Не было бы счастья

Маргарита Петровна — матриарх семейства, двадцать пять лет проработала завотделом кадров на продуктовых складах государственного значения. Имевшая доступ к вечно дефицитным сливочному маслу и сгущёнке, она привыкла, что умело данная взятка решает всё! Конечно же, такое нехорошее слово было чуждо её лексикону! Сделать «подарочек»… С широкой улыбкой, чтобы видны были зубы, крупные от природы, белые, один в один. Которые, слава те господи, и Людочке, дочери, и Дашеньке, внучке, передались. Забили мужнины мелкие да редкие. Царствие небесное ему, Ивану Васильевичу! Ох и балагур был! — В моих зубах никакое мясо не застрянет! — говорил, бывало. — Выпадет! — и как зальётся смехом, сотрясаясь щуплым тельцем. А уж до баб охоч был! Ни одной не пропустит! Правда, глазами только, да и то исподтишка, потому как с Маргаритой Петровной особо-то не забалуешь! Как посмотрит локаторами своими зеленющими из-под нахмуренных густых бровей, так Иван Васильевич и осядет. Маргаритку свою под локоток, да к ней под тёплый бочок. А бочок у Маргариты Петровны был отменный! Ни в коем разе не дрожащий холодцом! Упаси боже! Даже и сейчас, когда семьдесят пять вот-вот стукнет, попробуй ущипни — тело как наливное яблочко! А что говорить о молодых годах! Когда-то по дурости, да по незнанию её крутого нрава попробовал Гришка-грузчик схватить её за ягодицу. Да только ничего не вышло. Маргарита Петровна благосклонно выслушала его восхищенное «Ну и тугая!», а потом такую оплеуху дала, что у Гришки мигом третья щека выросла. СССР развалился, склады расформировали. Инфляция началась. Маргарита Петровна потихоньку стала сухари сушить. А тут ещё сестра младшая, Нюша, единственная, горячо любимая, в конце девяностых как с цепи сорвалась. Вырастила её Маргарита Петровна с пелёнок. Одна. Была ей и за мать, и за отца, которых бандюга какой-то зарезал за серёжки червлёного золота. Очень тяжело было, потому что ведь сама ещё в техникуме торговом училась… — И закончила без троек! — частенько заявляла сестре, которая в школе училась через пень-колоду. А уж о дисциплине и вовсе говорить нечего. Наверное, ни одной недели не было, чтобы Маргарита не скреблась в кабинет директора школы и, чуть приоткрыв дверь, заискивающе не спрашивала: «Можно?» И вот Нюшка заявила, что любит только женщин и всю жизнь любила. Раньше не говорила, потому что свободы не было, а теперь пришла демократия. Правда, недоделанная, потому как зуб ей выбили передний, когда она любимую женщину домой провожала. Зареклась тогда Нюша с нашими женщинами строить отношения. Устремила взгляд на Запад, точнее на иностранные сайты знакомств. И умудрилась как-то с американкой снюхаться, хоть по-английски только «Ай лав ю» и знала. И так той американке голову вскружила, что та её к себе забрала. Маргарита такой подлости от сестры не ожидала. А уж стыда, какой довелось пережить, тем паче. Сестрица оказалась на диво болтлива и рассказывала каждому встречному-поперечному, что любовь между женщинами — явление правильное и естественное. Хорошо, что Людмилка тогда была уже студенткой. Домой наведывалась редко, потому как в столице училась, и тёткиной болтовнёй не интересовалась. Да и Маргарита разъяснительную работу с Нюшей провела: — Ты Люсе голову своими извращениями не забивай! Она — нормальная! Ясно тебе?! Нечего тут пропагандировать свои бредни! Нюшка, с языком как бритва и характером под стать, огрызалась: — Сейчас, слава богу, демократия! Свобода слова! Если Людмилке