Не было бы счастья

Людмила подошла к амбулатории, которая примыкала к зданию поликлиники. На крыльце, как и обычно, толпился курящий врачебный персонал. — Здравствуйте, — кивнула на ходу группе мужчин в белых халатах. Глаза выхватили Геннадия. Лицо того моментально расплылось в улыбке. «Кобелина! Всё тебе неймётся! — едва не выкрикнула. — Да все вы одинаковы! — скользнула взглядом по остальным. — Рентгенолог спит со своей лаборанткой. Невролог со своей медсестрой. А их жёны тоже с кем-то спят… Какого фига тогда жениться было…» — Людочка Иванна! Какая ты прыткая. Как козочка! — догнал её уже возле регистратуры заведующий. — Очень сексуально выглядишь! — зашагал рядом. — А ты — нет, — постаралась вложить в эти слова как можно больше яда. — Да ну, — преградил ей дорогу к ступенькам, ведущим на второй этаж, — соскучилась ведь. Я же вижу, — бесцеремонно уставился маслянисто заблестевшими глазками ей на грудь. — Ты ошибся. Впрочем, как и всегда. Пропусти. «Какая рожа противная! Да и сам на слизня во врачебном халате похож», — улыбнулась, представив картинку. Геннадий воспринял её улыбку приглашением к продолжению беседы. Приосанился: — Недостаток секса сказывается и на профессиональной деятельности… — А я здесь при чём? — Людмила удивлённо округлила глаза — Тебе сексопатолога посоветовать? Он деланно рассмеялся: — Ох, Людмилка. Заводишь ты меня… Та поморщилась: — Какой же ты самовлюблённый павлин. Отойди. Меня люди ждут. — Я к тому же ещё и твой начальник, — крикнул вдогонку. Остановилась. Посмотрела сверху вниз: — Надеюсь, ненадолго. Этот разговор преследовал весь день. Отвлекал от работы, портил и без того неважное настроение. «Какого чёрта! Это же насколько нужно себя не любить, чтобы связаться с таким дерьмом!.. Я устала быть одна. Я хотела чувствовать себя нужной, желанной… Да, моё тело хотело секса. Душа уже устала о «большой и светлой» мечтать. А на безрыбье и Генкам рады… — в который раз пыталась понять, почему так вышло. — Каждый хочет быть счастливым. А чем я хуже? Может, у меня судьба такая — одиночество. Любовь, да ещё и обоюдная, — огромная и редкая удача. А жить с кем-то, лишь бы не одной, тоже не хочу. Всё-таки к лучшему, что с Геннадием всё закончилось. Будет мне наука: себя надо уважать. Ведь никакого душевного трепета я к нему не ощущала. Заменитель мастурбации. Да и тот не всегда срабатывающий…» — бесконечные мысли гудели пчелиным роем. К концу рабочего дня голова Людмилы напоминала растревоженный улей. Хотелось поскорее оказаться дома. Принять снотворное и вырубиться.

