Не было бы счастья

— Привет, подруга! — раздался в трубке зычный голос Осиповой. — Сто лет уже не виделись! Как ты? — Привет, — Ольга улыбнулась. Светка ей всегда нравилась: прямая и искренняя. Правда, уж очень шумная… — Спасибо. Потихоньку. — А жизнь семейная? Как дочка? Она ещё школьница, или уже где-то учится? Чего-то я забыла. — В школе. В девятом. А жизнь семейная… — Оля заколебалась: говорить — не говорить. Самохина могла бы дать дельный совет. Сама ведь прошла через процедуру развода по такой же причине. Правда, детей у них с мужем не было. Теперь живёт со своей Галей… — Ты куда пропала? — Я здесь. Просто ситуация моя семейная — разговор, к сожалению, не телефонный. — Понимаю, — пробасила собеседница. — Мы тут с Галюней через недельку к вам в город нагрянем. Хотим на квартирник к Прохоровой. Да и с друзьями повидаться, потусить… Может, пересечёмся? — А она что, опять их устраивает? — Ну, блин, подруга, ты ваще из обоймы выпала! Ещё с лета, как они с Люськой расстались… — Они расстались?! — в воображении тотчас возникла картинка: Прохорова — мужиковатая и большая, с извечной сигаретой во рту, и Люська Кравцова — смешливая пухленькая блондинка. — Но ведь они уже сколько лет вместе! Почему? — Двенадцать! А потому, что напал на Люську лямур… — Боже, а чем же ей Томка не угодила? — Нууу, отсутствием элемента в штанах. — Ты хочешь сказать, что Кравцова ушла к мужчине? — Бинго! Ну, Томка, канеш, забухала немного, а потом бросилась квартирники устраивать, — Самохина хохотнула, — ищет себе бабу. Ну да и правильно. Человек она хороший. Дура Люська, что ушла. Пожалеет ещё. Никакой мужик не будет так все её прихоти удовлетворять. Но, блять, жизнь — то ещё дерьмо на палочке, — вздохнула трубно. — Ну, короче, вроде как обещалась Томка какую-то бардиху привезти. Я точно не знаю. Это моя Галюня такое любит, а я больше по пиву, — захохотала. Ольга тоже засмеялась: — Не получается у неё сделать из тебя рафинированного интеллигента. — Не-а. Но надежда её не покидает. Таскает меня по всяким мероприятиям, чтобы слушала завывания творческих личностей… Ой, ты же тоже из их когорты. Извини. Ну не понимаю я этой сублимации сексуальной энергии… Или получается? — Ну, как-то не особо. — Нет особы? Или жизнь с мужем засияла новыми красками? «Ох и Самохина! Мастерица ваньку валять. Умная и проницательная баба. Надо с ней обязательно встретиться!» Краем уха Ольга уловила голоса в коридоре за дверью. Один из них… — Свет, тут ко мне пришли. Не могу сейчас говорить. Но ты, когда будешь здесь, позвони. Мы обязательно должны встретиться, — перевела взгляд на открывающуюся дверь. — Замётано. Пока. — Пока, — Ольга отвела трубку от уха и посмотрела на вошедшего мужа. — Привет, — улыбнулся тот широко. «Без бороды ему лучше. Видать, кололась Верке». — Досадливо тряхнула головой. — Привет! — Она соскочила со стола, на который было присела, разговаривая с Самохиной. Михаил подошёл к ряду стульев у стены, опустился на один из них. — Как дела? — Нормально. — Тоже села в своё любимое офисное кресло. Спрятала руки, охватив колени ладонями, чтобы унять дрожь в пальцах. «Неужели я его боюсь? — посмотрела на Михаила сердито. — А морда-то округлилась на сельских харчах. Или потому что бороды нет. Ну, в общем, вид довольный и лоснящийся. — Улыбнулась своему словесному каламбуру, заметив немаленькое блестящее пятно на его ветровке. — А я вот был по делам в