Не было бы счастья

Дашка рассказывала бабушке о прогулке. Сидели на диване, голова к голове. Дашкин пальчик порхал по экрану мобильника. Маргарита Петровна охала и ахала, восхищаясь такими чудесными фотографиями. Людмила слушала их беседу и улыбалась. Настроение у неё было необычно приподнятым. «Как в молодости. Когда и причин особых для радости не нужно. — Тут же нахмурилась: — Зачем перед самой собой лукавить! Ведь это Ольга, её голос, слова, что она говорила…» — кожа покрылась мурашками. — Чёрт! — Что? — вскинулись Дашка с бабушкой. — Мне отчёт надо написать, — соврала. Поспешно вышла из гостиной, чувствуя, что лицо налилось жаром. В спальне легла на кровать. Зарылась лицом в подушку. Опасливо слушала колотящееся сердце. — Как дура малолетняя, — пробормотала мечтательно, переворачиваясь на спину. Глядела на белеющий в вечерних сумерках потолок. Вдруг на нём проступили Ольгины глаза. Огромные, чёрные зрачки манили. — Что?! — выкрикнула, вскочив. Забегала по комнате, забормотала: — Бред! Почему у меня такая странная реакция тела? Я ведь понимаю головой, что это плохо. Потому что я не должна так реагировать на женщину. Так нельзя… Но блин! Какого фига я должна себе запрещать то, чего мне хочется! — застыла, поразившись сказанному. — Но я не должна этого хотеть, — прошептала растерянно. — Я должна хотеть мужчину. Хотя бы того же Геннадия, — лицо её скривилось в брезгливой гримасе. — Только не этого ублюдка! — Принялась лихорадочно перебирать в памяти всех мужчин, с которыми была знакома. — Никого. Вот тебе, бабка, и Юрьев день. Взяв с прикроватной тумбочки телевизионный пульт, опять легла. — Тебе надо отвлечься, — приказала самой себе строгим голосом. Защёлкала телевизионными каналами. Через некоторое время поймала себя на том, что совершенно не понимает, что происходит на экране. «Ну зачем такое говорить! Поцелуи, женское тело, его податливость и мягкость… Это же прямое приглашение в постель!» — по телу прошла волна возбуждения. — Боже! Чем забита моя голова! «Человек — это мозг, а не только промежность! — подумала зло. — Но ведь столько времени без секса. Понятно, что организм реагирует. — Печально усмехнулась: — Я ведь ещё не древняя старуха, у которой гормональный фон на нуле. Вообще-то я шла на встречу, чтобы приобрести союзника в борьбе с неправильными отношениями наших детей. А в результате получила… Ещё этот квартирник, где будут все такие, как Ольга. Пойти? Нет? Может, вообще прекратить всё общение с Почаевой? — мгновенно стало тоскливо. — Я ведь на квартирник пойду с целью узнать врага, так сказать, в лицо. Когда ещё такой шанс выпадет…» — называла разные причины, боясь приблизиться к главной. — Ма? — в спальню вошла дочка. — Ты уже написала отчёт? — Пока нет. Как-то нет вдохновения. Иди сюда, поваляемся, — Люда приглашающее постучала ладонью по кровати. Дашка тут же шлёпнулась рядом. Ткнулась головой матери подмышку, немного повозюкалась, устраиваясь поудобнее и замерла. — Давно мы уже так не лежали, — произнесла она спустя минуту. — Угу, — охотно согласилась Людмила. — В детстве ты каждый вечер приходила ко мне читать и засыпала, — засмеялась тихонько. Поцеловала дочку в макушку. — Я тебя относила в кроватку. — Ну, сейчас уже не отнесёшь, — рассмеялась Дашка. — Так может, ты и не заснёшь? — парировала Людмила. Вдруг Даша подхватилась. Опёрлась на локоть, глядя на мать: — А знаешь, Соня сказала, что ей не нравятся худые, — она победно улыбнулась. «Наша песня хороша… Вот о чём надо думать, а не изумляться реакции тела. В первую очередь я мама. Мне надо дочери помочь в жизни устроиться. Но как я могу ей мораль читать, если у самой рыльце в пуху!» — Зря вы не пошли на колесо обозрения. Знаешь, когда мы поднялись на самый верх, там такой офигенный вид на город открылся! Просто дух захватывает! Купола церквей, как новогодние игрушки, блестят среди деревьев. Я даже и подумать не могла, что в нашем городе так много деревьев! Соня столько всего интересного рассказывала… Вот как ты думаешь, самая длинная улица у нас сколько занимает километров? На лице дочери сияла улыбка. — Километров? Без понятия. Ну откуда же мне знать? — Людмила пожала плечами. — А Соня знает! Четырнадцать километров! А самая короткая улица сколько метров? — Сто? — А вот и нет! — дочкин голос звенел триумфом. — Пятьдесят! А ты знаешь, что ширина главной улицы — семьдесят пять метров? — Ого! Я как-то и не думала о таком… — Ты что, она столько