***

— Ну наконец-то! А то я уже извелась вся, — встретила её мать в коридорчике. — Почему? — Людмила повесила плащ на плечики, — привет. — С Дашей что-то не то… — Заболела? — встревожилась. Маргарита Петровна замахала руками: — Нет, слава богу. Я думаю, — наклонилась к дочери и зашептала, — думаю, что она влюбилась. У Людмилы мгновенно отлегло от сердца. Прошла в ванную, кинув: — Пятнадцать ведь. В таком возрасте это нормально… — Ой, боюсь я, ненормально там всё! Людмила вскинула глаза. В зеркале маячило мамино лицо со скорбно поджатыми губами. — Что случилось?! — повернулась. — Пошли на кухню. Там расскажу. — Ну идём. Что за таинственность, мам? — Ты ж знаешь нашу Дашеньку. Золотое дитя! А сегодня пришла домой. Со мной не поздоровалась, обедать не стала. Я уже её ждала-ждала… Людмила слушала основательный рассказ матери, раздираемая двумя желаниями: хоть бы уж скорее до сути добралась и хоть бы подольше к этой сути не добраться. — …И вот это опять как закрылась у себя, так и носа не кажет, — Маргарита Петровна поставила перед дочерью чашку с чаем. Пододвинула блюдо с выпечкой. — Я её любимые крендельки испекла. А она ничегошеньки не ела. — Спасибо, ма. — Люда взяла чашку. Принялась оцепенело греть о неё озябшие пальцы. «Как температура у меня. Знобит. Дурной день. Как начался, так и…» — А не дай бог, беременная! — вывело её из ступора восклицание. — С чего ты взяла? — Чует моё сердце. Вот ноет и ноет весь день! — Маргарита Петровна положила ладонь себе на грудь. — Ты измеряла давление? — Да какое там измеряла! Тут места себе не нахожу! Уже такое в голову лезет! Такое! — она всхлипнула. — Мам, ну вот только давай не придумывать! Даша тебе ведь это не сказала! Вот чего ты?! — попыталась раздражением подавить растущую снежным комом тревогу, — пойду сейчас и всё выясню, — встала, — заодно и чаю попьём. Положила в блюдечко крендельков. Налила чай в любимую дочкину чашку. Пыталась этими нехитрыми действиями отключить растущее беспокойство. Не получалось. — Я никогда с ней не говорила о сексе. Считала, что она ещё маленькая для такого разговора, — поделилась с матерью. — Помню, как застала меня врасплох своим вопросом: «Мама, а зачем курочкам петушок?» Было ей лет шесть. Или семь? Я тогда ответила, что он защищает и помогает курочкам. А об остальном решила позже рассказать, когда ещё спросит. Но Дашка больше никогда ничего такого не спрашивала, — Людмила вздохнула. Волнение накрыло с головой. — Да они сейчас больше нас знают! — воскликнула Маргарита Петровна. — Такое повсюду показывают! Ни стыда ни сраму! — Может и хорошо, что показывают и рассказывают… — Да прям-таки хорошо! Та в пятнадцать родила, а та ещё лучше — в четырнадцать. А отцы тоже не старше. У них любовь, оказывается! — Маргарита Петровна раздосадовано стукнула ладонями о колени. — Раньше такого позора не было! Меньше знали и лучше было! — Ма, пожалуйста, не нагнетай! — Людмила взяла поднос. — Так может, и я?.. — Не надо. Я сама. — Ну ты ж всё там у неё узнай, — голос Маргариты Петровны задрожал. Перекрестила спину уходящей дочери. «Как я устала! Ну почему всё по-дурацки так?!» — Людмиле захотелось плакать, уткнувшись в чьё-то сильное плечо. И чтобы этот кто-то сказал, что всё будет хорошо… Она выдохнула и решительно постучала в дверь комнаты дочери. — Приве… у тебя что-то болит? — вырвалось при виде свернувшейся в клубочек фигурки на кровати. Поставила поднос на стол и поспешила к дочке. — Солнышко, где болит? — Нигде у меня ничего не болит. Я же сказала бабушке, — пробормотала та недовольно. — Да, она мне говорила. Но ведь что-то случилось! Я же вижу! И бабушка очень переживает. Она, — Людмила набрала побольше воздуха и выпалила, — даже думает, что ты беременна. — Что?! — Даша повернулась к ней лицом. «Красное. Глаза заплаканные. Господи!..» — Ты беременна? — прошептала. — Ма, ну вы нормальные? Это же надо такое придумать! — Дашка села в кровати. — Точно? Честно? — Люда присела возле неё. — Мааа! — Дашкина голова ткнулась ей в живот, — конечно, честно. Она обхватила её, прижала к себе, закачалась из стороны в сторону. — Слава богу. Всё остальное ерунда… — Даже то, что я люблю девушку? — раздалось глухо из-под рук. — Что? — Людмила прекратила раскачиваться. — Я люблю девушку. — Не понимаю, — пробормотала, уставясь