Не было бы счастья

Соня резко потянула за конец шарфика. Шёлк резанул кожу. — Ай! — скомкала его и бросила на вешалку к шапкам. — Что это было? — попыталась стянуть с ноги кроссовок. Не получилось. — Ну конечно, я же чуть ли не на свидание шла. Даже шнурки должны быть завязаны идеально, — опустилась на корточки. Принялась дёргать тесёмки. «Что это было?! Самая обычная тётка. Вот уж действительно, помутнение сознания», — аккуратно поставила снятую обувь на коврик. Ольга вышла из ванной. Посмотрела на дочь, возящуюся у вешалки. — Сонь, что-то не так? — Всё нормально, — та клацнула выключателем. В коридоре стало темно. «Конечно, если ты влюблён, а всё против, то на душе гадко, — попыталась объяснить себе недовольный голос дочери и её кислое лицо. — Вот и Людмила говорит: в нашем обществе такие отношения не жалуют. Разве что в художественных фильмах хэппи энды. Но ведь мы, родители, для чего? Кому, как не нам заступиться, помочь, поддержать, потому что детям сейчас адски трудно. Вот это надо было Людмиле говорить! А не о себе, такой несчастной и непонятой. Но всё равно обидно. Хорошая женщина, но как и следовало ожидать, предпочитающая мужчин. Чего мне блажь такая в голову пришла: раз одна, значит, тебя, Олечка, поджидает. Какие же мы эгоисты!» — А бабушке рассказать о прогулке? — крикнула вдогонку дочке, направившейся к кабинету. — Потом, — ответила та, даже не обернувшись. «До чего же характер меняется. Прямо на глазах. И, к сожалению, в худшую сторону», — Ольга поплелась к матери, на кухню. Софья Михайловна с большими наушниками на голове сидела сгорбившейся тряпичной куклой на табурете возле стола. Глаза её были закрыты. Кисти рук безвольно свисали с коленей. Бормотала: «Мои ноги тяжёлые. Их наполняет свинцовая тяжесть. Они тёплые. Тёплые…» Ольга подошла к окну. Стала смотреть. По дорожке, выложенной тротуарной плиткой, шествовало семейство: мама везла коляску с малышом. У колеса бежала маленькая лохматая собачонка. За ними шагал папа, неся на плечах старшего. «Как Мишка Сонечку. Только без коляски и собаки. А ведь мог у Сони быть братик или сестричка, если бы не мой аборт. Родит Верка — и опять будет Мишке кого на плечах везти. И у Сони брат или сестра появится…» — перевела взгляд на верхушки деревьев, уже изрядно пожелтевшие. Надвигающиеся сумерки делали их нечёткими и плотными в сером небе. На душе стало мерзко: «Ну вот и осенняя хандра. Интересно, у матери она бывала хоть когда-нибудь? Нет, не пробьётся. Аутотрениг по Шульцу, мышечная релаксация по Джекобсону, дыхательная гимнастика по Бутейко… Любая хандра ретируется», — отвернулась от окна. Софья Михайловна сделала три громких выдоха: — Ха! Ха! Ха! — сняла наушники. — Как прогулка? Что сказала Людмила Ивановна о перекиси? Можно пить? — Ой! Совсем из головы вылетело. Софья Михайловна нахмурилась: — Конечно, разве тебя волнует моё здоровье? — Ма, прекрати, — Ольга поморщилась. — Я считаю, что пить перекись водорода — бред. — Ну да. Ты же у нас врач… — С каких это пор ты стала врачам доверять? — Как вы мне нервы все истрепали, так и стала! — отрезала Софья Михайловна. — Подай мне пиалочку с подоконника. — Какую? Их тут раз, два, три… семь. — Седьмую, конечно. Воскресенье ведь. — А что это в них? — Ольга подняла уголок марли, который накрывал содержимое. — Осторожно! Это проростки! — Как червяки, — Ольга скривилась, глядя на покрученные белесые нити. Поставила пиалку на стол. — Червяки не червяки, но силы в них немерено, — Софья Михайловна воткнула в массу