Не было бы счастья

Люда опустила ногу в ванну и мгновенно выдернула. Посмотрела на покрасневшую лодыжку. Глаза наполнились слезами. Открутила кран. Опёрлась о стену, глядя на льющуюся воду: «Как же я устала. Всё раздражает и злит. Ещё Нюшка со своими нравоучениями!» — повернула вентиль. Забралась в ванну. Обняла руками колени. Застыла: «Сидеть бы вот так бесконечно. С пустой головой. И чтобы все отстали!..» В памяти мигом всплыла их с матерью размолвка. Возвратилось гнетущее ощущение недосказанности. «Ну вот почему я никому не указываю, как надо правильно жить? Все — взрослые люди. Как вам нравится…» — провела намыленной губкой по руке. Кожа покрылась мурашками. Вытянула ногу. Прошлась и по ней. Закрыла глаза, сосредоточилась на ощущениях. — Не то, — открыла глаза. «Господи, неужели они думают, что я хочу быть одна?! Если бы это было так просто — найти своего человека. Вышел на перекрёсток, закричал: «Я хорошая! Возьмите!» — тихонечко хихикнула. — И меня сразу под белы рученьки и в постель. Вот, именно, что хочется секса! Но не простого, а… — глядела невидяще, вспоминая. Сперва мучительно, морщась лицом, а потом хлынуло: Она в шортах и в футболке, с ободранными коленками. Лысая почти. Потому что вши были и мама безжалостно папиной машинкой вжик-вжик — и волосы обкорнала. И она рыдает, захлёбываясь в словах: — Я не пойду на улицу теперь! Никогда! Все будут смеяться! Я не могу-у-у! А мама в ответ: — Поплачь. Меньше в туалет бегать будешь, — и чем-то занимается по хозяйству. Ей плевать, что теперь Люда никогда-никогда не сможет выйти из дома! Не побежит в старый парк, где так классно кататься на качелях. И к морю не пойдёт! А она так любит купаться! И Лёшка, и Славка надерут мидий и будут жарить на листе железа, а потом, когда они раскроются, доставать оттуда нежное, как суфле, мясо и макать в соль, и… Всё это вперемешку со слезами-соплями она рассказывала Нюше, которая пришла с работы. Только тётя поняла катастрофичность произошедшего. Сочувствовала и даже с мамой повздорила по этому поводу. А потом звонок телефонный. Мама позвала Нюшу. И та сказала, что ей очень нужно встретиться с одним человеком и ушла. Я надела её кепку любимую, которую она никогда не забывала, а тут вдруг забыла, и выскользнула за ней… Нюшу ждала какая-то девушка, и они пошли… Люда бездумно тёрла и тёрла губкой ногу, шепча: «Они побежали к морю, взявшись за руки. А я за ними. Точно! К дикому пляжу. А потом они стали раздеваться… — её рука замерла. — Они едва вошли в воду и тотчас же остановились, целуясь… И я спряталась за большим камнем. Их там много было, валунов…» Люда умолкла. Пульсация крови гулко отдавалась в ушах. Она ясно видела две обнаженные фигуры, которые сплелись в одно странное существо, упавшее на песок и стонущее, и потом, потом они говорили бранные слова… «Что же та женщина кричала? — Людмила пыталась вспомнить. Это было крайне важно почему-то. — «Еще» или «да»? Чёрт, не помню». И они извивались на берегу, стонали, дышали так громко и хрипло, что даже ей, очень испугавшейся происходящего, было слышно. «Мне было страшно и… — принялась легонько похлопывать ладонью по воде, — волнительно. Даже, наверное, возбуждающе, если смотреть с высоты прожитого. Тогда, конечно же, я не понимала это ощущение. Но будь для меня это зрелище отталкивающим, не смотрела бы. Закрыла бы глаза и уши. А ведь как шею тянула, чтобы ничего не упустить», — плеснула в раскрасневшееся лицо водой. Стало ещё жарче. — Недоставало ещё гипертонический криз получить на фоне страстей, — встала. Замерла, глядя на своё отражение в зеркале. — А ведь у меня красивая грудь. — Провела по ней ладонью, ощущая мигом твердеющие соски. Отдёрнула руку. Потянулась за полотенцем. Получилось неудачно: стопа скользнула по мокрому дну ванны, Люда едва не упала. — Вот только убиться не хватало, порнозвезда, бляха-муха, — яростно вытиралась. — В первую очередь я мать, которая обязана пожелать ребёнку спокойной ночи. А уж потом можно и о телесном подумать. А можно и не думать, а спать лечь, — решительно запахнула халат, — что-то я сегодня как не в себе.