на русую макушку. — Даш?.. Голубые глаза смотрят серьёзно. А дочкины губы произносят: — Я сегодня сказала ей об этом. А она, — всхлипнула, — я ей не нравлюсь. Потому что я толстая, глупая и некрасивая! Почему я такая уродина? — скривилась. — Ну какая же ты уродина! Ты самая красивая! — Это только тебе и бабушке, а остальным — уродина и жирная! — Ну где же ты жирная? Где? — Вот! Смотри какая складка, — Даша схватила кожу на животе. — И ноги толстые! И вешу я шестьдесят два килограмма! И всё время жру! А бабушка то плюшки, то крендельки! И как тут похудеешь?! — Ну разве же это большой вес? Надо учитывать и рост. У тебя летом было сто шестьдесят четыре сантиметра. Мне кажется, что ты ещё вытянулась. Организм формируется. Ему нужно огромное количество энергии. Я тебе это говорю как врач. Вот уж кому надо переживать о весе, так это Соне, которая к нам к нам приходила. Вот там, действительно, проблема! — Почему это ей надо переживать? — Даша подняла голову. — У неё хорошо, если сорок килограммов есть. — Ужас! При таком росте как у тебя — и сорок килограммов?! — Нет, она чуть ниже. На физре я стою впереди. — Я не понимаю, куда смотрят её родители. Там ведь анорексия налицо. Даша испуганно посмотрела на мать: — И что это значит? — Ничего хорошего. Организм голодает. А так как у вас он ещё и растёт, то могут развиться серьёзные патологии. — Какие? — прошелестел голос дочери. — Могут прекратиться месячные. Уменьшается синтез половых гормонов. — И тогда что? — Подросток нормально не развивается, не формируется… — Это значит, что она отстаёт в сексуальном развитии? — Конечно. — Может, поэтому она так и отреагировала, — произнесла Даша задумчиво. — К тому же у неё папа с мамой сейчас разводятся, бабушка заболела… А тут я ещё со своей любовью. Блин! Какая же я тупая! — Тебе нравится Соня Почаева? — она оторопело смотрела на дочь. — Да. И это не ерунда! — та с вызовом глянула в ответ. Людмила вдруг смутилась. В памяти всплыло давнее: — Мне нравилась одноклассница. Света Коваленко. Она тоже была отличницей. И, знаешь, в неё были все влюблены. Мне кажется, что даже учителя. Было в ней что-то такое… Сейчас это называют «харизма». Она после школы поступила в театральный, я все ждала, что в каком-нибудь сериале ее увижу, а она вышла замуж за дипломата, перепоступила на техническую специальность, название которой никто выговорить не мог, и теперь где-то в Германии науку двигает. — Я тоже думаю, что Соня станет выдающимся учёным! Она о-о-очень умная! — Дашин голос задрожал от восторга. Людмиле подумалось: «Как все подростки похожи. Наивные и восторженные дети. Найдут себе кумира и… понеслась. Но пусть уж лучше так, чем беременность в пятнадцать. Или, не дай бог, дурная компания, — она зябко повела плечами. — Теперь понятно, почему Дашка за учёбу взялась, — печально улыбнулась, вспомнив, как сама записалась на танцевальный кружок, потому что туда ходила Света. И вообще всё, что делала Коваленко, было идеально. — Теперь ясно, почему мой ребёнок так обеспокоился фигурой. Мне это не нравится совершенно. Надо поговорить с Сониной мамой. Хотя она тоже худенькая. Может, у них генетика такая. Нужно объяснить Дашке…» — Мам, а что она тебе ответила, когда ты ей сказала? — потрясла та её за руку. — Что сказала? Кому? — Ну Свете же, которая тебе нравилась. — Я ей ничего не говорила. — Вообще?! Вот так страдала и молчала? Но почему?! — Не знаю. Да я и не помню уже, как я там страдала, — Людмила пожала плечами. — Значит, ты её не любила. — Может быть. Я, честно, не представляю, что в таком возрасте можно вообще в любви понимать. — А в ней и не нужно понимать. В ней надо чувствовать. — Ну конечно. Но только мне думается, что любовь приходит со временем. Когда живут вместе десятилетия… — Ма, ну почему десятилетия? А если каждый день без любимого человека, как год? — Ну тогда я даже и не знаю, как назвать такое сильное чувство, — Людмила развела руками. — Это любовь! — воскликнула Дашка. — Хорошо. Любовь. Ох уж этот юношеский максимализм, — её вдруг такая усталость накрыла: «Скорее бы в постель. И чтобы этот день закончился наконец». Посмотрела на недовольную дочку. — Может, чаю попьём? — улыбнулась через силу. — Не хочу. Я спать буду, — Даша забралась под одеяло. — Хорошо. Снов тебе, — поцеловала её в макушку.