ложку. — Ты бы лучше не критиковала, а и сама такое начала кушать. Да и Сонечке не помешало бы. — Принялась жевать, постанывая от удовольствия: — Сла-а-адкое, — причмокнула. Ольга вытащила из-под стола табурет, уселась: — А мы в кафе ели мороженое и пирожные. Сла-а-адко, — передразнила мать. — И Людмила Ивановна ела. Софья Михайловна молча глядела, медленно жуя. «Как корова жвачку», — подумала Ольга, испытывая растущее раздражение. — Большинство людей слабы. Спешат потакать своим своим прихотям, не понимая, что загоняют себя в могилу. Михаил твой — тому пример, — следующая ложка исчезла во рту матери. — Он не мой и никогда моим не был. Человек наконец-то обрёл свободу жить так, как ему хочется… — Хочется там ему! — капелька недожёванной массы плюхнулась на стол. — Мужчинам секс нужен. А если его нет, — ноздри хищно раздулись, — то и появляются Верки! — Вот и хорошо, что они появляются. Все счастливы наконец-то. — Особенно ты, — недобро глянула на дочь, — счастлива, — из груди вырвался протяжный вздох. — Да, особенно я, — Ольга улыбнулась. — Потому что теперь я могу жить так, как я хочу. — И как же ты хочешь? — Хочу встретить женщину, которую полюблю. Хочу жить с ней… Лицо Софьи Михайловны приобрело брезгливое выражение: — Что значит «жить с ней»? — аккуратно выщипанная бровь дёрнулась вверх. Ольга пожала плечами: — То и значит. Как семья… — Только через мой труп. Я не позволю, чтобы в моей квартире жила какая-то извращенка! — Софья Михайловна гневно засопела. Начала нервно тыкать ложкой в зерно. Ольга поставила локти на стол и подалась вперёд, опираясь на них: — Мама, я уже не ребёнок, которым ты можешь командовать, — голос её звучал угрожающе. — Я — взрослый человек, который будет сам решать, как и с кем ему жить. И уж как-нибудь заработаю себе и Соне на аренду жилья. — Я не отдам Сонечку в этот притон! — Софья Михайловна тоже подалась к дочери. — Мам, ей уже пятнадцать. Она сама будет решать, где и с кем ей быть. Но только как ты не понимаешь, что вот это, — ткнула пальцем в пиалку, — не должно быть смыслом жизни. Для меня смысл в любви. Понимаешь? К другому человеку. Для Соньки… — забарабанила пальцем по столу, — не знаю. Она ещё растёт… Но ни я, ни ты не имеем права решать за других. — Для тебя ЗОЖ — смысл жизни. Бога ради. Я тебе хоть когда-нибудь хоть слово сказала поперёк? Посмотри, — обвела рукой кухню, — эта трёхлитровая банка с чайным грибом, эта — с рисовым, зеленоватая… — прищурилась, приглядываясь, — ах, сыворотка с чесноком. А что в той батарее литровых, я и перечислять не берусь. Но что-то оздоровительное, ясное дело. Смотрим дальше: блюдечко с чесноком, ещё одно с луком, воняющие на всю кухню, и такие же в комнатах — благоухающие. А полезные мази, растирки, болтушки по всей квартире… Мам, ты зациклилась на этом. Это, правда, уже нездорово… — Да если бы не это, — рука Софьи Михайловны прошлась полукругом, — меня бы уже и в живых, может, не было. Что-то после родов ужасно нарушилось в организме. Я ведь была совершенно здорова, пока тебя не родила. Ольга отшатнулась, едва не упав с табурета: — Ясно. Спасибо за откровенность. Зря ты, конечно, рожала. Видишь, какое недоразумение получилось. — Умолкла. Как я тебе жизнь-то всю испортила, — встала. Аккуратно поставила табуретку под стол. Выпрямилась и посмотрела на мать сверху-вниз. На мгновение стало жаль её: худая, маленькая, смотрит виновато-испуганно. Потом опять накатила обида. — Нам, действительно, нужно жить отдельно, — резко отвернулась и вышла из кухни.