городе. Тут, недалеко. — Сглотнул. Кадык заходил вверх-вниз. «До чего же я не люблю мужскую шею щетинистую. И руки, как лопаты, ноги, широко расставленные… Какого чёрта я выходила замуж?! Ведь всегда это раздражало. — Вздохнула разочарованно. Внятный ответ так и не возник. Причины: возраст поджимал, мать грызла: «А что люди скажут?», ребёнка хотелось, а рожать вне брака казалось неправильным… Всё это, жёванное-пережеванное, уже не удовлетворяло. — Отмотать бы назад! Родила бы. Мать пошумела бы и никуда бы не делась, успокоилась. На остальных и вовсе плевать…» — Оль! — Что? — вынырнула. — Я ведь любил тебя. — Михаил поставил на пол набитую чем-то, видавшую виды сумку, встал и двинулся к столу. Ольга почувствовала, как внутри всё сжимается и сама она становится меньше, меньше, совсем махонькая, и он сейчас прихлопнет её своей огромной ладонью, как муху… — А ты меня любила? — Опёрся ручищами о столешницу, навис. — Так любила? — дохнул перегаром, чесноком… Она поморщилась, отодвигаясь. Усмехнулся. — Не боись. Не трону. Не сторонник я насилия. Тогда так вышло, потому что… не знал что делать. Не знал, понимаешь?! Когда всё валится к чёртовой бабушке… — Стукнул кулаком по столу. — Я ведь всё ради семьи! Это ты, — указательный палец ткнулся Ольге едва не в лицо, — не хотела! Потому что был у тебя кто-то? Ну, признайся же! Кто у тебя есть?! Она вскочила. Сдерживая шаг, отошла к окну. Обрадовалась, что нет противомоскитной сетки. Да и этаж первый. Села на подоконник. — Был, есть… Какое это теперь имеет значение, — пожала плечами. Мгновение тому вспыхнувшее желание рассказать о своих сексуальных предпочтениях исчезло. Ведь Михаил, конечно же, Верке такую новость принесёт, ну а та уж растрезвонит. — У тебя теперь другая женщина. У вас будет ребёнок. Живите и радуйтесь. Зачем старое ворошить? Он хмыкнул. Уселся на стол. — А как же ваше любимое, почаевское «Дойти до самой сути?» Чтобы вынести всем мозг. — Ну если вопрос стоит того, то, конечно. — Ольгу начал злить этот допрос. — Значит то, что семья развалилась — это ерунда? Или ты знала, что так будет? А? Знала?! Ты даже ребёнка записала на свою фамилию! Вот зачем так? Ну скажи! — Да я тебе уже сто раз говорила — не нравилась мне твоя. Всё. — Фамилия, значит, твоя, имя — твоей мамаши… А я где?! Где хоть что-нибудь моё?! — Забарабанил пальцами по столу. — А знаешь, я ведь не Коган. Мамка за него замуж вышла, точнее, он нас подобрал, потому что хозяйка ему нужна была, а Илье — мачеха. Чтобы дом, хозяйство в порядке содержала. А он сеял вечное и доброе… Ну да чё там говорить, нормальный мужик был. Усыновил. Фамилию свою дал. — Михаил хихикнул. Брови Ольги поползли вверх. — Поэтому и не настаивал. Почаевы, ну и ладно. Мне не привыкать… А вы решили, что из этого дурака можно верёвки вить. Всю жизнь вили. Все! В детстве мамаша талдычила: «Держись за них, Мишанька. С евреями не пропадёшь. Как они, так и ты…» — что-то забормотал себе под нос. Она смотрела на мужа во все глаза. Вдруг всплыла в памяти их первая встреча: сидел за столом, уставленным грязной посудой, и что-то писал на замызганных клочках бумаги. Был похож на большого неприкаянного бездомного пса, который хочет, чтобы его погладили… Её захлестнула жалость. Глаза стали горячими и влажными. Спрыгнула с подоконника. Подошла к столу. Смоляная, лохматая шевелюра с изрядной долей седины. Потянулась рукой, погладить. Отдёрнула. — Почему ты никогда об этом