Не было бы счастья

Люда! Подождите! — Ура! — выдохнула Ольга, догнав Муромцеву. Поспешила поделиться только что пережитым волнением: — Выхожу из раздевалки, а вас нет нигде! Я бегом на улицу. И вот! — засияла улыбкой. — А где Лера? — спросила Людмила, заглядывая Ольге за спину. — Не знаю. Наверное, ещё переодевается. — А вы разве не вместе? — В смысле? — Ну… — Муромцева замялась. Ольга склонила голову к плечу и, прищурившись, посмотрела ей прямо в глаза: — Вы решили, что у нас с ней отношения? Люда кивнула. — Но почему? Серые глаза метнулись в сторону. — Две женщины. Одна из них, я знаю точно, предпочитает женский пол, идут в раздевалку. А до этого они стояли обнявшись. Кроме того, — в её голосе прозвучали обвинительные нотки, — Лера вам всё время укладывала голову на плечо. Что здесь ещё можно подумать? И я фильм смотрела о том, как две женщины в спортзале, прямо на грязных матах… — О-о-о! — простонала Ольга и расхохоталась. Закашлялась. Вытерла слёзы. — Извините, ради бога, — приложила ладонь к груди. — Может, прогуляемся там? — указала на скверик через дорогу. — Погода чудесная. — С удовольствием! Они медленно шли по аллейке, выложенной тротуарной плиткой. — Вот так всё время спешишь и не замечаешь, какая красота кругом! В свете фонарей листва такая волшебная! Словно в сказке, правда? — глаза Люды лучились. — Ага! Я ещё обожаю смотреть на падающие снежинки в свете фонаря. Подставишь перчатку и рассматриваешь каждую. Все разные. Такие красивые! — А я в детстве любила ловить снежинки ртом, — рассмеялась Люда. — И мама всегда кричала, что я простужу горло. Но я была такая упёртая! Спрячусь за заборчиком фигурным, типа меня не видно, и стою, разинув рот, или снега наемся. — Я в детстве сказки придумывала о балах снежинок. И сама танцевала, задрав голову, глядя на их кружение, пока не падала в снег, — произнесла Ольга мечтательно. — Куда всё подевалось: умение удивляться, радоваться мелочам, не бояться быть собой? Помолчала. — Знаете, у меня есть очень интересная знакомая. Она лесбиянка, которая никогда этого не скрывала. Правда безбашенно для нашей страны? — стрельнула глазами на Людмилу. Та шла рядом, уставясь себе под ноги. Ольге очень хотелось заглянуть ей в лицо: слушает ли или погрузилась в своё? — Как-то мы с ней беседовали на эту тему. Меня, как ту ещё трусиху, очень волновал вопрос: как она так может? Она мне сказала, — и Ольга забасила, пытаясь передать голос своей знакомой: «А ты посмотри на меня. Я похожа на ту, которой мужики нравятся?» А она здоровая кобыла, мужиковатая. Плечи — во! И бюст не подкачал! «Ну а если по внешности не понять?» — спрашиваю. А она пожала плечами своими борцовскими и отвечает мне серьёзно-серьёзно так: «Да какая разница! Или ты сама хозяйка своей жизни, или все кому не лень вытирают о тебя ноги». Я говорю: «Но ведь многие друзья, знакомые, узнав такое о тебе, станут осуждать, могут прекратить всякие контакты». А она как заржёт: «Вот и хорошо! Естественный отбор! Поверь, что твоё, с тобой останется. Так зато жить будешь и уважать себя будешь». Вот такой был у меня с ней разговор. — Говорить всегда легче, чем делать, — вдруг сказала Люда зло. — У Самохиной слово с делом не расходится. — Но ведь вы тоже сказали вашей матери о том… Ольга не сдержала нервный смех: — Ну да, после того как Мишка ушёл к другой, потому что уже невозможно было терпеть это. У нас ведь как в семье принято было… Да и сейчас не особо что-то поменялось. Сор из избы не выносить. Пускай хоть камни с неба! Мы продолжаем делать вид, что ничегошеньки не происходит. Почаевы — на позитиве! — И вдруг свистнула залихватски-оглушительно. Словно в ответ позади них каркнула ворона, прямо над головами громко захлопали крылья. Людмила прижалась