***

«Даша, а у тебя было так, что ты видишь человека и он для тебя самый обычный, а потом вдруг ты его опять увидел, и прям: «Вау!» — так он тебе понравился, что только и думаешь, как бы его ещё увидеть. И вот ты видишь его опять, и вообще ничего к этому человеку не чувствуешь?» Соня перечитала написанное и нажала «Отправить». Положила телефон на стол перед собой. Перевела взгляд на стопочку книг. Взяла верхнюю: «Алгебра и начала математического анализа». Отложила. Потянула следующую: — «Tintenherz» Kornelia Funke, — прочла вслух. Открыла книгу. Глаза выхватили пожелание учительницы немецкого. «Да, Эльза Генриховна, вы бы точно упали в обморок, узнав, чем занята голова вашей любимой ученицы, — захлопнула книгу. — И не до математики ей теперь. И не до немецкого. И не до физики. Да, Софья Почаева сошла с ума. Какая досада…» Телефон завибрировал. Соня схватила его и принялась читать полученное сообщение: «Нет, у меня такого никогда не было. Если мне человек понравился, то я не могу его так быстро разлюбить. Может, этот человек был очень похож на кого-то, кто тебе нравится? Нравился? И ты о нём думаешь постоянно, даже уже этого не замечая?» Не успела Соня переварить это сообщение, как на экран выпрыгнули новые: «Зарицкая любит Мишку, потому что он похож на Тимоти Шаламе. Он снимался в «Интерстеллар», если ты не смотрела. А мне он вообще не нравится. Ну да мне мальчики никогда не нравились. Мне, наоборот, нравились актрисы. Только я не понимала, почему. Я думала, что это такое восхищение, потому что они очень красивые». «Но сейчас я поняла, почему))))» «Я думаю, что это может быть тест на сексуальную ориентацию. Всё легко! Надо просто понять, кто тебе нравится: актёр или актриса)» «Вот тебе кто больше нравится?» Соня задумалась на минутку, потом напечатала: «Я больше любила мультики. И сейчас — тоже. Аниме. Мне нравится, что у героев большие глаза, которые очень о многом говорят. А вот рот и нос могут быть нарисованы как просто линии. И эти персонажи, они часто не очень внешне различимы — девочка или парень. Акцент вообще на другом: внутренний мир героя, большое внимание к философии». Соня нажала «Отправить» и сразу же опять начала строчить: «Я восхищалась нашей немкой. Она, реально, из всех наших учителей самая умная и эрудированная. Я видела, какая она неухоженная, но считала, что это признак исключительности. Ей просто некогда на такие глупости обращать внимание. Только для людей недалёких, ну таких как Мохова, Мельник)) это самое главное в жизни, потому что на другое у них нет мозгов!). Но теперь я стала думать по-другому. И не понимаю, почему!» Она нажала на эмодзи, в ужасе держащегося за голову. Отправила сообщение. Ответ пришёл очень быстро: «Тебе нравятся теперь Мохова и Мельник». Зелёный блюющий эмодзи олицетворял то ли точку, то ли вопросительный знак. Соня рассмеялась. Написала: «Нет. Они — крайность. Генриховна — тоже. Только в другую сторону. Я хочу попасть в золотую середину!» «Но ведь любовь между женщинами — тоже крайность. А моя бабушка вообще считает это извращением, хотя её сестра такая. Просто она в Америке. А там всё по-другому!» «Я рассказала маме о твоём письме бабушке Нюше. Она сказала, что ты смелая!» «Я когда маме рассказала о себе, то подумала, что она нормально к этому отнеслась. А потом поняла, что и она, и бабушка Рита — против. И я им даже не рассказала о письме. Я всегда с мамой всем делилась раньше. Она меня понимала. Мне кажется, что они меня воспринимают как маленького ребёнка и ждут от меня таких же действий. Но, блин, мне уже шестнадцать скоро! И я имею право сама решать, кто я!» Соня ещё даже не успела прочитать сообщение, как пришло следующее: «А как твои мама и бабушка относятся к тому, что тебе нравятся девушки?» «Мама — нормально. Сказала, что поддерживает меня. А бабушка не знает. Но я уверена, что она будет в шоке». «Классная у тебя мама! А бабушки, они, наверное, все такие. Они ведь когда росли, тогда вообще о таком не знали. Прикинь? Неужели тогда не было геев и лесбиянок?» «Я думаю, что они всегда были. Ты читала о Сафо? Это такая древнегреческая поэтесса. Просто тогда вообще нельзя было отличаться. Меня это бесит! Почему я не могу быть собой?!» «Так может, ты тоже поедешь со мной в Америку?» «Я думала над этим и даже с мамой поговорила. И я считаю, что это неправильно — убежать из города, в котором ты родился. Отдать свою страну тем, которые будут командовать, наплевав на людей?!» Соня печатала, улыбаясь. Она вдруг поняла, кем хочет быть и чем заниматься. «И что ты будешь делать?» «Я буду бороться за права и свободы!» «Ой! Но ведь это очень опасно! За такое ведь и в тюрьму могут посадить!» «Ну, я буду использовать законы. Я стану юристом, а потом пойду в политику. Мы создадим партию». «А можно, и я с тобой? Я хочу помогать!» «А как же Америка?» «А ну её. Если ты не поедешь, то и я не хочу». Соня победно улыбнулась и отправила Даше смайлик.