Не было бы счастья

Второй раз в жизни Соня не могла заниматься своей любимой математикой. Мысли о Дашином признании вытеснили все другие. Она сидела в папином кабинете, за письменным столом, глядя в никуда. «Странно… Сначала мама сказала, что она… А теперь и Даша. Словно знаки судьбы. Мы ведь очень многого не знаем ещё о законах Вселенной. Почему вдруг два таких признания почти одновременно?! И как теперь мне вести себя с Дашей? Блин! Только встретился человек, с которым я могла бы подружиться, — думала, неустанно грызя колпачок ручки. — Но она ведь со мной не дружить хочет, а… секса». — Секса. Все хотят секса, — повторила вслух, прислушиваясь к слову, — почему он так важен для людей? «Но ведь я его не хочу. Или хочу?» — вспомнилось, как в первый раз изучала своё тело, начитавшись об оргазме в большой, отлично иллюстрированной энциклопедии секса. Взгляд её метнулся к книжным полкам. Никак не получалось достичь желаемого. Инструкции, столь профессионально прорисованные, не находили отклика. Моментами казалось, что вот-вот… Лежала вся потная, с колотящимся сердцем и огромным разочарованием. «Может, если это делает тебе другой человек, то всё совершенно иначе?» Не раз перебирала в голове одноклассников, ребят из старших классов. Картинки своей и их наготы не вызывали ничего, кроме дурацкого смеха, граничащего с отвращением. Мысли же об обнаженной девушке, ласкающей Соню, не приходили раньше в голову. Она быстро встала со стула. Подтащила его к книжному шкафу. Достала «Энциклопедию секса». Нашла раздел об однополой любви. Две обнажённые женщины лежат лицом друг к другу. Блондинка закинула ногу на бедро брюнетки. Пальцы той ласкают ей промежность. Блондинка запрокинула голову. Её рот раскрыт в крике, глаза закрыты. Рукой она сжимает грудь брюнетки. Акварельный рисунок на белом глянце завораживал. — Ух ты! Надо обязательно дать Даше посмотреть. Ей точно понравится, — Соня провела пальцами по картинке, собираясь перевернуть страницу. Свет настольной лампы выхватил детали и картинка вдруг ожила. …Блондинка стонала, всхлипывая, пыталась что-то сказать и не могла. Она выгнулась всем телом, закаменев на мгновение. Пальцы правой руки схватили простыню, сжали её, скомкав. Левая скользнула вдоль шеи партнёрши к ключице. Брюнетка застонала. До одури захотелось войти в это тело. Она впилась глазами в любимое лицо, закусив нижнюю губу… Одна Сонина рука скользнула под резинку спортивных штанов. Вторая прикрыла крохотную грудь. Соня задышала часто, прерывисто. Над верхней губой выступили капельки пота. Язык слизал солёную влагу, заплясал по губам. Она запрокинула голову, издав хриплый стон. Закрыла глаза: контуры тел возникали огненными росчерками, переплетаясь, сливаясь в диковинные фигуры. — А-а-ах! — выдохнула. Зазвонил лежавший на столе телефон. — Какого фига! — застонала. Схватила его. — Папа? — Привет, бельчонок. Как ты? — Я? — рывком захлопнула книгу. — А как, ты думаешь, я должна себя чувствовать после всего, что произошло?! — Ну, зайчонок, — он умолк, громко засопев в трубку. — Ну ты же понимаешь, что так бывает, да? — Нет. Не понимаю, — Соня сжала телефон так сильно, что костяшки пальцев побелели. Гнев, замешанный на обиде, полыхнул мгновенно. — Как можно так опуститься?! С этой Веркой! Она же баба базарная! Глупая! Она же… — Соня, её не надо трогать, добро? Ты ещё жизни не видела и не знаешь. — Что я не знаю?! — взвилась. — Ведь ты — математик! Умнейший, образованный человек. Ты хотел доказать гипотезу Дайера… — Да ни хрена я не хотел! — взревел неожиданно тот. Соня даже телефон отодвинула от уха. Её лицо приобрело недоумённое выражение. — Это Софья Михална, бабка твоя ненаглядная, хотела! Думала из меня Лобачевского сделать. Следила за каждым шагом. Житья не давала. «Как, Мишенька, ваши изыскания? Куда уже продвинулись?» — передразнил бабушку. Хохотнул. — А никуда! Я жить хочу, а не писульки строчить! — Но ты ведь… Вы ведь… — пролепетала Соня испуганно. — Дядя Илья ведь тоже математик и твой папа учителем математики был. — Папка мой, — отец опять хохотнул, — а чёрт его знает, кто он. Мамка-то моя за дядь Яшу вышла, когда мне уже года два было, а Илюхе, сыну его, — четыре. Хороший был мужик Яков Ильич Коган. Усыновил меня, фамилию дал, но евреем, — снова смех, полоснувший Соню как ножом, — я не стал. — Ты никогда об этом не говорил, — промямлила растерянно. — А зачем? Я тогда по вашим правилам жил, а теперь, бельчонок, по своим! Понял, заяц? Её вдруг осенило: — Ты пьян?! — Есть малёк. А чё б и нет. Поработали на славу. Свёклу копали. Веруня закусон приготовила отличный. Под солёный огурчик грех не выпить маленько, — снова хохот. Сонино лицо скривилось, по щекам поползли слёзы. — Ты