всего знает! У неё хобби — гулять по городу. Она вообще может быть экскурсоводом. Это нам дяденька сказал, который возле нас сидел на скамейке на колесе. Говорит, — Дашка подбоченилась, насупила брови и забасила: «Феноменально! Такие обширные познания!» — расхохоталась. Выдавила сквозь смех: — Теперь я её называю «феноменальная Соня». — А она тебя как? Дочка вдруг смутилась: — «Ухтышка», — прошептала. Людмила удивлённо приподняла брови: — Почему? — Потому что я за время нашей прогулки в парке сказала «ух ты» двадцать шесть раз. — Как-то я этой фразы за тобой не замечала. — Мам, ну так это же с Соней! Она столько всего интересного рассказывает! Я с ней как фильм классный смотрю. — А она что, всё считает? — Люде почему-то стало неприятно. — Аутисты так делают. — Ну при чём здесь аутисты?! Помнишь, у нас был когда-то Миша Кравченко? Его потом перевели на индивидуальное обучение. Вот он был аутист настоящий. Он вообще к себе даже прикоснуться не разрешал. А Соня… — Даша умолкла, улыбаясь, — она совсем другая. — Разрешает к себе прикасаться? — вырвалось у Людмилы. «Блин! — тотчас же подосадовала на себя. — Только не об этом!» — А что? Нельзя? — Дашка моментально набычилась. — Смотря что вы имеете в виду под этим. — Мам, я ничего в виду не имею! Ты сама начала! — взорвалась та. — Ладно. Проехали. Всё нормально, — Людмила потёрла виски: — Мне ещё отчёт писать. Ты уже выучила уроки? — Выучила, — буркнула Даша, вставая. — У меня было такое классное настроение, а ты всё испортила. — Да что я такого сказала? — крикнула дочери вдогонку. Та лишь рукой махнула и вышла, хлопнув дверью. — Подумайте, какая цаца! Испортила я ей настроение. А то, что она мне его уже сколько дней портит, это, значит, нормально, — бормотала, ища под кроватью тапочки. *** Люда сидела за кухонным столом, слепо уставившись на экран ноута: — Вот вам и Даша — простушка-хохотушка. Или её Соня надоумила? Это же надо до такого додуматься! В третий раз принялась перечитывать Нюшино письмо: «Мне написала Даша. Она просит, узнать как уехать в Америку. Она лесбиянка и хочет жить тут. У вас это нельзя. Я знаю. Прошло двадцать лет и, ничего не поменялося. Мы смотрим, интернет и не видим что будут чейнджес. Мы можем, сделать Даше приглашение, но надо знать какую школу, она хочет. Есть визы на десять лет…» — Какие десять лет! Что за бред! Опять прикипела к экрану. «Даша может, закончить школу у вас. Сюда приедет как студент. Но она должна, знать инглиш. У нас есть speaking camps. Практика. Очень полезно». Людмила глянула на часы в уголке монитора. Почти полночь. — Ну, Дашка! Я тебе завтра устрою. И эти, — недобро глянула на текст, — её и в глаза не видели, а уже к себе забирают. Типа кто-то вам её отдаст, — фыркнула. — Я ведь к ней всей душой, а она за моей спиной — такую подлянку! *** Спала Людмила отвратительно. Мысли о Нюшкином письме, признании Почаевой, Дашкиной неблагодарности трансформировались в кошмары: они с матерью тянут Дашу за одну руку, а за вторую — Нюшка с Ольгой и Соней. Слышно, как рвётся одежда… Проснулась от страха. Смотрела в темноту, прислушиваясь к колотящемуся сердцу. Незаметно проваливалась в черноту, в которой уже поджидал очередной ужас: она расчёсывает волосы своей любимой кукле. Большой костяной гребень впивается острыми зубцами, выдирая клочья волос из пластмассовой головы. Люда давит пальцем в залысину, оставляя вмятину. Странно — ведь пластик твёрдый. Давит пальцем сильнее, и вдруг Дашкин вскрик: «Мама!» Людмила вынырнула в реальность, мокрая как мышь. — Да что же это такое, — включила торшер у изголовья. Поморгала, привыкая к свету. Взяла ноутбук с прикроватной тумбочки. Укуталась в одеяло, устраиваясь поудобнее. Открыла вкладку «Почта» и начала печатать: «Здравствуйте! Тётя Аня, большое спасибо, что написали. Даша мне не сказала, что отправила вам письмо. Меня эта новость неприятно удивила, потому что мы всегда с ней говорили откровенно обо всём…» — палец её завис над кнопкой «Delete». «Кто его знает, что Дашка написала. Да и Нюшка далеко не дура. Сколько раз она меня защищала от мамкиного гнева». — Людмила улыбнулась. Вспомнилось… Сашка Гришко вынес во двор упаковку разноцветных желейных мишек. Та ещё диковинка. Мать его была одним из первых челноков, которые ездили в Польшу за товаром. Конечно, все стали попрошайничать угощение. Он демонстративно вынимал конфету из пакетика. Поднимал руку, чтобы всем сгрудившимся вокруг него ребятам