нравятся девушки, надо принимать и любить её такой, какая она есть! Как пук сухой соломы на ветру, загоралась на эти слова Маргарита Петровна: — Мой ребёнок нормальный! Как Богом и природой заложено! — кричала вне себя от гнева. За Люсечку, позднюю и единственную, согласна была всем глаза выковырять. — А чё ж у неё ни одного ухажёра за все годы не было?! — не сдавалась приспешница радужного сообщества. — Чего ж она в детстве только с мальчишками и игралась: то по деревьям, то в войнушку, то в футбол?.. — Потому что в нашем дворе сколько тех девчонок было! Михеева — зануда, каких свет не видывал! Выйдет в своих гольфах-бантах с мамашей во двор, подстилки под задницы положат и плюхают семечки с утра до ночи. Какой с ней интерес ребёнку, да ещё такому быстрому, как наша Люся, играть?! — Или Лопухина со скрипкой! Две ноты выучила, а туда же — музыкантша мирового класса! Строила из себя красавицу! А сама же — ну Мурлын Мурло! Тьфу! — сплёвывала Маргарита Петровна в отвращении. — Носились со своим футляром как курица с яйцом. С кем же бедному ребёнку было играть?! — вопрошала гневно, надвигаясь грейдером на Нюшу, маленькую, худую, чернявую, с орлиным носом. Та стояла набычившись, руки в брюки. Торчали острые локти из-под закатанных рукавов майки. — Хоть бы платье какое надела али юбку! — переключалась Маргарита Петровна на сестру свою непутёвую. — Всё в штанах и в штанах! Как шантрапа облезлая! Уж сколько я в тебя сил вкладывала! А оно как родилось сорняком, так им и сгинет! Эти же слова сказала в сердцах, когда Нюшка в Америку уезжала. Ох и обиделась та! Лицом почернела и сказала, сверля сестру такими же зеленющими глазами: — Сорняк, значит! А ты у нас культурное и благородное… — Да! Я культурное и благородное! — закричала Маргарита Петровна, вложив в этот крик всю свою любовь к сестре. Такой непутёвой! Родной! Едва сдержалась, чтобы не подскочить к Нюше, не схватить за костлявые плечи, прижать к себе и завопить: «Не отпущу!» Нюшка же ничего этого не почувствовала, не увидела. Ослеплённая гневом, кричала, захлёбываясь от горя и несправедливости: — Да вы ещё на коленях ко мне приползёте! Благородные! Культурные! Да только поздно будет! Ясно?! Шиш вам! С маслом! — и, схватив сумку со своими скудными пожитками, выскочила за дверь, хряпнув ею так, что штукатурка посыпалась. Иван Васильевич, тихонько подпиравший стенку, осмелился: — Ритуль, мож, поедем, проводим? — Во! — под мужнин нос ткнулся добротный кукиш. — Умерла так умерла! Ты молись, чтобы твоя дочка такой не стала! — озвучила свой самый сильный страх. — А что не так с Лисичкой? — захлопал голубыми глазками в обрамлении белесых ресниц. — А то! Парня ведь нет! А уже двадцать два на носу! — Ритульчик! — всплеснул по-бабьи ручонками. — Да когда ж ей о парнях-то думать?! Она у нас девушка серьезная! В столичном вузе учится! Да не на какого-то там хрена с маслом, а на доктора! — Иван Васильевич расплылся в улыбке. Словно шоколадную конфету съел, до которых большим охотником был. Прикрыв глаза, закачался на волнах отцовской гордости вкупе с пивными парами. Пивка после работы пригубить — дело святое! — На доктора! — Маргарита Петровна перекривила мужа. — Наклюкался уже! — двинулась на него. — Полбокальчика всего лишь, Ритуль. Бокальчик! Один бокальчик, — бормотал тот, отступая, — за компанию ну как не выпить? Ты ж знаешь, какая у меня работа. Фре-зе-ров-щик! Это же какое напряжение вот тут, — стучал себя по щуплой грудке, — усю смену, шобы деталь не запороть.

