Не было бы счастья

Спать Людмила легла с тяжёлым сердцем. Лицо матери — скорбная, истрепавшаяся от времени маска, стояло перед глазами. «…Не интересуют её мальчики. Ишь ты! Прям как Нюшка! — её трагический шёпот сверлил мозг. — Да ещё как зыркнет своими глазищами чёрными…» Мама права. Взгляд у этой девочки тот ещё: смотришь — и как в тину чёрную погружаешься. А главное, что она его от Дашки-то почти не отводила. Когда физикой занимались, ни на одну реплику мою не отреагировала. Впилась в моё дитя, как клещ. А та светится от радости, — Люда чувствовала, как нарастает гнев, а вместе с ним растерянность и досада. Даша ведь такая мягкая, добрая, покладистая. Что ей Почаева скажет, то и сделает… Мысли вдруг перескочили на другое: «Не нужно было Нюше так резко отвечать! Может, ещё придётся ребёнка в Америку отправить… — в глазах защипало. — Как же я не хочу отпускать её от себя! Но сперва — учёба. Очень хорошо, что она так старается. А если она это всё из-за Софии делает? Тогда, не дай бог, поссорятся, Дашка моя захандрит сразу же. Она ведь внешне простушкой кажется, но…» Неожиданно вспомнился случай: у Киры был день рождения. На празднование пригласили Дашу — подругу не разлей вода. Странно, что сейчас дочка о ней ни слова. «Надо бы узнать», — мелькнула мысль и исчезла, смытая более эмоционально яркими. Одна из приглашённых девочек не ела торт. Это так поразило Дашку, что она спросила, почему. Оказалось, у девочки сахарный диабет. И Дашка, её сластёна Дашка тоже к торту не притронулась в знак солидарности. Людмила грустно улыбнулась: уж очень ярко вспомнилось, как дочка возмущалась дома после праздника: «Ну как можно кушать, когда другому нельзя?! Ведь ей тоже хочется! А все ели! Какие же гадкие!» — Гадкие, — повторила Людмила вслух. — Я не позволю Почаевой издеваться над моим ребёнком! — мгновенно устыдилась вспыхнувшей агрессии: та ведь тоже ещё дитя. Да и в семье у них сейчас нехорошо. Привыкли, что Соня их — отличница. Тихая и прилежная… Ещё и однокласснице с учёбой помогает. «Я ведь тоже ни о чём таком и подумать не могла, если бы мать не забила тревогу. А Дашка по наивности и рассказала, — обхватила руками голову, сжав сильно, пытаясь унять начинавшуюся боль. — А может, намеренно… Времена ведь уже другие. Как наша психотерапевт рассказывала, в Германии к ребёнку можно обращаться «оно», пока дитё не определится, какой же вариант пола ему нравится. Полный бред, — фыркнула, тихонечко рассмеялась, вспомнив реплику Светланы Васильевны, заведующей женской консультацией: «Пусть меня пригласят, я им покажу и расскажу, где какая дырка!» Все сидевшие в зале засмеялись. А громче всех Геннадий-козёл. Демократичный, блин, руководитель, шагающий в ногу со временем. Но ведь должна быть какая-то причина, почему моей Даше нравится девочка, а не какой-нибудь певец или спортсмен. Ведь даже художку забросила. Наталья Павловна звонила, спрашивала, почему Дашенька не ходит на занятия? Ведь у неё талант, — губы Людмилы расплылись в улыбке, мгновенно сменившейся гримасой. — А я-то, купаясь в тщеславии: «Ах! Вся в учёбе. Головы из учебников не кажет». Как же хочется, чтобы Дашка получила достойное образование, нашла интересную, нормально оплачиваемую работу. Познакомилась с хорошим мальчиком… а тут эта Соня как чёртик из табакерки», — стукнула кулаком подушку. — Так, спать. Завтра новый день.