было хорошо видно. Говорил важно и пренебрежительно: «Во! Зелёный! А теперь смотрите, какой он резиновый», — придавливал польское кондитерское чудо и отправлял себе в рот. — Саш, а мне дай? — тянулись к нему руки. А он, потряхивая золотистым пакетом, спрашивал в ответ: — А что мне за это будет? И опять тянулись ладони. На этот раз с подношениями: значки, фантики, магниты, отшлифованные морской водой разноцветные стёклышки… Мишек становилось всё меньше. Счастливчики громко причмокивали, делясь вкусовыми ощущениями: жёлтый — как лимон, кисленький; красный — как клубника; зелёный — как мятная конфета. А фиолетовый медведь — это что-то невероятное. Его Сашка даст только тому, кто стоящее предложит. Как же Люде хотелось заполучить фиолетового мишку! Она бы его не стала есть. Положила бы в коробочку и смотрела-смотрела. Может быть, чуть-чуть лизнула бы… Рот моментально наполнился вязкой слюной, и она решилась. Стянула с шеи подарок Нюши — шнурок с маленьким желтоватым камешком, в котором море пробило аккуратную дырочку. Нюша его когда-то нашла на пляже и подарила Людмилке. Сказала, что такая штука называется «куриный бог» и приносит удачу. — На, — протянула Сашке, едва не плача. Чувствовала себя предательницей. Ведь это подарок. Но как же хочется такое фиолетовое чудо! Сашка пренебрежительно фыркнул: — Галька с дыркой. Ох и рассердилась она! Да как стукнула его по носу! А у того возьми и кровь пойди. Люда в ужасе убежала домой. Плача, рассказала всё Нюше, которая, к счастью, была дома. Та успокоила племянницу, сказав, что так тому Гришко и надо! А вечером к ним пришла его мать. Хорошо, что дверь открыла Нюшка. Выслушав вопли, сказала, что такой жлоб получил по заслугам… Людмила улыбнулась. Надо же, вспомнилось в мельчайших деталях. Грузная Гришиха, как её называли за глаза соседи, и Нюшка — небольшая, сухонькая, резкая в движениях и речах. — А ведь они с Ольгой похожи! — вдруг осенило. — Может, поэтому меня к ней тянет? — поморщилась от произнесённого. — О Дашке надо думать, а не об Ольге. Решила, что ничего из напечатанного она удалять не будет, потому что у них с дочерью раньше были всегда доверительные отношения. А то, что сейчас происходит, так ведь подростки все такие. С прибабахом. Это просто надо пережить, оставаясь для своего ребёнка авторитетом. — Знать бы ещё, как им быть, — вздохнула и продолжила печатать, проговаривая: — Даше пятнадцать. Такой возраст, что решения меняются каждый день. Сегодня ей нравится девочка, а завтра — мальчик. «Господи! Сделай так, чтобы это случилось!» — на мгновение возвела глаза к потолку. — Сегодня она хочет в Америку, а завтра захочет, например, в Германию. Поэтому я бы не спешила с визами. К тому же она очень домашняя девочка. Да и английский у неё слабый. Она начала заниматься с репетитором, но это не так быстро, к сожалению. Конечно, если она к совершеннолетию будет иметь желание поехать в Америку, я её поддержу. Спасибо вам огромное, что согласились её принять! Всего вам наилучшего. Люда. Внимательно перечитала написанное. «Вроде как никого не обидела. Не то что в прошлый раз написала. Не письмо, а жёлчный пузырь какой-то. Всё-таки права Нюшка. Отсутствие любимого человека озлобляет. Тем более, в возрасте за сорок. А ведь последние, считай, годы, когда тело ещё может и хочет чувствовать на пике. Дальше — дряхление и немощь. Но я не могу этого себе позволить из-за чьих-то принципов, вбитых нам в головы с детства, как истина. А тело ведь не обманешь. Так, хватит, а то сейчас Ольге напишу приглашение в постель, — тихонечко хихикнула. — Кстати, — лицо её помрачнело, — а кто сказал, что у неё нет женщины? Зачем бы она с мужем разводилась? Может, он как-то об этом узнал и тоже пошёл налево? Как же это гадко, жить с одним человеком, а спать с другим! Таким, как Ольга, не надо выходить замуж. Потому что это притворство. Нужно, как Нюшка, в Америку. Но ведь все не уедут. И остаётся беднягам… — хмыкнула. — Интересно, как такие женщины выживают в нашей стране? Ведь у каждой есть родные, знакомые, которые против таких отношений. И если они узнают, то скандалы, сплетни, обвинения гарантированы. А если на работе узнают?! Ведь уволят, да ещё и такая молва пойдёт, что попробуй где-нибудь устройся. Кошмар. Бедные люди, — Люда поправила сползшее с плеча одеяло. Вздрогнула. — Так, надо ложиться спать. Я уже озябла от этих мыслей». Нажала на самолётик в углу экрана. Рывком захлопнула крышку ноута.