Не было бы счастья

У Даши Муромцевой была тайна. Бескрайняя, как океан. Именно она принесла в её пятнадцатилетнюю жизнь первую бессонницу и заставила возненавидеть своё нескладное толстое тело. Даша влюбилась в Соню Почаеву. Первое сентября. Их девятый «Б» на ушах: в крови бурлит коктейль из гормонов, лета и свободы. Бухает рэп. Ребята бесятся. Поглядывают на девчонок. Те кучкуются в углу класса. Рассматривают друг друга оценивающими взглядами. Зыркают на пацанов. Хихикают. Егоров в ударе: показывая очередной танцевальный трюк, нечаянно толкает Почаеву. Та падает на Муромцеву. Даша её подхватывает… и тонет в огромных карих глазах. Мозг, словно камера с большим количеством мегапикселей, фиксирует: персиковая кожа с белесым пушком на щеках, чёрные росчерки бровей, длинные ресницы, нос с заострённым кончиком и широкими ноздрями, губы, раскрытые в «Ай!» С того дня — тридцать шесть суток мучительной влюблённости! Мысли о Соне возносят к небесам. Они же бросают наземь, грозя разбить на кусочки, что и не собрать. И с каждым днём ноша всё тяжелее. Она разбухает, заполняя всё естество, и уже не разобрать, тайна в Даше или наоборот. Она щекочет горло, просясь вырваться пылкими признаниями. Она уже достигла кончиков пальцев, делая ноги ватными, стоит о Соне всего лишь подумать… И нельзя ни с кем поделиться! И от этого ещё горше! Раньше Даша всё рассказывала маме. Но то были просто секретики. Детские, смешные. Правда, мама никогда не смеялась. Выслушивала внимательно и с интересом. За что Даша ей очень благодарна! Но ведь это — тайна! Взрослая, серьёзная и, скорее всего, нехорошая. Потому что девочкам должны нравиться мальчики! Например, Егоров. Красивый. Все девчонки по нему сохнут. Даже из других классов. Ну вот почему Даше не влюбиться в него?! Шушукалась бы с одноклассницами на переменках, хохотала бы, выискивала бы глазами Егорова, а не Почаеву! Поделилась бы с Зарицкой своим секретом. А та своим. Хотя и так ясно, что Кирка втрескалась в него по уши. Обсуждали бы взахлёб. Может, они даже поссорились бы из-за Мишки. И она всё это рассказала бы маме. Та обязательно дала бы дельный совет. Или просто выслушала бы.

***

Даша пристально всматривалась в своё отражение в зеркале. Лоб высокий, гладкий и блестящий. И хоть что делай, он всё равно блестит! Мама говорит, что это исчезнет. Просто сейчас идёт гормональная перестройка. И ещё твердит, что никакая она не толстая. Что все эти современные стандарты красоты — патология, несовместимая с жизнью. Конечно, хорошо ей рассуждать. А попробуй почти каждый день выслушивать от Моховой и её подружек, что ты «жиртрест», «свинка Пеппа», «пончик»… Голубые глаза мгновенно наполнились слезами. «Ещё и эта дурацкая плаксивость!» — Даша заморгала. Белёсые жиденькие ресницы стали чуточку темнее от влаги. Белые, едва видимые полоски бровей сошлись у переносицы. Ещё одна Дашина боль! Краситься мама запрещает: «Нечего кожу химией травить в твоём возрасте. Успеется ещё». Можно, конечно, краситься на переменках. У них в классе многие так делают. Выходят из дома примерными девочками, а в школе отрываются. Но тогда учителя орут. Да и не хочется обманывать маму. Хотя у Даши есть и карандаш для ресниц, и брасматик, и помада, и блеск для губ, и тени для век. Второго сентября, после уроков, она зашла в магазин и всё это купила. Потратила все деньги, которые почти год копила, лишая себя таких любимых булочек из школьного буфета. Вот уж точно, красота требует жертв. Закрывшись в ванной, накрасилась. С остервенением всё вытерла. Макияж — штука непростая! С этого дня начала смотреть ролики на ютубе о визаже. И каждый вечер, перед тем как принять душ, практиковалась. А ещё делала массаж лица. И училась целоваться. Брала томат, слегка надкусывала и, закрыв глаза, представляла, что целует Соню. Тренировалась даже во «французском поцелуе». Всё делала, как в ролике показывали. И кажется, у неё уже неплохо получалось… Даша смотрит на свои губы. Легонько их покусывает белыми, один в один, зубами. Вытягивает трубочкой. Любуется, какие они у неё пухлые и эротичные. Радуется, что хоть что-то у неё достойное. Представляет, как целует Соню. Закрывает глаза. Тянется вперёд, пока не утыкается в зеркало носом. — Ты у меня аккуратненький, — шепчет, проводя по нему подушечками пальцев, — маленький, ровненький. Миленький. Вот бы ещё вы куда-нибудь подевались! — шепчет расстроенно, рассматривая россыпь золотисто-коричневых крапинок на скулах. — А лицо у меня всё-таки овальное. Ничего та Зарицкая не понимает. Ну где оно круглое? — Если бы не эти щёки… — втягивает их сколько возможно. Строго смотрит на своё отражение. — И если бы челюсть нижняя пошире была. И подбородок так не выдавался. Ещё эта дурацкая ямочка! — стучит по ней ноготком, покрытым бледно-розовым лаком. — Если бы у меня были не такие светлые и жидкие волосы, я бы могла чёлкой закрыть лоб, и он бы не торчал как… В дверь ванной постучали: — Даша! Ты там долго еще? — раздался мамин голос. — Нет. Только зубы почищу.