***

Нюшкины слова угнездились в душе Маргариты Петровны и, как шашель дерево, точили её день и ночь. В её воображении одна ужасная картина сменяла другую: Люсечка приводит в их дом женщину и говорит, что это теперь её муж. А то ещё хлеще: выезжает к Нюшке в Америку, заявив, что тут ей жизни нет. Ночью они особенно красочными получались. Маргарита Петровна садилась тогда в кровати, дышала раскрытым ртом. Большая, в белой ночной сорочке, по вороту — ришелье. С завистью глядела на спящего мужа. Посидев чуть, снова укладывалась на белую подушку. Укрывалась под подбородок одеялом. Закрывала глаза. Пыталась уснуть. Минут через десять снова сидела с колотящимся сердцем. В ходе думанного-передуманного она даже смирилась и приняла возможность сожительства дочери с женщиной. Ведь сказал же врач о Нюшке, что не болезнь это, а особенность такая аномальная. Может, даже генетическая. Вот есть такой ген и всё. — А как-то его выковырнуть оттуда? — Иван Васильевич согнул-разогнул указательный палец. — Откуда выковыривать собрались? — устало вздохнул врач, дедулька с диковинкой — золотистым пенсне на носу. — А чёрт его знает, — стушевался Иван Васильевич. — Вы только не вздумайте членовредительством заняться! За это и посадить могут, — доктор нахмурил медные бровищи. — Жалеть её надо. Несчастная она! — Несчастная. Спаси и сохрани! — испуганно шептала в ночи Маргарита Петровна, крестясь. — Но как пережить косые взгляды и болтовню соседей?! Маргарита Петровна спала с лица, похудела. Муж забеспокоился — не заболела ли его благоверная. От страхов этих решилась она на переезд. Согласилась обменять свою пятикомнатную в царском доме, в городе у моря, на трёхкомнатную хрущёвку в столице. — Ради счастья нашего ребёнка чего только не сделаешь, — объясняла мужу. — Ты же знаешь наших соседей. Всё о Нюшке судачили, чтоб у них языки отсохли! А теперь ещё и за Людочку возьмутся! А как же: двадцать лет, и не замужем! Ох, видать, нечисто и с дочкой у Муромцевых… — озвучила ему свои ночные страхи. — У них дури хватит! Очень не хотелось Василию Ивановичу уезжать из родного города, раскинувшегося на берегу моря. Но ради Люсечки, в которой души не чаял, согласился. Правда, прожил в ненавистном ему мегаполисе только три года. Как-то встал ночью в туалет. Вернулся в спальню и говорит Ритуле своей ненаглядной: — Что-то мне плохо, — упал и кончился. Люся, тогда уже учившаяся в интернатуре, объяснила матери, что это тромб оторвался и закупорил сосуд. Маргарита Павловна рыдала до рвоты. Винила себя в смерти столь горячо, как оказалось, любимого мужа. Люда даже стала опасаться за материн рассудок. Срочно нашла ей работу — санитаркой в реанимации. Маргарита Петровна исполняла нелёгкие обязанности с завидным рвением. Насмотревшись на людское горе, постепенно и к своему стала относиться по-философски: — Бог дал, бог взял, — объясняла себе и всем желающим послушать её отношение к жизни и смерти. Люся радовалась, что мать благополучно пережила кризис. Потом ей стало не до этого. Тело вовсю желало низменной, на похоти замешанной любви. Оно вопило о ней, отвечая влажным жаром между ног и моментально твердеющими сосками, стоило ей начать читать описание постельной сцены в любимой на то время книге «Дневник Мата Хари». Мысли о девственности, мучившие ещё со школы, не давали покоя: «Двадцать пять на носу! А секса ещё ни с кем не было! Это же кому сказать — засмеют!» В девчачьих разговорах, вертевшихся в основном вокруг темы секса, старалась не участвовать. А если уж попадала, то предпочитала больше помалкивать, или же бросала реплику-другую. Получалось к месту и значимо. Сокурсницы считали её в делах постельных опытной и себе на уме. Людмила эту репутацию