***

— Ну что там?! — встретила её мать на пороге кухни. — Да ничего, — поставила поднос на стол. — Обычное подростковое восхищение. — Кто он? — Да не он, а она, — Люда вылила остывший чай в раковину. Клацнула кнопкой электрочайника. — У Дашки появился кумир — Соня Почаева. Вот поэтому и диеты, и учёба интенсивная, — села на табурет, ожидая, когда закипит вода. — Кто-кто? — Маргарита Петровна подалась вперёд. — Да выключи ты эту заразу! Ничё ж не слышно! — Мам, да нечего там слушать. Дашка нашла себе кумира — Соню Почаеву. Ну, понятно почему: отличница, худая, неглупая девочка. Всё, что Даша считает достоинствами, в одном, так сказать, флаконе, — залила кипяток в чашку. — Это что ж получается… Она из-за этой Сони вот это такое сегодня устроила? — Ма, да подростки все такие. Всё по максимуму. Перерастёт, — взяла кренделёк. — Ей нравится не мальчик, а Соня? Людмила повернулась лицом к матери, почувствовав непривычную нотку в её голосе: — А что здесь странного? — Действительно! — Маргарита Петровна всплеснула руками, — такая Нюшка в роду, а ты «что здесь странного» — перекривила плачущим голосом. — У неё ведь тоже это всё в таком возрасте началось! О-ох! — судорожно вздохнула. — Ей как раз пятнадцать и было. Вызвали меня к директору. А она та ещё курва была! — глаза её зло сузились, почти исчезнув в сеточке морщин. — Заявила мне, что Нюшке место в психушке! — к щекам Маргариты Петровны прилила кровь. Она часто и шумно задышала. — Я аж помертвела вся от страха. «Да что же такое случилось?!» — говорю. Оказывается, она написала своей однокласснице любовное письмо! А та, настоящая комсомолка, показала его классной руководительнице. А та сразу побежала с ним к директору. И вы же понимаете, чем это грозит? Конечно же, общая линейка школы! Они обязаны сигнализировать на мою работу… Но так как директор меня очень уважает как человека порядочного, да ещё в такой серьёзной организации работающего… Ждала, гадина, что я ей подарочек, как всегда, отвалю. Я, конечно же, и масла, и сгущёнки, и тушёнки… целую сумку. И плачу, и прошу её как-то решить это тихо-мирно. Ну она опять мне о партии, подрастающем поколении. А я ей и говорю: — Я никому не скажу, что вы с главным инженером завода крутите. Она так и села. Рот разинула. Как рыбина без воды. И я стою ни жива ни мертва. А что, как Ванюша мой ошибся, и я сейчас из огня да в полымя. А потом у неё глазёнки забегали туда-сюда и щеки как свеклой кто намалевал. «Ага, — думаю, — а рыло-то у тебя в пушку!» — Маргарита Петровна захихикала, затряслась большим своим телом. — А дальше что?! — Людмила нетерпеливо потрясла мать за руку. — Забрали мы документы из школы. И письмо мне то она отдала. И устроила я Нюшку в ПТУ на маляра-штукатура. — А что же в том письме было?! — Ой, да ерунда! Сопли-слёзы. Стишок какой-то, цветочки намалёванные. Да и что там могло быть! Ведь дитё же ещё… Призналось в самом сокровенном, а они так обгадили! — дышала шумно. — Конечно, я дома разборки устроила. Она мне тогда и призналась, что ей девочки нравятся и всегда нравились. А я ж на нервах, как накатилась