Не было бы счастья

Людмила Ивановна Муромцева, семейный врач городской амбулатории номер три, уже час блуждала по парку. Она то брела, насилу переставляя ноги, то припускала едва не бегом. Выложенные тротуарной плиткой дорожки игнорировала. Ступала в новой, в первый раз сегодня надетой обувке по пыльной чахлой траве. Бормотала под нос: — Сволочь! Какое же ты дерьмо! А я для тебя нарядилась. Чтобы восхитился, до чего же я хороша в этой чёрной юбке и туфлях на каблучке! Ради тебя, гада, их купила! Как распинался, до чего обожаешь женские ножки в капроне и лакированных лодочках! Уши развесила! Идиотка! Останавливалась. Хватала ртом воздух. Невмоготу стоять. Опять мчалась. Старалась не думать о случившемся. И погружалась в него с головой. Она дёргает дверную ручку. Дверь открывается. Секретарши нет за коричневым двухтумбовым письменным столом. Прежде чем открыть следующую дверь, окидывает себя в зеркале трюмо, стоящего в углу. Серые, большие глаза блестят в предвкушении, пухлые губы выглядят свежо и маняще. «Очень удачная помада! Надо не забыть номер тона. Удивительно молодит лицо! Словно мне не сорок два, а восемнадцать, — довольно улыбнулась. Облизала нижнюю, чуть прикусив, — он любит тут целовать». Взбила руками волосы. Новая причёска — боб каре на ножке - очень шла к её чуть продолговатому лицу, со слегка выдающимся прямоугольным подбородком с ямочкой посередине. Волнистые русые волосы, обычно непослушные, лежали так, как ей хотелось: открывая высокий, с едва намечающимися горизонтальными морщинками лоб. «А вот вертикальные складки между бровями не скроешь, — вздохнула. — Как ни разглаживай!» Переложила коробку с подарком в левую руку, а правой толкнула обитую черным дерматином дверь… — Лучше бы я её не трогала! Нет! Это хорошо! Зато теперь я знаю! — две слезинки поползли по щекам. — Какая же я дура! ...Геннадий Андреевич, главврач поликлиники, блестя потной лысиной и пыхтя, как паровоз, лежал на особи женского пола, которая стонала в такт пыхтению и подрагивала задранными ногами в чёрных капронках. Людмила Ивановна закаменела. Звук упавшей на пол коробки прозвучал выстрелом для парочки. Схватились, уставились на неё безумными взглядами. — Твою ж мать! — взревел Геннадий Андреевич. — Ты чё дверь не закрыла?! — Я ж вроде закрывала! — пролепетала завлаб Томочка Гришина, пытаясь затолкать массивные груди в чашечки бюстгальтера. — Людочка! Я сейчас всё объясню! — бросился к ней. — Ширинку хоть застегни! — выдавила из себя Людмила Ивановна, чувствуя, как всю её начинает трясти. Развернулась и выскочила из кабинета. Скорее! Скорее на воздух!.. Она бежала, не замечая, как оборачиваются ей вслед, провожая удивлёнными взглядами, гуляющие по парку женщины с колясками. — Заболел кто-то, — смотрела жадными до чужой жизни глазами одна из бабулек, завсегдатаев лавочек. — Али умер, — подхватила её подруга. Всего этого она тоже не слышала. А ведь какие, сука, дифирамбы пел! "Людочка! У тебя такое роскошное тело! Такая бархатная кожа! Груди — как дыньки наливные!" Гад! Болтун чёртов! А она ведь млела! Таяла, как кусок масла на горячей сковородке. А как иначе? Сам Геннадий Андреевич — ум, честь и совесть нашей эпохи - обратил на неё своё внимание! Интеллектуал! С отличным чувством юмора, душа компании и просто лапушка выбрал именно её среди множества коллег. — Ты же понимаешь, Людок, — чмок в шейку, — у меня ведь репутация, положение обязывает, да и человек я, увы, семейный, как ни крути, — вздыхал громко и протяжно, а потом чмок в ямочку над ключицей. Просёк, сволочь, её слабые места. — Пусть ребята немного возмужают. Лёшке надо сессии сдавать. Сама знаешь, какие в медицинском сложные экзамены! Стресс ему ни к чему. Андрюшка должен ещё школу закончить. Он у меня на золотую медаль идёт! — улыбался самодовольно, блестя винирами на холёном, гладко выбритом лице. — Да и твоей Даше тоже спокойная обстановка важна, — и пошёл осыпать поцелуями грудь, хватал сосок жадным ртом, сосал, причмокивая. — А мне и не было особо приятно! — опять остановилась, смахнула с лица слёзы. — Мне просто хотелось знать, что я нужна! Меня хотят! Мною дорожат! Чёрт! Господи! Ну что он в Гришиной нашёл?! Разве что сиськи пудовые. — А как же мои «дыньки наливные»? — перекривила зло. А ведь какая, по сути, банальная ситуация. Сколько их, таких, каждый день происходит! Сколько дур прозревают! Огляделась: — Вот это я забрела! Нужно идти домой. И продолжать жить! — пошла к остановке. В троллейбусе было почти пусто. «А останься я с ним, возвращалась бы в час пик, как в бочке селёдка. Генка бы не подвёз на машине, даже несмотря на то, что сегодня два года, как они начали встречаться! А увидит кто! Тьфу ты! Да сколько же можно!» Достала из сумочки телефон. Включила. Смотрела, как сыплются на экран извещения о звонках от него. Восемь пропущенных. Одновременно защёлкали входящие сообщения: «Людочка! Ты не так поняла! Ты самый дорогой для меня человечек!» «Надо же, «человечек»! Дерьма ты кусочек! Нет! Кусочище! Огромный! Вонючий!" — дрожащий палец нажимал на «удалить». Больше всего хотелось поставить его на сцену в актовом зале. Собрать всех, включая дворника и санитарок. Отчехвостить так, чтобы больше неповадно было! И пусть бы жена его послушала и дети! Какой у них папочка примерный семьянин! Сколько он за два года ей лапши на уши навешал! Как жена его не понимает. До чего она ограниченна! Не развивается! Превратилась в клушу, только бытовыми проблемами и живёт! И ни слова поддержки от неё! Потому что она не врач. Откуда же ей понять всю специфику их работы. А Людочка — боевой товарищ, потому что работа с болезнью — это поле боя, на котором они всегда на передовой! — скривилась как от зубной боли, удивляясь своей слепоте и глупости. Только ведь на сцену придется и ей выходить. Она по доброй воле спала с женатым. — Следующая остановка «Дворец детского и юношеского творчества» — объявил металлический голос. Людмила встала и пошла к дверям, чувствуя себя старухой, у которой всё болит. Которая уже всё видела и пережила и от этого так устала, что постоянное чувство тошноты — её вечный спутник. «Я хоть не беременна?! — пронзила мысль, бросив тело в жар. — Нет! Не может быть! Я всё время принимала противозачаточные. Потому что ему в презервативе некомфортно. Блядун чёртов! Приду домой и лягу. Нужно поспать. А завтра во вторую смену. И ноль внимания и фунт презрения в твою сторону, кобелище!»