поддерживала. Душа жаждала возвышенного. Он — особенный, единственный. Ей судьбой предначертанный, как и она ему. Только вот четкого образа избранника в голове не было. Хаос из кусков: волосы цвета воронова крыла — уж очень ей нравилась эта фраза. Глаза синие, как предгрозовое небо, — ещё одна красивая фраза. Ресницы длинные и густые. Кожа шелковистая и гладкая. Голос бархатный и завораживающий… Переспала же с Димкой Лебедевым, у которого из красивого только фамилия и была. Белобрысый, с россыпью веснушек на небольшом носу. В огромных очках с толстыми стёклами. Отличник и зануда. Ходил за ней верным оруженосцем ещё с первого курса. Так надоел, что она когда-то развернулась и, ступив шаг, который Димка сделать не осмеливался, прошипела прямо ему в лицо: — Лебедев! Ты меня любишь? — Очень! — ошалело повёл голубыми глазами. — Окажи услугу? — Всё что хочешь! — Исчезни! — отвернулась и пошла, не оглядываясь. Димка обещание сдержал. Смотрел взглядом побитой собаки на расстоянии. И таки разжалобил. Секс оказался никудышным. Ей было противно и больно. Одно хорошо — кончил быстро. — Туда! — прошептал с посеревшим от страха лицом. — Не успел вынуть, — принялся оправдываться. — Успокойся. Я выпила противозачаточные. — А кровь? — Месячные должны вот-вот начаться, — глядела на него насмешливо. — Я, что, у тебя первая, что ль? Тот сглотнул. Кадык заходил вниз-вверх под кожей. — Да, — прохрипел. «И на шее веснушки!» — подумала с отвращением. — Мальчик-колокольчик, значит, — смотрела со злорадством, как краснота, покрывшая его лицо, поползла по шее вниз. Даже щуплая безволосая грудка порозовела. — Ну что же, с посвящением тебя, — встала и принялась одеваться. Он тоже схватил свою одежду. Спросил нерешительно: — Я тогда пойду? — Иди, конечно, — фыркнула. Дома же все книжицы, газетки порнографические, по многу раз перечитанные, сложила в пакет. «Ах, улетаешь в небеса! Ох, оргазм такой, что чуть ли не сознание теряешь! Чушь собачья! Болезненный половой акт, максимально верно описанный в учебнике по гинекологии!» Без малейшего сожаления спустила источники своих заблуждений в мусоропровод.

***

Новость о беременности дочери Маргарита Петровна приняла с радостью: — Это раньше в подоле принести — стыд да срам! А сейчас — лишь бы ребёночек здоровеньким родился. Вырастим! В душе же возликовала: «Глупости Нюшка болтала! Нормальный у меня ребёнок. Нормальный!» Конечно же, Маргарита Петровна интересовалась отцовством. Да только Люда характером в маму пошла: не захочет сказать — щипцами признание не вырвешь. «Ничего, — успокаивала себя, — на войне не без урону. Со временем и мужчина появится…» Все девять месяцев Люду тошнило и нутро пекло изжогой. — Это значит, что будет ребёночек черноволосым, — делилась житейской мудростью Маргарита Петровна. «Ну-ну» — усмехалась Людмила, вспоминая Димкину скудную шевелюру с изрядными залысинами. Даша родилась почти безволосой, с едва намечающимися бровками и ресничками. — Наша ж ты черноволосая, — умилялась новоиспеченная бабушка. Она с появлением внучки как-то незаметно потеряла всю свою величавость. Стала сюсюкать и восхищаться всеми проявлениями Дашкиной активности, включая даже содержимое памперсов. Практически все заботы о младенце взяла на себя. — Ты, Людочка, главное, учись! Выдюжим! — говорила дочери, которая уже занималась в ординатуре. Утром Людмила сцеживалась. Ставила бутылочку с молоком в холодильник. Бежала на пары. В обед мчалась домой, чтобы покормить дочку. Совала сосок в жадно раскрытый розовый ротик. Любовалась своей девочкой. Шептала ей нежности, тетёшила и напевала песенки. Радовалась, что не сделала аборт. И опять уходила из дому. Работала в больнице медсестрой. Даша росла тихим и послушным