***

Люда проснулась рано. В квартире стояли полумрак и тишина. «Спят», — обрадовалась. Закутавшись в свой любимый тёплый байковый халат, ношение которого знаменовало собой приход осени, но, увы, не начало отопительного сезона, вышла на балкон. За многоэтажками поднималось солнце. Над озером возле их дома стоял пласт плотного, сизого тумана. Доносилось утиное кряканье. Вдруг хлопнула дверь парадной. Тотчас залились лаем собаки. «Тихо! Люлечка! Сейчас же прекратите! Жильцов разбудите," — послышался женский голос. Людмила рассмеялась. «Лариса Витольдовна вывела своих девочек на прогулку, — посмотрела на соседку, сухонькую старушку, пытавшуюся удержать на поводках двух шелли. Слава богу, что Дашка не просила завести собачку. Иначе вышагивала бы я тоже сейчас. Дашута моя — та ещё соня». Глянула на небо: «Погода должна быть хорошая… Ни облачка. Как весной. Последний раз мы были в парке прошлым летом. Катались на катамаранах, а бабушка, недовольная, сидела на лавочке. Боялась, что мы утонем. Как быстро летит время. У мамы ноги ещё так сильно не болели. Даша была такой доверчивой, простодушной. А я, как думалось, в отношениях с Геннадием, — зябко повела плечами. — Надо потеплее одеться. — Обязательно нужно зайти в кафешку возле обзорного колеса. У них такие вкусные пироженки. Угощу девчонок. Им должно понравиться». Вчерашние тяжкие думы исчезли. Дочкина увлечённость Почаевой виделась безобидной. «Сколько пятнадцатилетних девочек спят с парнями, беременеют. Делают аборты и становятся бесплодными. Сколько таких, что сами ещё дети, а уже родили! А горе-папаши бросают их. И кому ты с ребёнком нужна! Нет, это хорошо, что у Даши пока голова не забита мальчишками. А главное, что она мне всё рассказывает. -- Через секунду лицо её приобрело озабоченное выражение. — Лишь бы не исчезло это доверие. Такой возраст сложный! Может замкнуться и… — вертикальные морщинки прорезались на лбу. - Ладно, — тряхнула головой, — у страха глаза велики. Девчачья дружба, она всегда такая, — вошла в комнату, закрыла балконную дверь, — нежная. Сколько девочек ходят, взявшись за ручки. Обнимашки всякие, дружеские поцелуи, — убирала постель. Была довольна началом дня, своими мыслями. — Девочки — создания любящие. Им нужно это выплёскивать. Это не мальчики, разбойники и забияки… А сейчас — блины», — губы расплылись в улыбке. Представила, как дочка обрадуется. Да и матери не надо будет у плиты стоять. Выливала тесто на раскалённую сковороду. Смотрела, как оно моментально схватывается. Ловко переворачивала блин лопаткой. Глядела на проступающие на нём коричневатые узоры. Перекладывала на блюдо. С удовлетворением оглядывала жёлтую, сытно лоснящуюся горку. «Нужно сегодняшний выходной провести с пользой и удовольствием. В парке походим по аллейкам, покормим уток, зайдём в кафешку. Наверное, девочки ещё какую-то программу развлекательную придумают. Только на колесо обозрения я не пойду. А вечером, наконец-то, возьмусь за ту статью по психосоматике в «Lancet». А уже в постели посмотрю какой-нибудь сериальчик…» — Блины! Класс! Привет! — Дашка в пижаме с Груффало, румяная ото сна и позёвывающая. В правой руке — любимый плюшевый заяц. — Ты в этой одежде похожа на медвежонка, — улыбнулась Людмила. — Да? Такая толстая? — рот дочери недовольно скривился. — О! — Люда закатила глаза. — Иди сюда, — поманила рукой. Та подошла. — Мне нельзя блины. И так уже как медведь, — ткнулась головой Людмиле в шею. Задышала горячо и щекотно. Люда вздохнула. Хорошее настроение исчезло. «И дёрнул меня чёрт за язык!» — Не медведь, а миленький мишка, — погладила Дашкины волосы. Не удержалась, ткнулась в макушку. Поцеловала, вдохнула родной запах своего детёныша. Губам стало щекотно. — У тебя такие пушистые волосы. — Три волосины в два ряда, — буркнула Дашка. Людмила закатила глаза. Куда девался её милый, довольный всем ребёнок? — У тебя прекрасные, послушные волосы. — Ты так говоришь, потому что ты моя мама. — Дашенька… Блин! — Людмила смотрела на сизый дым, поднимающийся со сковороды. — Если бы я хоть умная была! Целеустремлённая, волевая, — Дашкина рука потянулась было к блинам. — Ну вот чем я могу Соне понравиться? Люда соскоблила гарь со сковороды. Выбросила чёрный ком в мусорное ведро. Настроение её стремительно катилось под горку. — А зачем тебе ей нравиться?! — едва сдерживала раздражение, рвущееся наружу. — Но ведь чувства должны быть взаимными, — дочь смотрела открыто и доверчиво. Подставив под струю воды