Не было бы счастья

Люда поёжилась. Вечерняя сырость заползала под пальто. «Как же я сегодня устала! Столько пациентов! А к зиме будет ещё больше. Кричат, требуют…» В памяти всплыло фальшиво-скорбное лицо Геннадия: «Людочка Иванна, вы же понимаете, что с меня три шкуры сдерут. Мы не можем позволить делать такие дорогие анализы за государственный счёт. Тем более, — улыбнулся по-лисьи, — и нам выгодно сотрудничать с частными лабораториями». — Да пошёл ты! «Почему Дашка так поздно пришла? Что-то ведь случилось. Да ведь теперь ни слова не скажет после бабушкиных криков. Да и я хороша, — Люда покачала головой, — убежала, — посмотрела на тепло желтеющее окно своей кухни. «Ужинают, наверное. Сколько я уже здесь? — достала телефон. — Девять. А ведь я могу позвонить Ольге, — её кинуло в жар от этой мысли. — Да. Она мне посоветует, как лучше поступить. Ведь психолог как-никак. Да и маму её я лечу. Надо бы узнать, как её самочувствие, — сыпала мыслями, пытаясь заглушить основное, пробивающееся робким ростком сквозь асфальт: она соскучилась по Ольге Викторовне, хочет услышать её голос. Ей даже нравится манера разговора Почаевой — отвечать вопросом на вопрос. Людмила ускоряла шаг, наматывая круги вокруг дома. Смотрела на экран телефона, не решаясь нажать на кнопку вызова: «Ведь уже вроде как и поздно. Хотя мне пациенты и после десяти вечера звонили. Но ведь они нуждались в помощи. А я разве в ней не нуждаюсь? Тем более, она сама говорила, что можно звонить в любое время суток», — Люда невольно улыбнулась. — Добрый вечер. Извините, что беспокою, — Муромцева испуганно сжалась, чувствуя, как дрожит у неё голос. «Как у девчонки малолетней», — мелькнуло в мозгу. — Добрый вечер. Рада вас слышать. — Да? — выдохнула Люда, заметив, как ослабели её ноги. Добрела до качелей на детской площадке. — А вы можете сейчас говорить? — Оттолкнулась носками ботинок от земли и взмыла вверх. — Абсолютно. До пятницы я совершенно свободен! — И я до пятницы совершенно свободен, — со смехом сказала Людмила. — Знаете, мультик про Винни-Пуха — мой самый любимый с детства. — И мой. Люда опять оттолкнулась изо всех сил. Хотелось взлететь высоко-высоко. — А как же ваша женщина отреагирует на такую долгую свободу? — У меня нет женщины. — Как? — Люда едва не упала. — Но ведь вы разводитесь с мужем. — Пыталась остановить качели и никак не могла нащупать ногой землю. — Тогда и я задам вопрос. Вы не замужем. И как ваш мужчина на это реагирует? — У меня никого нет, — выпалила Людмила. Щеки её мгновенно залились румянцем. — Ах н-е-е-т, — протянула её собеседница, как Люде показалось, недоверчиво. — Абсолютно! — сказала, тотчас на себя разозлившись: «О чём я вообще думаю! Мне о Дашке переживать надо!» — Я вас беспокою по такому поводу, — произнесла деловито. — Скажите, пожалуйста, а Соня сегодня в котором часу возвратилась из школы? — Да как обычно. После пяти. — А Дашка моя в восемь с копейками. И… Мы её не особо хорошо встретили. Я старалась, чтобы всё было тихо-мирно, но бабушка начала кричать, Даша в ответ давай огрызаться. Хотя раньше ведь золотым ребёнком была, тихим и покладистым. Никогда так поздно не возвращалась. Я думала, они с Соней где-то гуляли, но если ваша пришла в пять… — Знаете, Соня моя явилась как грозовая туча. Обычно она мне рассказывает, как школьный день прошёл. А сегодня лишь буркнула «нормально» и юркнула в папин кабинет. Ну я больше ничего и не расспрашивала, потому что характер у неё в последнее время тоже стал не айс. — А что она сейчас