***

На скамейке у подъезда сидела их соседка по лестничной площадке - старуха Семёнова. — Людочка Ивановна, здравствуйте! — Здравствуйте, Мария Петровна, — спросила Людмила на автомате, навесив на лицо дежурную улыбку. — Как ваше самочувствие? — Ой! Какое там самочувствие! Давление прёт как сумасшедшее! Сердце давит вот так, вот так, — начала сжимать руку в кулак. — И водит туда-сюда! Может, вы бы что-то посоветовали? Вы же такой специалист! — Семёнова сложила молитвенно руки у груди. — Ой! Надо же! Забыла! Вот! — помахала конвертом. — Я же тут чего и сижу! Чтобы вам отдать. Почтальонша перепутала. Бросила мне в ящик. А я ж смотрю: «Муромцева Маргарита». Ага, думаю, это же в двенадцатую квартиру, а я в одиннадцатой! А Вера, почтальонша которая… — словесный поток лился мощно, конца-края не видать. Людмила Ивановна хотела одного: забрать этот конверт и оказаться, наконец, дома. Слушать болтовню старухи сегодня было выше её сил. — А она такая безалаберная! Я уже давно поднимала этот вопрос! Откроет все ящики и начинает без разбору корреспонденцию совать. Попробуй не перепутать! Я, когда на почте работала — а у меня стажа там тридцать шесть лет… — Мария Петровна, вы извините, что перебиваю, но очень хочу в туалет, — Людмила переступила с ноги на ногу для пущей убедительности. — А мочевой пузырь — товарищ деликатный! — Ой! Конечно! Конечно! У меня как был цистит… — Цистит, конечно, крайне неприятная штука. А можно конверт, пожалуйста? — Да-да! — Мария Петровна протянула белый прямоугольник. — Спасибо! Хорошего дня! Поднималась на свой пятый этаж, рассматривая конверт. В глаза бросились иностранные марки. Глянула на строчку адресата: «Приходько Анна». — Кто это? — остановилась, роясь в памяти. — Тётя Нюша! — озарило. — Нюша — это ведь Анна. Только мама её так никогда не называла. Вот обрадуется! — опустила конверт в сумку и заспешила по ступенькам. Вставила ключ в замочную скважину. — Я дома! — крикнула в глубину коридора. Принялась снимать пальто.