к Ольге. Та моментально её приобняла. — Я испугалась. Так неожиданно. Извините, — Люда дёрнулась в сторону. Ольга растерянно опустила руки и остановилась. — А почему вы раньше не поговорили с мужем? — Люда тоже стала, повернулась к ней. Ольга сложила губы трубочкой. Выдохнула-выдула сизое облачко пара, повисшее на мгновение и растаявшее. Подошла к Муромцевой. — Позвольте? — взяла ту под локоток и потянула за собой. — Я курила в студенческие годы. Это было так волнительно-загадочно — значимо восседать на подоконнике, закинув ногу на ногу, держа в одной руке чашечку кофе дымящегося, а в другой — сигарету, аристократично зажатую между средним и указательным пальцами, выгнутыми наружу, чтобы рука казалась длинной и красивой. С тлеющего кончика сигареты тоже поднималась струйка дыма. И между этими струйками — твоя голова, забитая мыслями о себе, такой прекрасной и мудрой, — она фыркнула. — Всё происходящее вокруг меня, да и со мной, казалось чем-то сродни репетиции спектакля, в котором я, конечно же, буду исполнять главную роль. Бенефис, так сказать. Как выражение признания мастерства бенефицианта. Моё замужество, даже ещё беременность, были продолжением репетиции. — Она зябко повела плечами. — Казалось, что я в любой момент могу от этой ноши избавиться. А когда мне показали новорожденную, меня как громом ударило! Какая, нафиг, репетиция? Я в ответе за эту кроху! — подняла руки с раскрытыми ладонями, словно удерживая на них ребёнка. — Мы оба за неё в ответе. Оба! Понимаете?! — резанула по Людмиле горящим взглядом. — Ну и… — махнула обессиленно рукой, — начались пляски на горле и сплошная фальшь. — Я думала, что это только в нашей семье так, — произнесла Люда грустно. — У нас тоже полно скелетов в шкафу. Я вот только недавно рассказала матери о Дашкином отце. И то потому что она меня вынудила. А чего стоит Нюша со своей Кэтрин! А Даша со своими признаниями! — она громко вздохнула. Ольга смотрела на неё, чувствуя, как ей легко с этой, по сути, малознакомой женщиной. Всё в ней нравилось. Как говорит вдумчиво и без лишних слов. Голос чуть с хрипотцой. Походка размеренная, с прямой осанкой. Даже скупость движений нравилась. В последнее время её всё чаще раздражали женщины хаотичные, говорящие без умолку, и дёргающиеся как куклы на верёвочках. А с Людмилой ей было хорошо. Хотелось с ней обсудить всё-всё! — А Дашин отец? — Так, студенческое увлечение. Нет, даже увлечением не могу его назвать. Пристал ко мне как банный лист. Ну и получилась Даша. Некоторое время шли молча. Ольга раздувала ноздри, жадно вдыхая воздух с ароматом духов Муромцевой. Горчинка в сочетании с лёгким цветочным запахом настраивала её на романтический лад. Очень хотелось усадить Люду на скамейку и целовать, целовать… — Понимаете, я ведь никого по-настоящему и не любила, — её отвлёк голос Людмилы. — Все мужчины, с которыми у меня были отношения, какие-то они никакие. Или это я такая? Ведь все они женаты, значит, устраивают своих жён. Иначе зачем быть вместе? Может, мои рассуждения наивны, потому что далеки от реальности. Мне ведь так и не удалось почувствовать, что это такое — любовь. Вдруг её вообще нету! Выдумки писателей. Как философский камень у алхимиков. — Вот-вот! Выдумка, скорее всего! И падает какая-нибудь Марьванна, измотанная бесчисленными заботами дня, в постель. Безропотно исполняет супружеский долг. Проваливается в сон, такой же паршивый, как и прошедший день. Но знаете, что интересно? — Ольга остановилась и указала на скамейку, почти скрытую за большим кустом, в нескольких шагах от прогулочной дорожки. — А давайте присядем? — Давайте. — Так вот, — продолжила Ольга, когда они расположились на лавочке, — эта же Марьванна будет громче всех кричать, что кто-то имеет