миску с остатками теста, Людмила принялась её мыть. Возила остервенело губкой по стенкам: «Блять! Ну какого!.. Откуда эта Почаева взялась на наши головы! Чувства. Что за бред! Что они ещё могут понимать в пятнадцать лет! Да ещё к девочке!» — ложка выскользнула из мокрых пальцев, плюхнулась в воду, обдав лицо брызгами. Повернулась к Дашке, задумчиво жевавшей блинчик. — Ну неужели во всей школе нет интересных мальчиков? — А при чём здесь они? — Ну как? — Людмила начала лихорадочно придумывать, что сказать, чтобы и Дашку не обидеть и дать понять, что ей не нравится эта увлечённость Почаевой, потому что это дурость! — Мам, ты так говоришь, будто вообще не знаешь, что такое ЛЮБОВЬ! Неужели ты не понимаешь, что когда любишь, то тебе больше никто не нужен! И как можно себя заставить разлюбить одного человека и полюбить другого?! Конечно, влюбиться в мальчика было бы лучше. Но что я могу поделать, если это выше меня?! Вопреки гневу и досаде, вызванными дочкиными словами, Люда залюбовалась ею: глаза налитые синевой, большие и выразительные, щеки покрылись нежным румянцем. — Я теперь вообще не представляю, как мне жить без неё! Почему я должна делать так, как хотят другие?! Почему они должны командовать моей личной жизнью? — О, разошлась! Самовар! Пых-пых! — вдруг раздался голос Маргариты Петровны. Люда вздрогнула. Повернулась к матери. Та в свободной ночной сорочке с ришелье на груди напоминала большой колокол. Корона его — голова с ёжиком жидких седых волос. — Насмотритесь в интернете дурости всякой, потом начинаете с ума сходить! Не представляет она, как жить теперь, — бабушка грузно опустилась на стул. — Молоко на губах не обсохло, а уже личная жизнь у неё, — застонала-засопела. Принялась растирать колени. — Что мать скажет, то и будешь делать. Творят чёрт-те что! — А что я творю? Что?! — взвилась Дашка. — Я всю жизнь только и делаю, что слушаюсь! Только я уже не маленькая дурочка, которой можно всякие враки говорить! Маргарита Петровна перестала тереть колени. Смотрела с раскрытым от удивления ртом — такой внучку она ещё не видела: — А какие ж это мы враки говорим? — Всё враки! Всё! — Дашка схватила зайца, сидевшего возле блюда с блинами. — Только мне уже пятнадцать, и я хочу сама решать, кто мне нравится! — всхлипнула и выбежала из кухни. — Даш! — Людмила кинулась за дочерью. — Куда?! — остановил её материн окрик. — Что? — обернулась. — Что! — передразнила та зло. — Нечего за ними бегать! Носимся как с писаной торбой, а оно, неблагодарное. — Рот её скривился брезгливо. — Да заяви я такое матери, так бы веником по жопе схлопотала… — И что?! — Люда сжала кулаки. — Что бы это дало? — Порядок! Знала бы, что можно, а что — нет. Панькаемся мы с ней много. Ты мать или кто? Вот она, безотцовщина, — указала рукой на кухонную дверь. — А что она через год нам заявит? Позволяешь ты ей много, вот её и крутит. Сказать надо, чтобы выбросила эту дурь из головы. И всё! А не бежать за ней, — опять взялась за колени, охая и постанывая. Людмила инстинктивно сжалась от материных слов. Как будто в ожидании того страшного веника… Закричала сердито: — Ты только и умеешь что бить! Потому что это самое простое. Ты жизнь прожила, а так и не поняла, что это ничего не решит! Ничего, кроме озлобленности, не принесёт! Я мать, а не надзиратель! — раздосадованно махнула рукой, поспешила к выходу.

***

Люда стояла у двери дочкиной комнаты, не решаясь постучать. «Что же ей сказать?» — увы, ничего путного в голову не приходило. Вдохнула глубоко. Задержала дыхание. Резко выдохнула и постучала. Даша лежала в кровати, свернувшись калачиком. Горло Людмилы словно петлёй захлестнули. Прикусила нижнюю губу, чтобы не зареветь. Окинула взглядом комнату. Опасливо посмотрела на стол: «Отдала уже, наверное, книгу хозяйке. Обсудили иллюстрации. А может, и не только… — лицо мгновенно вспыхнуло. — Если девочка встречается с мальчиком, то они, конечно же, спят. А если это девочки… — опять захотелось плакать. Беспомощно посмотрела на дочку, продолжавшую неподвижно лежать. — Моя Дашка и спит с… Нет! Бред! Это просто бред! Она ведь ещё ребёнок», — глянула на зайца, выглядывающего из-под руки дочери. — Дашунь, — осторожно присела на кровать. Погладила дочку по плечу. — Бабушка тебя больше жизни любит. Она так сказала, потому что очень переживает, чтобы ты не стала такой, как Нюша. — А что с ней не так? — Даша повернулась зарёванным лицом. — Да нет, с ней всё так. Но ведь она живёт в Америке. А у нас в