не рассказывал? Он уставился на неё. — Кому? — прохрипел. — Твоей мамаше — жене главного, — указательный палец с чёрной каёмкой ногтя взмыл вверх, — конструктора завода? Тебе — режиссеру и творческой личности? — Рассмеялся. — О том, что пока мы с мамкой в больничке районной лежали, батя мой так напился, что угорел сам и всё хозяйство сжёг? А был он пьянчужка сельский по прозвищу Валерка-Кочерыжка. Вот такие пироги. — Придавил ладонью столешницу. Та аж заскрипела. — Выпить бы счас малёхо. Сразу легчает. — Посмотрел просительно на Ольгу. — У тебя, часом, нет? Она покачала головой. — Эх! Я ведь всю жизнь село любил. Город этот ну на дух не переношу. Шум, гам, все бегут. — Замотал головой, передёрнул плечами. — А в деревне тишь, птицы поют, коровы мычат, дымок из труб… А матушка всё меня в город пихала. Может, боялась, что повторю батину судьбу, в селе оставшись. — Вздохнул. — Батя её побил когда-то сильно… Мразь! —утёр глаза. — Не дожила и до шестидесяти. И остался я сам. Вот такие пироги… — Но ведь твой брат… Илья, он ведь хорошо к тебе относился… — Не, он мужик мировой, — Михаил рубанул рукой воздух. — Я его с детства уважал и хотел быть похожим. Как хвост за ним ходил. Всё надеялся таким, как он, стать, — ухмыльнулся, — да только ведь гены никто не отменял! Сын Валерки-Кочерыжки учёным не будет. Как там Соня наша говорит: «От осинки не родятся апельсинки». — Хохотнул. — А я всё в апельсинки метил. Да только, как оказалось, кишка тонка… А пошли в кафешку? Приглашаю. Ты мороженку-пироженку, а я стопарик водочки с пивасом бахну. — Муж расцвёл улыбкой. — Спасибо, но нет. У меня, — бросила взгляд на часы, — через пятнадцать минут занятие. — Ну, смотри. А я зайду. — Слез со стола. — Миш, тебе ещё ехать. Да и Вере разве же приятно будет… — Вот Верка моя абсолютно нормально к этому относится. И сама рюмочку не прочь тяпнуть для аппетиту. — Как?! — Глаза Ольги расширились от ужаса. — Она ведь беременна! — Ну не всегда же она ею была, — тот гагакнул. — А даже если и беременная, то что тут такого? Кто в селе не пьёт? И слава богу, ещё вас, городских, здоровее. Хоть вы уже совсем с ума со своими зожами посходили. Вдруг стукнул кулаком о кулак, опять хохотнув. — Вот веришь, только как с Верухой начал жить, почувствовал, что значит… ЖИТЬ! — Лицо его расплылось в широкой улыбке, на мгновение помолодев. — Утром проснусь и рад, что впереди день, который проживу так, как захочу! А вечером ложусь с ней в постель и, — подмигнул Ольге, — когда захочу, и как захочу… И главное, что она тоже хочет! Оля заставила себя улыбнуться. — Я рада за тебя… — И умолкла. Такая неожиданно усталость навалилась! И плакать хотелось. И вообще, почему жизнь — такое дерьмо! — Знаешь, — он шагнул к ней, — иногда, вот здесь, — стукнул кулаком в грудь, — как сожмёт страх: что же я натворил! — Глотнул громко, с придыханием. — Ведь шестнадцать лет коту под хвост… — Это нормально, не волнуйся, — перебила Ольга, чувствуя, что вот-вот заплачет, — пережитки прошлого. Пройдёт. — Растянула губы в подобие улыбки. — Миш, ты извини, но у меня через пять минут занятие… — Да, конечно. Это ты извини, — затоптался тот, поднял руки, подавшись к Ольге. «Не надо», — замотала головой. — Сумку не забудь. — Да, сейчас, сейчас. — Михаил поспешил к стулу. — Ну, пока! — Обернулся на пороге. Она махнула ладонью. Дверь хлопнула и закрылась. Оля обессиленно рухнула в кресло, разрешив себе заплакать.