ребёнком. Сама себя развлекала. Особенно любила рисовать и лепить из пластилина. Бабушка время от времени зырк-зырк на неё — сидит её куколка, мастерит что-то. Подойдёт к ней, поцелует в льняную макушку: — Ишь ты, красоту какую сделала! Видел бы твой дедушка, какая ты у нас умница! — всхлипнет и опять домашними делами заниматься. Как Люда родила, Маргарита Петровна перестала ходить на работу. Ребёнок, домашние хлопоты — всё на ней. Постепенно стали суставы беспокоить. Сперва на руках напухли, покраснели, а потом и повыкручивало их. Дашута гладила бабушкины пальцы, жалела их, целовала, приговаривая: — Мои несчастненькие! Мои бедненькие! Потом подключились колени. Стало больно ходить. Врачи назначали таблетки. Маргарита Петровна их пила, потом прекращала, потому что результата ощутимого не было. Присоединилась гипертония, стенокардия, ишемия, узлы на щитовидке… Разориться можно на лекарствах! Особенно, если учесть, что жили на одну зарплату. Пенсии Маргариты Петровны и на таблетки не хватало. А ведь надо ещё дитя растить. Мысль об алиментах никогда даже не приходила Люде в голову. Даша была только её! И точка! Поэтому работала Людмила Ивановна терапевтом на полторы ставки. Уходила к восьми утра и трижды в неделю возвращалась после девяти вечера. Чаю горячего выпивала и валилась без ног. Маргарита Петровна с кряхтением и руганью на ноги свои, на руки, что стали они никуда не годными, тянула домашнее хозяйство. На предложения внучки помочь говорила: — Ты, солнышко, учись! Выучишься на врача, как мама, — будет тебе всегда уважение и почёт! А некоторые доктора ещё и подарочки от благодарных пациентов получают! — эти слова произносила уже погромче, чтобы Людмила расслышала. — Ма! Ну я же сказала, что взяток не брала, не беру и не буду брать! — залетала та на кухню к матери и кричала гневно. — И плохо! Очень плохо! — неодобрительно качала Маргарита Петровна головой. Пробовала суп, причмокивала и, вздыхая, добавляла: — Сюда бы свининки, а ещё лучше телятинки, да побольше. Да только ж мясо сейчас такое дорогое! — И да, Дашеньке пальто уже мало. Руки торчат, как кукушата из гнезда. А за какие шиши новое купить, ума не приложу! — Я постараюсь зайти в секонд. Если попадёшь на распродажу, то можно очень приличное пальто или куртку купить недорого. — Ну что за жизнь! — Маргарита Петровна в сердцах бросала ложку на стол. — Не можем позволить обновку даже ребёнку! Шаг ступил, так и плати. Даже в школе только и ждут: то на воду, то на туалетную бумагу, то на мел… Едят они его там, что ли?! Как ни придёшь на родительское собрание, так и понеслось: а вы на вазоны сдали? а на тюли? а на линолеум? — Мамуль, — Людмила, полная раскаяния, клала ей голову на плечо, — ты у нас самая-пресамая лучшая бабушка! Но у меня, правда, нет пока денег на новое фирменное пальто. Даже если бы я брала подарочки. Да и с кого там их брать?! — вздохнула. — Почти сплошь пенсионеры с мизерной пенсией. У меня просто рука не поднимется у них деньги взять. Богатые лечатся в частных клиниках. — Так уходи ты из этой чертовой поликлиники! — восклицала в сердцах Маргарита Петровна. — Заведующий просил подождать с заявлением. Только на моё место человек найдётся, он меня сразу же отпустит, — отвечала деланно-нейтральным тоном. Себя же спрашивала: «Почему она соглашается с решениями Геннадия, даже если они ей не на пользу? Почему идёт у него на поводу? Неужели так сильно любит?» Не было у Геннадия Андреевича ни волос цвета воронова крыла, ни глаз с синевой предгрозового неба. Но она уже так устала от одиночества и душевной неприкаянности! Ей так хотелось чувствовать себя нужной, желанной! Да и секс с ним был не так уж плох. Иногда ей даже оргазм удавалось получить.