делает? — Ужинать отказалась. Сидит там же. Я тоже сегодня от матери огребла: семью развалила, в облаках летаю, о ребёнке не думаю. Помолчали чуть. — А Софья Михайловна знает о вашем увлечении? — Женщинами? — Да. — Конечно. Это у нас сейчас самый больной вопрос. Я даже подумывала снять отдельное жильё. — Почему? — Чтобы не травмировать ей психику. Я ведь, как ни странно, верю, что встречу женщину, которая будет любить меня, а я её. Люда откинулась назад, напрочь позабыв, что у качелей нет спинки. Судорожно схватилась за цепи, удерживающие лавочку. Телефон выпал из руки. «Блин! Точно разговор прервался», — она схватила мобильник. К её огромному облегчению, этого не случилось. — Извините. Я тут на качелях качаюсь, — Люда хихикнула. — Немножко не рассчитала амплитуду, и телефон упал. — Как классно! Я уже сто лет на качелях не качалась. — Ну так а что вам мешает? — Не с кем. А одной неинтересно. — Ясно, — ответила Люда, чувствуя, как дрожит всё тело в радостном предвкушении. — А можно узнать, — донёсся голос собеседницы, — почему вы сейчас на качелях? — Потому что меня всё достало! Я должна была разрулить ситуацию как взрослый человек, но я просто убежала и сейчас вот на детской площадке. Пыталась собрать мысли в кучу, но ничего не получается. Как мне сделать так, чтобы и маме, и Даше было хорошо? — А вам? — А что мне? — Вы себя не упомянули. — Но если им хорошо, то и мне хорошо. — То есть вы превратились в буфер между ними, гасящий разногласия? — Та да. Только что-то в последнее время плохо у меня это получается. — Можно я выскажу своё предположение почему? — Конечно. Было бы очень интересно. — Вы устали жить чужими жизнями. — В смысле «чужими»? — Вашей мамы и дочери. — Но они мои самые родные люди! — Бесспорно! Но помимо этого у вас должна быть своя жизнь! — У меня есть своя жизнь. Я много работаю. Я люблю читать, смотреть фильмы. Правда, не всегда есть на это время. — И силы. — Вы правы. В последнее время я очень устаю… — И ничего не хочется, — закончила её мысль Ольга. — Да. Меня всё достало! — Смею предположить, что это связано с отсутствием любимого человека в вашей жизни, — вздохнула Почаева. — Человеку нужен человек. Люда прислушивалась к тишине в телефоне. Стало страшно, что её собеседница сейчас и вовсе прекратит разговор. — Я согласна, что человеку нужен человек, — заговорила скороговоркой, — но как его найдёшь? Все порядочные мужчины уже женаты давно, а разбивать чью-то семью или быть любовницей… — Люда зябко повела плечами. — Нет, увольте. — А может вам стоит среди женщин поискать? — Среди женщин? — пролепетала растерянно Муромцева. Лицо её залилось румянцем. — Почему? — Порядочные ведь уже заняты. Непорядочных вы не рассматриваете, — в голосе Почаевой Людмиле почудилась насмешка. — Остаются женщины. — Да? — промямлила Людмила. — Вы так считаете? — Да, я так думаю. — А знаете, — Люда хихикнула, — моя мама сказала, что она не против, если я буду встречаться с женщиной. — Серьёзно? — удивилась Ольга. — Какая у вас классная мама! — Да какой там, — Люда махнула рукой. — Мой отец был очень добрым человеком, но слабохарактерным. Подкаблучником. Что мама скажет, то он и сделает. И она привыкла быть главой семьи. Все должны её слушаться. Уже и папы давно нет, и сама она стала немощной, но от менторского тона отказаться не может. Я уже с этим смирилась. Делаю тихонечко то, что считаю нужным. Лишь бы мама не узнала. А вот Дашка у нас бунтарём оказалась. — Возраст такой. Поверьте, лучше пережить бунтарство