на неё: как, дескать, можно! Такой позор! Девочкам должны нравиться мальчики! А она так на меня посмотрела на меня… — Маргарита Петровна всхлипнула, — и говорит: «Так мне и жить нельзя?» И такими глаза у неё были как… вот на иконах пишут. И меня как пронзило: «Да что же мы творим? А не дай бог, руки на себя наложит?! Сестра ведь моя единственная! Да пошли они все со своими правилами!» — Ты мне никогда об этом не рассказывала, — потрясённо прошептала Люда. — Потому что стыдно! — Почему? Маргарита Петровна безнадёжно махнула рукой: — Это сейчас никому ни до кого дела нет. Каждый так и норовит выделиться. Чтобы на него посмотрели. А мы ведь к другому приучены были. Не дай бог, не такой как все! Заклюют! И нет человека! Это я сейчас такая умная, — пожевала беззвучно губами, глядя остекленело в никуда, — а тогда только страх был такой, что дышать трудно. И злость! Ох и злая я на них была! Нюшку?! Моё дитя! В психушку?! Да ни за что! Я её с крохотули растила. Мне ли не знать, какая она! Я так Ванюше, отцу твоему, благодарна! — покачала головой. Посмотрела на Люду. — Кабы не он… То и не знаю, не двинулась бы я сама. А он, бывало, — глаза её опять смотрели вглубь пережитого. Она улыбалась, — обнимет. Прижмёт к себе и говорит: «Ритуль, да меньше ты их всех слушай. Живи по сердцу! Голова — штука тёмная. Вот уж преступление девчонка совершила — писульку написала! Аж смешно!» А я плачу и рассказываю ему, что ведь в школу вызывали и чуть ли дело до огласки не дошло. Кабы не мой подарочек, да упоминание о главном инженере… А он грит уже расстроенно так: — Да сука и курва директорша! Вот её бы в психушку! И так мне страшно и радостно от этих его слов. И оттого, что он меня понимает! Что мы с ним одинаково чувствуем! Вот она — любовь! И с ней всё выдюжить! «Какой стресс им довелось пережить. И из-за чего?! Непонятно кем установленных правил. Стадо баранов. Куда прикажут, туда и пойдут. Хорошо, что сейчас не так!» — эти мысли промчались в голове Людмилы, пока она смотрела на мать. — Ох, уже и забыла с чего начала, — Маргарита Петровна вытерла слёзы. — Дашута наша, — глянула испуганно на дочку, — не дай бог как Нюша, — прикрыла рот ладонью. Люда поморщилась: — Да ну. Не выдумывай. Я же помню Нюшу: как пацан какой-то. При чем здесь Даша! Да и Соня эта — обычная девочка. Я тоже была в восторге от Светки Коваленко. Да кажется, в неё весь класс был влюблён. Помнишь, такая чернявая? Маргарита Петровна потёрла лоб: — Ага. Помню. Ты мне тогда про неё всю голову прожужжала. Я аж переживала. — Чего? — удивилась Людмила. — Да из-за Нюшки же! Ты за ней хвостом ходила! Я всё боялась, чтоб и ты не стала, как она… — В смысле? По повадкам? — Да во всём! — Маргарита Петровна махнула рукой, — вдруг и ты мне заявишь, что тебе мальчики не нравятся. Ох и переживала я тогда, — горестно покачала головой. — Но ведь не стала, — Людмила улыбнулась. Маргарита Петровна зыркнула на дочь: — Да вроде как… — Что не так? — та удивлённо приподняла брови. — Да что, — судорожно вздохнула мать и принялась мять передник. — Ведь мужчины у тебя так и нету.