же бликовал розоватый отсвет.       — Вижу, волшебство, — шелковисто согласился тот, нашаривая вслепую банку с сахаром. Румянец от болезни и игры света запачкал кончики его ушей.