***

Бабушка была на кухне. Сидя на табурете, жарила оладьи. — Доброе утро, — чмокнула её Даша в румяную, морщинистую щеку. — Оладушки! Мои любимые! Ну вот зачем ты, ба?! Я же на диете! — воскликнула расстроенно. — Ах ты господи! На диете она! Тебе мать что про все эти глупости говорит? Испортишь желудок, потом всю жизнь по больницам мыкаться! — Взяли моду: ребёнку ещё расти и расти, а он уже на диете! — всплеснула руками. — Сегодня ведь опять семь уроков? — Да, — буркнула внучка. — А потом ещё факультатив по немецкому. — Это домой опять к шести только, — Маргарита Петровна огорчённо зацокала. — Опять себе чай пустой колотишь?! — заглянула за внучкино плечо. — Есть мёд, варенье, сметана. Оладушки ещё горячие. Я так спешила! Старалась, чтобы вы не ушли голодными… Ведь на весь день! — голос её подозрительно задрожал. — Ба! Ну вот только не надо плакать! Я съем оладушек, — Даша потянулась к тарелке. — Один! — трагически прошептала Маргарита Петровна. — До шести вечера! — Хорошо. Два. С мёдом и сметаной, — Даша положила два оладушка себе на тарелку. — Может, ещё хоть один? Вот такой маленький, — протянула наколотый на вилку золотистый кружочек. — Ладно, — горестно вздохнула Даша. — Вот и попробуй с тобой похудеть. — Да зачем тебе худеть? Ну где же ты толстая?! — Ой, ба, — Даша раздосадованно махнула ладошкой, — тебе, если щёки из-за спины не видны, значит, худая! Сейчас уже не те стандарты! Ты видела, какие фигуры у моделей, актрис, певиц? — Господи! Фигуры! Где там те фигуры! Доски стиральные. В моё время такие были: из нержавейки делали, такими волночками, чтобы белье тереть на них. Вот эта, как её… по телевизору часто показывают… А, ладно, они все одинаковые, звезды теперешние. Стоит — ну палка ж палкой! Ни груди, ни попы… Как из концлагеря! Разве же это здоровье?! Даша закатила глаза: — Ба, мы с тобой всё равно не сойдёмся во мнениях. Это конфликт поколений… Но оладушки твои — бомба! Как же вкусно! — простонала, прикрыв глаза.