стране она бы не могла так открыто, — Люда пожала плечами, — потому что у нас такие отношения осуждают и к таким людям относятся плохо. Они мучаются. Их могут избить. И даже в тюрьму посадить. А мы с бабушкой больше всего хотим, чтобы ты была счастлива. Представь, если кто-нибудь из ваших одноклассников узнает, что тебе нравится девочка. Подростки такие жестокие! — её кулаки непроизвольно сжались. — Они ведь тебе проходу не дадут! Да ещё и приврут столько, что потом за всю жизнь не отмоешься, — говорила, воодушевлённая вниманием дочери. — И Соне тоже испортят жизнь. И её родителям. А им и так сейчас тяжело, — всматривалась в Дашкины глаза, пытаясь понять, стоит ли продолжать убеждать. Та смотрела, не мигая. «Как Димка, — скользнула мысль, — словно гипнотизирует». Вдруг появилась уверенность, что ничего она не доказала. Дочка поступит так, как сочтёт нужным. — Ты хоть понимаешь меня? — спросила упавшим голосом. — А почему о наших отношениях должны узнать одноклассники? Мы никому не скажем. «Здравствуй, Лебедев», — Люда почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. — Мам, ты вот говоришь, — Дашка села, пристроив игрушку на колени, — что такие люди страдают. А ты хоть одного такого человека знаешь, кроме баб Нюши? И она не страдает. — Разве лучше выйти замуж за парня, чтобы быть, как все, а вообще его не любить? Тогда надо притворяться. А как можно притвориться, что ты любишь, если ты не любишь? — принялась заворачивать зайцу уши. Людмила смотрела на розовую, с прозрачным пушком мочку с капелькой серёжки, нежную белизну шеи, проглядывающую сквозь русые пряди, с каждым мгновением всё более убеждаясь, что её дочь спит с Почаевой. Захотелось убежать, спрятаться, освободить голову от дрянных, скабрёзных картинок с участием своего ребёнка. — Понимаешь, мам? — Дашка смотрела с такой взрослой снисходительностью, что Людмиле стало не по себе. — Нет, не понимаю! — рассердилась в первую очередь на себя, что так легко у неё можно выбить почву из-под ног. — На пятый десяток свернуло — и не понимаю! А тебе пятнадцать, но ты уже меня учишь!.. — пыталась справиться с гневом, что рос, подобно мыльному пузырю, грозя лопнуть. Приказала себе умолкнуть. — А что я сказала?! — взорвалась та слезами, — я не хочу жить, как… как не по-настоящему! Значит, поеду в Америку! К баб Нюше. Она поймёт и не будет вот так, как вы… — ткнулась лицом в подушку. Плечи её заходили ходуном. Людмила и сама была готова заплакать от безысходности. «Ты мать или кто?! — вдруг загремел в мозгу голос матери. - Сказала: «Нет!» — и всё тут! Больно много цацкаетесь с ними!» «Нет! Нет! Нет! — замотала головой. — Это только обозлит Дашку, я потеряю её доверие и… — в голове замелькали сменяющие друг друга картинки: подростки, убежавшие из дома, пьяные, обколотые и нюхающие всякую гадость…» — в ужасе зажала рот ладонью. — Дашенька, прости нас, пожалуйста, — голос её дрожал от едва сдерживаемых слёз. — Всё будет хорошо, — принялась гладить спину дочери, — главное, что мы вместе. Ты всегда можешь на меня рассчитывать. И на бабушку тоже. Знаешь, — рассмеялась, вдруг, вспомнив, — а твоя бабушка разрешила мне встречаться с женщинами. Дашкины глаза — голубые блюдца. Рот приоткрыт. Она выдохнула изумлённо: — Ма, ты серьёзно, или это шутка? Люда рассмеялась: — Ну, раз у меня с мужчинами не получается, то бабушка решила, что, может, мне надо попробовать… — Так это же классно! — дочкин голос зазвенел восторгом. Людмила приподняла брови. — Ну ма, ведь это запросто может быть! Ты вот так живёшь, думаешь, что так надо, потому что так принято, а тебе вообще нужна женщина! — Зачем? — Люда недоумённо смотрела на дочь. — Потому что мальчишки… Они совсем другие. Грубые, злые и вообще дураки. И они любят только глупых женщин, потому что так они думают, что умнее. Это мне Соня сказала. Мам, ты будешь встречаться с женщиной? — выпалив всё это на одном дыхании, Дашка задышала часто и шумно, жадно глядя на мать. Той стало неловко под её пристальным взглядом. «Я сошла с ума? Говорить о таком со своим ребёнком! Осталось только постельные сцены обсудить. Нет, на сегодня хватит». — Дашунь, я хочу вас с Соней пригласить в кафе возле колеса обозрения. Помнишь? Оно называлось… — «Три медведя»! — Точно. Угощу вас их фирменными пирожными. Принимается? — Супер! — Дашка заулыбалась. Потом улыбка исчезла. — Мам, но ты так и не ответила на мой вопрос. — Да, — Люда потёрла лоб, — понимаешь, он очень сложный и… Мне надо подумать.