что-то, выходящее за рамки супружеских обязанностей! — Почему это? — Да потому что она чертовски боится того, о чем не имеет ни малейшего представления! Всё, выходящее за рамки привычного болотца, для Марьванны априори — зло! Вот и начинает она защищаться, то есть нападать. И бросается со всей злобой, накопившейся от жизненной неудовлетворённости, на тех, кто смеет быть другим. Такие особы самые ярые гомофобы и есть. — Может и так. — Я ведь о вас тоже так сперва подумала: «Ещё одна Марьванна». И так мне обидно стало! «Какая интересная женщина, а в голове такой бардак!» — произнесла Ольга полным страсти голосом, соединив ладони перед грудью, подняв голову к звёздам и огромной, застывшей прямо над ними луне. — Ну почему бардак?! — сквозь смех спросила Людмила. — Ну а как же? — Ольга воззрилась на свою собеседницу. — Наш родительский долг — это пресечь! Девочки должны любить только мальчиков! Иначе они будут несчастны! Да, моя тётя уже пятнадцать лет живёт с женщиной, и они счастливы, — проговорила она, скопировав гневную интонацию Муромцевой. Люда сквозь хохот выдавила: — Так ведь то в Аме… в Аме-е-ерике. — Ну я же говорю, бардак! — Ольга положила ладонь ей на колено и медленно проскользила чуть вниз по капрону, облегающему ногу, прежде чем убрать её. «Надеюсь, я не перешла грань приличия? — стрельнула глазами на задеревеневшую Людмилу. — Хоть бы не убежала. Я хочу её поцеловать. И если я этого не сделаю, буду жалеть всю оставшуюся жизнь». Заговорила нарочито уверенным голосом. — То есть живи мы в Америке или в любой европейской, лояльной к секс-меньшинствам стране вы бы?.. — Мне трудно судить. Я не знаю, как ответить, — нога Людмилы спряталась под скамью. — Я вас понимаю, — Ольга побарабанила пальцами по доске, возле складки пальто Людмилы. Желание поцеловать её вытеснило из головы всё. Правда, ещё оставался страх сделать ей неприятно, оттолкнуть от себя. Не зря же человек ногу-то убрал. — А вы когда-нибудь целовали женщину? — Я? «Чёрт! Ну вот чего я лезу?! Пускай себе идёт своей дорогой… Но ведь хочется-то как!» — Этот вопрос я задала своей бывшей коллеге в бытность мою руководителем драмкружка в доме творчества. Уж не упомню, с чего беседа началась, но я её спросила об этом. — Ольга тихонечко хихикнула. — Она моментально покраснела лицом и такую брезгливую гримасу скорчила, что любая актриса обзавидовалась бы. И как заорёт голосом таким противным, как училка: «Как можно! Это же женская кожа!» — «А что с ней не так?» — я типа удивилась. «Вы что, она же такая, такая! Фу!» Вот так мне ответила Наталья Григорьевна. А я ей так изумлённо: «То есть ваша кожа — это фу?!» А она уже пыхтит как паровоз. Глаза выпучила: «Почему это моя кожа фу?!» — Потому что она женская! — выкрикнули Ольга и Людмила в унисон и расхохотались. — Я тогда так и не посмела сказать, что нет ничего приятнее, нежнее, восхитительнее женской кожи. — Ольга осторожно прикоснулась к ямочке на подбородке Людмилы. Бережно провела кончиками пальцев по верхней губе. Почувствовала, как обдаёт их тёплое дыхание. — Вы целовались с женщиной по-настоящему? Муромцева помотала головой. — Ну так не годится, — вымолвила Ольга строго. — Почему? — Потому что… Взяла обеими ладонями её лицо. «Не отталкивает!» — пронзила радость. Прижалась к щеке приоткрытым ртом, выдохнула жарко и поймала её губы своими. Сжала их, забрала ртом. Застонала от желания. Толкнулась языком в сомкнутые зубы. Прервала поцелуй. Ткнулась макушкой Люде в шею. Замерла, дрожа. И вдруг почувствовала поцелуй в макушку — раз, второй. Теплые пальцы гладили её волосы. И опять целовались. Долго и жадно. В груди заныло сладко и потекло патокой в живот, хлюпнуло жаром между ног. — У меня есть ключи от квартиры. Пустой. Поехали?