Не было бы счастья

Вдруг объявившаяся Нюша, такие неожиданные слова матери об одиночестве разбередили душу. Подперев ладонями подбородок — локти на листе с ведомостью, которую надо заполнить, —Людмила слепо смотрела, как ветер треплет тонюсенькие ветки берёзы за окном, и думала: «Никогда раньше мама так не говорила. Ясное дело, что она размышляла об этом, впрочем, как и я, но вот сказать… Тема одиночества, отсутствие мужа, Дашка-безотцовщина… Сколько у нас табу в семье! Переживаю, сержусь, что дочка скрытной стала. А сама какая?! Родным людям — ничего о себе! Так ведь молчу, чтобы не волновать! Чтобы чувствовали себя дома защищёнными. А стоило Нюшке дать весточку, маму и прорвало. Всё она верно говорит. Через десять лет ей будет восемьдесят пять. Если доживёт. Даше — двадцать пять. Ни ту, ни другую возле себя не удержишь. Дашке надо жить, а маме… — глаза налились горячей влагой. — А ещё говорят, что врачи — циники, — криво усмехнулась. — И останешься ты, Людмила Ивановна, бобылкой. Во какие перспективы! Почему так получилось? Ведь не уродина, не глупая, — мысли поскакали по проторённым дорожкам. — И серьёзные мужчины ухаживали. Холостые. И один, и второй, и третий женились, когда она всё в плоскость хиханек-хаханек переводила. И живут уже сколько лет в браке, а она… — судорожно вздохнула, — никому уже и не нужна. Одному Генке. Да и тому для дел диванных. И на что я надеялась? Что он бросит семью?! Да никогда он этого не сделает! Кишка тонка! Да и не было между нами того чувства, ради которого на всё согласен. Ну а теперь и этого нет». Захотелось плакать. Так стало себя жаль! — Людочка, — голова матери показалась в дверном проёме, — я тут Нюше ответ написала, может, прочту, а ты подправишь? — Да, давай, — Людмила спешно вытерла слёзы. — «Дорогие наши Нюшенька и Кэтрин! Как же мы обрадовались, когда получили от вас весточку. Уж и поплакали от радости. Ведь почти двадцать годочков, как не виделись. Нюшечка, родная моя сестричка! Не сержусь я на тебя ни капельки. Только и мечтается ночами бессонными, уж очень колени мучают, как бы увидеть тебя да обнять. Наговорились бы хоть. Наревелись. Я бы тебе рассказала, как Ванечка умер. Уже 17 лет, как нету его. Тромб у него оторвался. Сказал, что плохо ему, и кончился. Царствие ему небесное, бедняжечке. Пусть ему там земля будет пухом. Так и не узнал, что у него внученька растёт. А Дашеньке уже пятнадцать. Она у нас умница. Золотой ребёнок. Очень красиво рисует. Девятиклассница уже. Всё учит и учит уроки. Очень большая нагрузка в школе сейчас. Людочка ей даже репетиторов нанимает, чтоб хорошо подготовилась к экзаменам. Очень это дорогая услуга, но что не сделаешь для ребёнка. Людочка работает врачом. Тянет полторы ставки, потому что зарплаты в государственных поликлиниках мизерные. Но что поделать. Как говорят: «Живы будем не помрём». А вы как там поживаете? Собираетесь ли к нам в гости? Так хочется свидеться. Мне ведь уже 75. А здоровье-то всё ухудшается. Ноги не носят, давление, щитовидка в узлах, сердце больное. Вся пенсия уходит на таблетки. На этом заканчиваем наше письмо. Ждём от вас весточки. Не забывайте нас. Пишите. Целуем и крепко обнимаем!» — Хух! — выдохнула Маргарита Петровна. — Как вагон масла разгрузила. А раньше ведь секретным отделом заведовала. Такие документы приходилось составлять! А теперь, эх! Слова, как тараканы, разбегаются. Простое письмо и то до кучи не соберу. — Мамуль, очень хорошее письмо! Правда, немного минорное… — Уж какая жизнь, такое и письмо, — Маргарита Петровна развела руки в стороны. — Всё как есть написала. — Её зелёные глаза вопросительно посмотрели на дочь: — Я только не знаю, что писать о тебе. Ну… о Дашином отце и вообще, — принялась протирать стёкла очков платочком. Людмила вздохнула. Заставила себя улыбнуться: — Как есть, так и пиши. Живём втроём. О Дашкином отце я ничего не знаю. Не видела его с момента окончания института. Где он, как он… — пожала плечами. Глянула на мать, сидевшую в кресле с приоткрытым ртом, вытянувшую к ней шею. По её морщинистым щекам ползли слёзы. «Моя черепаха Тортилла», — проглотила ком. — Чего же я раньше не рассказала!» Продолжила говорить: — Мы с ним вместе учились. Он был отличником, — усмехнулась, — и человеком, скорее всего, хорошим. Но не судьба. Да и не любила я его, — закончила глухо. Людмила слушала натужное дыхание матери. Хотелось подойти, обнять, сказать, что всё будет хорошо и… не могла! Сказанное словно все силы забрало. — Главное, что человек хороший! — Маргарита Петровна улыбнулась. — А то я, глупая голова, нет-нет да и подумаю: «Такая у нас Дашенька слабенькая в учёбе да тихоня такая… Вдруг, — Маргарита Петровна всхлипнула, — снасильничал кто мою Людочку. А она ж гордая, никогда не скажет», — в её голосе скользнула обида. Люду как иглой укололи — до того неприятно стало. Сдерживаясь изо всех сил, сказала спокойно: — Школьные оценки — далеко не показатель ума. Да и вообще не показатель. Дашка наша — умная и хорошая девочка. — Ну конечно, Дашенька наша самая лучшая… — И не переживай по отцовской линии. Там всё нормально. Все сплошь отличники. Так что Дашины тройки, скорее, наша заслуга. Нюшка еле восемь классов закончила. И ПТУ — на маляра. Да и отец всю жизнь на заводе фрезеровщиком. Так что… — криво усмехнулась.