пятнадцатилетнего, чем двадцатилетнего. — Неужели и в двадцать лет такое может быть? — Ещё как может! Только в разы интенсивнее. — Ну не знаю. Вспоминаю себя и пятнадцатилетнюю, и двадцатилетнюю… Ничего такого я своим родителям не устраивала. Да и с моей матерью попробуй взбунтуйся, сразу веником схлопочешь. — Как по мне, веник — признание своей слабости и неумелости как родителя. — Да! Я тоже так считаю! Она мне предлагала взять веник и поставить дочку на место. Но ведь это ничего не решит, а только обозлит её и отдалит от нас. — Подписываюсь под каждым вашим словом. Люде стало так радостно на душе. Как чудесно, что Ольга её понимает! — Но что мне сделать, чтобы не потерять Дашино доверие? — Если вы не можете изменить ситуацию, постарайтесь изменить своё отношение к ней. — Я это знаю. Но как к этому прийти? — Обрести, найти себя. — Но я себя и не теряла. — А как можно потерять то, чего нет? — Извините. Я не понимаю. — Это вы меня извините, выпендрёжницу. — Выпендрёжницу? Почему? — Вы мне нравитесь, вот меня и несёт, — рассмеялась Ольга. — В смысле «нравлюсь»? — Люда облизала пересохшие губы. — В прямом. — Но… — Людмила начала было говорить и умолкла, поняв, как предательски дрожит у неё голос. Убрала телефон от уха. Задышала часто и шумно, уставившись на экран телефона. Внезапно на нём высветился входящий звонок от Дашки. — Ах ты ж! — поднесла мобильник к уху. — Алло, Оля! Вы меня слышите? К сожалению, я вынуждена прервать наш разговор. Мне дочка звонит. Спасибо вам большое. — Конечно. И вам спасибо. Звоните в любое время. Доброй ночи! — Мам, где ты есть? — ворвался в ухо взволнованный голос Даши. — Уже одиннадцатый час. Мы волнуемся. Людмила едва сдержалась, чтобы не закричать победно: «Ага! Поняла теперь, каково оно — быть на нервах!» — Дашунь, я на детской площадке. Качаюсь на качелях. — Круто! А мы тут с бабушкой места себе не находим. Бабушка даже корвалол пила. — Как она себя чувствует? — Ба, как ты себя чувствуешь? Люда нахмурилась, прислушиваясь к голосу матери. — Нормально. Говорит, чтобы ты шла домой. — Иду.

***

Людмила сидела за письменным столом, слепо уставясь в темень за окном. Ощущала, как по телу разливается приятная усталость, как от хорошо проделанной работы. «Ну так ведь чем не работа. Все со всеми помирились, — она улыбнулась, вспомнив, как Даша с бабушкой выступили единым фронтом против её гуляния на детской площадке. И как она удачно и к месту спросила у дочки о пасочках и лопатке. В следующий раз она пойдёт лепить куличики… И Дашка рассмеялась, и мама заулыбалась… — Люда, можно? — в комнату вошла Маргарита Петровна. — Конечно. — Я вот хочу спросить, — она присела на дочкину кровать. — Зачем ты Даше сказала, что я разрешила тебе встречаться с женщинами? Она мне допрос устроила, — Маргарита Петровна фыркнула. — Почему это я против того, чтобы она встречалась с девочками, а маме можно! — И что же ты ей сказала? — Сказала, что я такого не говорила. Глупости, — Маргарита Петровна обиженно засопела. — Вот зачем языком молоть? Дашка ведь поверила! — Ну и хорошо, что поверила, — Люда развернула стул к матери. Наклонилась вперёд, опершись локтями о колени. — Я не молола языком. Я серьёзно думаю о том, чтобы начать встречаться с женщиной. Маргарита Петровна смотрела на дочь испуганно: — Зачем? — выдавила наконец из себя. — Я не знаю. Хочется. — Глупости! Перехочется! — лицо Маргариты Петровны скривилось в недовольной гримасе. — Мам! Я всю жизнь свою жила по принципу «надо». Надоело! Хочу для себя пожить.