***

Химичка ленивой осенней мухой жужжала у доски. Слушали её единицы. А слышала, наверное, только Соня Почаева. Единственная отличница в девятом «Б». Даше очень хотелось стать такой же умной, как Соня! А ещё лучше, даже немножко умнее! Чтобы никто в классе не мог ответить на коварные вопросы химички. Даже Соня! И все бы сидели в ауте, потому что, если Почаева не знает, то не знает никто! А она, Даша, сказала бы ответ. И слова её, как блестящие шарики ртути, очаровали бы всех! И Соня бы обернулась, и в её глазах сияло бы восхищение, уважение, неприкрытый интерес. И Даша бы улыбнулась своей самой эротичной улыбкой. И Соня поняла бы, что эта улыбка только для неё. И они бы… — Зарицкая Кира, акцептор электронов — это окислитель или восстановитель? Зарицкая, до этого момента просматривающая фотки в инстаграме, схватилась. Толкнула Дашу, которую строгий голос учительницы тоже вывел из состояния мечтательной полудрёмы. — Муромцева Дарья. Даша вскочила. — Окислитель? — выпалила наобум. — Правильно. Садитесь. Зарицкая, увижу ещё раз, что смотришь в телефон, заберу! — Что, нельзя было подсказать? А ещё подруга называется, — сердито прошептала Кира, когда химичка отошла от них. — Да я просто угадала, — также шёпотом оправдывалась Даша. Умолкли обе. Каждая осталась при своём мнении. «Если бы ты, Кирка, только знала, о ком я всё время думаю, ты бы поверила, что мне вообще не до учёбы сейчас! Ничего в голове нет!» — Даша привычно скосила глаза на соседний ряд. За второй партой сидела ОНА. Мгновение полюбовавшись, перевела взгляд на Ленку Косицыну, застывшую у доски тоскливым безмолвием. «Хоть бы меня не вызвала! Я точно пару схлопочу. Скорее бы звонок!» — посмотрела на часы, висящие над дверью. Конечно же, глянула на Соню: спина ровнёхонькая, смотрит прямо на учителя, руки лежат на парте. Даша вздохнула. С трудом заставила себя оторваться от созерцания такой милой сердцу картины. Расправила спину, положила руки на парту. Уставилась на доску. «Если я буду слушать так же внимательно, как Соня, то тоже стану отличницей. Мы будем ездить на олимпиады. Сначала городские, потом областные, республиканские. Поедем в одном купе. А ехать нужно всю ночь. И в купе только мы вдвоём. Конечно, мы должны переодеться. Она попросит меня расстегнуть молнию на платье, на спине…» Зазвеневший звонок всё испортил.