***

Люда поскреблась в дверь комнаты дочери. Осторожно приоткрыла — вдруг уснула уже. Даша сидела за столом. Верхний свет был потушен. Включенная настольная лампа множила причудливые тени на стенах. «Моя умничка, — умилилась, — учит». Тихонечко подошла, чтобы обнять, прижать к себе… Остановилась как вкопанная, изумлённо глядя на большую раскрытую книгу. Иллюстрация на всю страницу: две обнажённые женщины лежат лицом другу к другу, обнявшись. На другой — рисунок чуть поменьше: та же пара, но уже в другой позе. Черноволосая оседлала блондинку. Руки той гладят её по груди, животу… Желание перевернуть лист отозвалось зудом в пальцах. Людмила помотала головой. «Как живые!» — прошептала ошеломлённо. Даша вскинулась. Ойкнула. Бросила кисточку. Попыталась спрятать альбомный лист, нещадно его комкая, изгваздав пальцы в краску. — Ну зачем же, — Люда обречённо вздохнула, — очень похоже, — указала подбородком на книгу. Лицо дочки стало пунцовым. Попыталась её закрыть, оставив на развороте следы грязных пальцев. — Ой! — схватилась за щёки, — что я Соне скажу?! — Это её книга? Дашка кивнула и принялась осторожно промакивать лист поролоновым спонжиком. — Хорошо, что бумага глянцевая. Вроде чисто, — она поднесла книгу к лампе, поворачивая её так и этак, вглядываясь. Людмила смотрела на все эти манипуляции, а мыслями была далеко. Она с Дашкой в парке. Дочке ещё и пяти нет. Сидит на корточках у самой кромочки озера. — Утя, на, — протягивает кусочек хлеба на ладошке. А Людмила, натянутой струной у неё за спиной, готовая подхватить — не дай бог упадёт в воду. Потом шли к аттракционам. Дашка обожала кататься на паровозике. Садились в их любимый жёлтый вагончик, и дочка, глядя на неё влюблёнными глазами спрашивала, замирая всем тельцем от предвкушения: — Мамочка, а куда мы едем?! Людмила напускала на себя таинственный вид и отвечала шёпотом: — К фее цветов. Она ведь пригласила нас на чай ровно к двенадцати. Опаздывать нельзя ни в коем случае! — Почему? — Дашкин ликующий шёпот. — Потому что вкусные-превкусные колобки из пыльцы прекратятся в жёлуди. А мы разве белки? — Нет! — хохотала дочка. — А что будет с цветочным тортом? — А цветочный торт… — Ты ведь всегда говорила, что нужно стучать, прежде чем зайти! — сердитый голос дочери возвратил в реальность. — Я стучала, — рассердилась, что должна оправдываться перед дочерью, которая уже никогда-никогда не попросит её поехать в жёлтом вагончике в гости к феям, потому что выросла и теперь её интересует… Взгляд Людмилы опять метнулся к столу. — Просто ты была так занята всем этим, что не услышала. А я ведь хотела тебя обнять и поцеловать перед сном, — умолкла, неприятно удивившись жалостливым ноткам у себя в голосе. Видимо Дашка это почувствовала. — Мам, прости, — прошептала виновато. — Мне очень захотелось… — вздохнула, — это нарисовать. — А я думала, что ты уроки учишь… — Я уже выучила. Честно-честно. Людмиле вдруг стало обидно. — Разве же я надзиратель. Всегда старалась, — сглотнула клубок, невесть откуда взявшийся в горле, — чтобы у нас с тобой были искренние отношения. Но я понимаю, что теперь мама уже не нужна, — плеснула обидой, не удержавшись. — Мам, ну вот зачем ты так, — Дашка мотнула головой, набычившись. — Никакая это не тайна. Я ведь тебе ещё вчера сказала… — Что? Что ты мне сказала вчера? — Люда почувствовала, как холодеет внутри всё в предчувствии нехорошем, но не могла остановиться. — Что ты мне сказала?! Дашкина склонённая голова, взгляд исподлобья. — Что мне Соня нравится, — буркнула та едва слышно. Людмила обессиленно опустилась на кровать. Она не знала, что сказать. Впервые чувствовала себя так неуверенно в разговоре с дочерью. Стало страшно. — Соне тоже девочки нравятся. — Это она тебе сказала? — только и нашлась. — Да. — А зачем она дала тебе книгу? — Люда попыталась успокоить заколотившееся сердце, глубоко и медленно вдыхая и выдыхая воздух. — Там очень красивые иллюстрации. Она знает, что я рисованием увлекаюсь. Соня хочет, чтобы я нарисовала её портрет. — А я думала, что вы физикой и черчением занимаетесь, — сердце никак не хотело успокаиваться. — Мы будем заниматься! Ведь только один раз встретились! — заговорила с жаром Даша. — Мы просто не успели. Потом ещё её бабушка заболела… — А Сонины родители в курсе, что ей девочки нравятся? — Я не знаю. «Нужно обязательно поговорить с её мамой об этом, — Людмила сделала мысленную пометку. — Главное, побольше узнать сейчас от Дашки… Вместе как-нибудь справимся, — почувствовала, как стало легче дышать: появилась цель, а вместе с ней уверенность, неожиданное исчезновение которой так напугало. Правда, что сказать и как? В голове не было ничего, кроме желания схватить своего ребёнка за плечи, чтобы вытрясти эту дурь! Хотелось кричать, потребовать, чтобы её ребёнок не смел даже и думать о таких глупостях! Непроизвольно сжимала ладони в кулаки, комкая покрывало. Буравила взглядом дочку, продолжавшую сосредоточенно возить спонжиком по бумаге. Подумалось: «А ведь Лебедев таким был: сколько лет за ней как хвост ходил. Уж что она только не делала, чтобы отстал! А оно же придумало, что любит, упёрлось, как тот баран! И такое же настойчивое, надоедливое… — мысли о Димке в среднем роде странным образом умаляли катастрофичность происходившего с дочерью. — Вот и в Дашке начинает его упрямство проявляться. Вбила себе в голову, что ей Почаева нравится. А может, и вообще, всю эту кашу Соня заварила! — возникла вдруг идея. — Кто его знает, что там за девочка. Снаружи вся такая паинька-отличница. Но ведь не зря говорят, что в тихом болоте черти водятся. А Дашка моя — ещё ребенок-ребенком! Мягкохарактерная. Ведомая к тому же. Под влияние очень легко подпадает, — с каждым аргументом уверенность в том, Почаева — заводила, росла как на дрожжах. — Главное, не допустить хронизации процесса.»