пойми, мышонок. Человек должен жизнь свою жить так, как ему хочется. Ведь всего раз живём! Вот нравится твоей бабке капусту жевать — да бог с ней! Нравится мамке твоей искусством заниматься — не вопрос! Но вы ж и мне дайте свободу делать то, что я ХОЧУ! А я, заяц, хочу жить так, как я сейчас живу! Вот тут, в селе, со своей бабой, с хозяйством. А, вам не понять! — то ли вздохнул, то ли всхлипнул. Она судорожно вдохнула. — Мишань, банька готова! Жду! — полоснул ухо голос Верки. Отец счастливо хохотнул: — Щас, Вер. Сонино лицо мгновенно заалело. — Ну, бельчонок, давай, ещё созвонимся. Хвост пистолетом. Маме привет, — отключил телефон. Соня тупо посмотрела на экран. — Я тебе не зверушка! Ясно? — бросила мобильник на стол. Плечи её затряслись. Закрыла ладонями лицо и заплакала. Вскочила. Забегала из угла в угол. — Главное — жить, как тебе хочется, значит! А как же я?! Они бросились устраивать свои жизни. А я?! Как мне быть? — остановилась. — Вы жили для… Зачем вообще это всё?! — обвела взглядом кабинет. Посмотрела на энциклопедию секса. Ухмыльнулась, — всё ради этого. Как в баньку-то побежал! — устало опустилась на диван. «Все хотят хорошего секса. Понятно, почему. А если ещё тебе удобно с этим человеком… Но как можно! Зачем столько лет мучиться?! И что ему бабушка такого сделала, что он так её ненавидит?! И маму назвал «мамкой»! — лицо её сморщилось. — Не любит он её! Потому что с Веркой той, дурой, секс хороший. Потому что маме нравятся женщины и, конечно, секс у них был плохим, а секс — самое главное для семьи, — обхватила голову руками, зашаталась из стороны в сторону, — почему так всё сложно? Значит, нет у меня никакого дяди Ильи в Израиле и брата двоюродного нет. Зато будет брат или сестра от Верки. Но я не буду с ними общаться! И если он будет злиться, мол, почему? — я ему отвечу: «Потому что я тоже хочу жить своей жизнью! Только у меня она другая! Без села и хозяйства! Без дуры Верки!» И пусть только попробует возразить! Ты, папочка, теперь счастлив, и я тоже хочу быть счастливой! А мама… Это даже хорошо, что они перестали друг друга мучить. Теперь она может жить так, как хочет. Интересно, какой у неё идеал женщины? Надеюсь, не буч-алкоголик, — Сонино лицо скривилось в гримасе отвращения при воспоминании о толстой лысой мужеподобной женщине, покрытой татуировками, которую она как-то видела у метро. — Нет, маме такие нравиться не могут!» Но сомнения не уходили, и Соня отправилась за ответом. Мама сидела за кухонным столом, обеими руками обхватив «солнышко», свою любимую жёлтую чашку. Соня застыла на пороге, не решаясь её потревожить. «Бедная. Папа бросил, бабушка не понимает. Я должна её поддерживать и помогать…» — О, ребёнок пришёл, — улыбнулась мама, — чай будешь? — Да, спасибо, — Соня плюхнулась на табурет. — Ма, а какой твой идеал женщины? — Что? — та удивлённо посмотрела на дочь. — Не поняла. — Ну, тебе ведь не все женщины нравятся? Ольга Викторовна хмыкнула: — Конечно, нет. Почему ты спрашиваешь? — Папа звонил, — Соня принялась водить чайной ложечкой по клеёнке, повторяя контуры нарисованных овощей, — рассказывал, как он счастлив. Как он всю жизнь мечтал о таком: хозяйство, огород, село. А Верка — женщина его мечты, — осторожно глянула на мать. Та застыла у плиты с чайником в руках. «Бедненькая! А если она любит папу?!» — Ты поняла, что любишь папу?! — Что? — мама очнулась. — Нет. То есть, конечно, я люблю папу, но, увы, не так, как ему надо. Ну, ты понимаешь… Соня кивнула. — Просто, когда живёшь с человеком столько лет, то привыкаешь, привязываешься к нему и… Потом грустно, что всё закончилось. Но это единственно верное решение. Твой папа прав. Человек должен чувствовать себя счастливым, — Ольга Викторовна тряхнула головой. — Теперь о типаже, — налила воду в чайник, поставила на плиту, включила газ. Соня смотрела на все эти манипуляции, изнемогая от любопытства. — А у меня его нет, — она присела за стол. — Обычная женщина. Должно… торкнуть, — вскинула глаза на дочь, улыбаясь. Та удивлённо приподняла брови. — Искра должна пробежать. Как ток, понимаешь? — Электрический? Ольга Викторовна рассмеялась: — Физик ты мой. Электрический. — Ну ма. Я правда не понимаю. — Значит, ещё не влюблялась. — Ну вот зачем сразу «влюблялась, не влюблялась»! Почему нельзя без этого? — А смысл? — мама пожала плечами. — Не понимаю жизни без чувств. — Но ведь можно любить свою работу! — Свою работу надо любить, учитывая, сколько времени мы ей отдаём. Но человеку нужен человек. Это невероятная удача: найти того, с кем бы тебе было хорошо во всех отношениях. — Почему? — Да потому что тогда всё приобретает смысл и делает тебя счастливым! Словно одобряя мамины слова, уютно зашумел чайник.