***

— Почаева, дашь домашку по алгебре списать? Даша, делающая вид, что читает параграф по истории, превратилась в сплошное ухо: «Если даст, значит Мишка ей нравится!» — тревога сдушила горло. — Пролетаем, Егоров, — Соня мотнула головой. Смоляные волосы скользнули по плечам. Даша громко сглотнула: «Как же я тебя люблю, Сонечка!» — ухватилась ладонями за края стула, чтобы не броситься с распростёртыми объятиями к Почаевой. — Муромцева, дай домашку списать? — У меня нет, — пролепетала, злясь, что приходится обманывать. — Народ, у кого есть домашка?! — заорал на весь класс. К нему тотчас же протянулось несколько тетрадок. — Ху-ух, — с облегчением выдохнула Даша. Она терпеть не могла врать. Но с этой влюблённостью скоро патологическим вруном станешь. До чего было просто в детстве: — Давай дружить? — Давай. И никаких тебе мучительных размышлений: А если она скажет нет?! Или спросит: «С чего вдруг я буду дружить с троечницей Муромцевой»?! Или молча посмотрит снисходительно-презрительно?! Или рассмеётся в лицо своим серебристым смехом?! Все эти «или» вырастали непреодолимым частоколом. «И даже то, что Соня не дала списать Егорову, вовсе ничего не значит! Не всем же именно красавчики нравятся. Может, её привлекает совершенно иной типаж. Например, ботан в очках. Она ведь сама сказала на классном часе, когда к ним школьная психологша приходила, что она сапиосексуал! Психологиня рот разинула. А Томочка, их классная, с глазами по пять копеек: — Софья! Что ты себе позволяешь?! А Соня так спокойно, голосом, от которого у Даши по коже идут мурашки: — Сапиосексуал — тот, кто считает мысли другого человека более привлекательной стороной личности, чем физические характеристики». Происходит от латинского слова «sapien», что означает мудрый. — Нифига ж себе! — присвистнул кто-то среди гробовой тишины. И Даша уже месяц как корпит над учебниками, пытаясь наверстать упущенное в предыдущих классах, когда ей и дела не было до Почаевой. Даты, правила, куски аксиомо-теоремо-формул перемешались в несчастной Дашкиной голове, которая, кажется, вот-вот лопнет. А ещё она записалась на факультативы по немецкому и английскому, потому что Соня туда ходит. И теперь, вдобавок ко всему, нужно разобраться во всех этих жутких претеритумах и перфектах. Даша практически перестала читать художественную литературу. Почти забросила рисование, которое умиротворяло и дарило хорошее настроение. Правда, черновики пестрели профилями, глазами, губами, вензелями «СП». Даша сама диву давалась: как она умудрилась это нарисовать?! До полуночи засиживалась над учебниками. Не один раз мама будила её, сидящую за письменным столом. — Ну совсем уже дитя замучили этими уроками! — возмущалась бабушка. — Люда! Ну ты только посмотри, у неё же чёрные круги под глазами! Ослепнуть ведь можно от всех этих знаний! Что ни загляну в комнату — учит и учит! Все соки из вас выдавить хотят, что ли?! Ох, не болели бы так колени, я бы пошла к Тамаре Андреевне и сказала бы: «Что же вы творите?! Вы же инвалидами детей из школы выпустите!» — Дашут, это, конечно, очень хорошо, что ты взялась за учёбу. Но бабушка говорит правильно: здоровье не должно страдать! — Ма! Но я не хочу быть троечницей! А материала так много! — А разве у вас нет такого, — вмешалась Маргарита Петровна, — чтобы ученик, который лучше знает предмет, подтягивал ученика послабее? У нас так всегда было в школе. Товарищеская взаимовыручка… — «Пионер стремится много знать, уметь и готов всем этим делиться с окружающими!» — грустно улыбнулась Люда. — Ещё даже в моём детстве так было. Только сейчас, увы, это не работает. — А почему?! — вскинулась Маргарита Петровна. — У вас ведь есть отличники в классе? — Да, Соня Почаева. — Ну так подойди к ней и попроси, чтобы она тебе объяснила трудную для тебя тему. Ведь вы одноклассники. — Бабуль, ты такая смешная! — хмыкнула Дашка. — А она мне скажет: «С какого перепугу я должна тебе объяснять?» — Ну как?! Ведь вы же товарищи! — Ма! Ну сколько можно жить в Советском Союзе! — вмешалась Люда. — Нет уже товарищей, увы. Сейчас есть репетиторы, которые это всё делают, но только за деньги. И притом немалые, — она протяжно выдохнула. — Даша, по какому предмету у тебя самые большие сложности? — А-а-а, — та устало взмахнула рукой, — по всем, кроме литературы и черчения. — Столько репетиторов я не потяну, — посмотрела на дочку виновато. — Да мамуль, всё нормально. Я потихоньку разбираюсь… — Ага! Скоро одна тень останется! — возмутилась бабушка. — Мам, давай только без причитаний, пожалуйста, — прервала её Люда. — Выпускные экзамены у вас будут по трём предметам… — Да. Математика, английский и диктант с грамматическим заданием. — Значит, мы пригласим трёх репетиторов… — О господи! Это же очень дорого! А как же новое пальто?! — всплеснула руками Маргарита Петровна. — Мам, давай есть слона по кусочку. Будет и пальто. Даш, а из остальных предметов какой самый сложный? — Химия! Вообще тёмный лес! — Дашка опять махнула рукой и обречённо вздохнула. — Я когда-то в ней неплохо разбиралась. И в институте мы её учили. — Приобняла дочку за плечи. — А не тряхнуть ли мне стариной?!