***

Людмила уснула лишь под утро. Как в чёрную, глубокую воду вошла. Даже звонка будильника не услышала. Разбудила её мать, заглянувшая к ней в комнату: — Людочка, а ты чего лежишь? — воскликнула испуганно. — Не заболела ли? — её рука легла на лоб дочери. Та, открыв глаза, осоловело глядела на мать: — Который час? — пробормотала сонным голосом. — Да уже скоро восемь. — Что?! — Вскочила, принялась лихорадочно собираться. На работу бежала так, что казалось, сердце из груди выскочит. Ещё и голова разболелась. «Мне нужен кофе! Кофе! Мне нужен кофе!» — почти бежала к зданию поликлиники. Недалеко от входа в семейную амбулаторию стоял Геннадий. «Вот только тебя для полного набора и недоставало! Прискакал, конёк-горбунок, — захотелось сплюнуть невесть откуда взявшуюся вязкую слюну. — Боится, гад, что разборки устрою. Даже на улицу выскочил, его дерьмейшество!» Он тоже увидел Людмилу. Заспешил к ней. Она продолжала идти. — Людочка, здравствуй! — улыбнулся заискивающе. — Остановись на минуточку. «Можно и остановиться, раз начальство просит. Сволочь!» — встала. Скользнула по нему взглядом: «И что я в нём нашла?» — Я тебе сейчас всё объясню! Тут, понимаешь, такая ситуация вышла, — сделал изумлённые глаза, стукнул ладонями по ляшкам. — Томка, она ж такая проблядь, между нами говоря, — положил свою ладонь ей на плечо. Ей стало противно до тошноты. — Руку убрал, — прошипела зло. — Ещё раз ко мне прикоснёшься, узнают все о вашем дёрганье на диване, — пошла нарочно не спеша к двери в амбулаторию. «Найду работу в частной клинике — уволюсь сразу же!» — впечатала каблуками в асфальт.