Не было бы счастья

Даша проснулась, ещё и шести не было. Комната в рассветных сумерках выглядела неприветливо. Клацнула выключателем торшера возле кровати. Жёлтый, тёплый свет вызвал улыбку. Вынула из-под подушки изрядно помятый лист бумаги. Это был её первый стих. Правда, никак не давалась концовка. Перечитала ещё раз строчки, нахмурилась. Ничего нового не придумывалось. — А может, ну его на фиг? — Потрясла рукой, держа своё творение между большим и указательными пальцами. «Три дня уже с ним мучаюсь. Но баб Нюша сказала, что красивый. И что, может, я стану писательницей», — Даша улыбнулась. В голове тотчас возникла яркая картинка: она — знаменитая поэтесса. Её стихи даже в школе учат, потому что они очень важные и глубокие. Её пригласили выступить на очень торжественном концерте, который показывают по всему миру. Вся планета прикипела к экранам. Она стоит на сцене в очень красивом вечернем платье. И сама она очень красивая. У неё полно денег, и она одевается у кутюрье, и над её образом работает целая команда профессионалов. И все люди в неё влюблены… Нет, не все, конечно, но самые знаменитые женщины… и красивые её просто обожают! И объявляют: «А сейчас свой новый стих прочтёт выдающаяся Дарья Муромцева!» И все хлопают и кричат «Браво!» и, вообще, все в восторге… А Почаева тоже смотрит телевизор, потому что ей тридцать лет, а той женщине, с которой она живёт, — девяносто! И гулять они выходят только на лавочку у подъезда. И та женщина глухая… Нет, пускай слышит. Она слушает Дашины стихи и обожает их и видит хорошо, какая Даша красивая. Конечно, Почаева тоже всё это видит и слышит! И очень-преочень жалеет, что она бросила когда-то Дашу… — Но ведь если она геронтофил… — прошептала Даша недавно вычитанное слово — оно было таким же заумным, как и Соня, — то ей всё равно будет хорошо с той старушкой. В воображении возникла новая сцена: на перемене она идёт мимо парты Почаевой и бросает той небрежно и даже не глядя… Нет, лучше она посмотрит прямо в глаза этой заучке, чтобы увидеть, как разозлится, растеряется, смутится эта деревяшка. И вот Даша идёт и говорит так, как бы между прочим: «Привет геронтофилу! Как страсть среди морщин?» Правда, вторая реплика смущала Дашу своей жестокостью. Но моментами новая Даша, рождающаяся подобно гидре на картинках «Размножение гидры речной процессом почкования» из учебника биологии, ликовала, восхищаясь едкости этих слов. Как будто из старой Даши начала выпячиваться новая, стремительно растущая и жаждущая поскорее отсоединиться и зажить своей жизнью, бросив использованное тельце. Новая Даша — злая и грубая. Пока ещё слабая и неокрепшая, но потихонечку набирающая силу: на круглом, добродушном лице время от времени появлялась кривая ухмылка, а ясные голубые глаза зло суживались, наливаясь холодной синевой. «Баб Нюша сказала, что это нормально, когда подростки влюбляются в старших. Но вот взять мою бабушку Риту: она уже о-го-го, какая старая, а даже не понимает, как коммуналку оплатить в интернете. Это всё мама делает. Да и мама тоже ничего в жизни не понимает. Только баб Нюша всё знает, хоть она только маляр-штукатур. Но она столько всего увидела и прожила! Она и в закусочной работала, и на автозаправке, и на заводе, и животных выгуливала… Вот она и понимает в жизни. А бабушка Рита только одно талдычит: «Учись, Дашенька хорошо, поступишь в медицинский, станешь как мама…» А что мама?! — Даша обвела комнату тоскливым взглядом. — Возвращаться с работы такой уставшей, что и разговаривать не хочется, жить от зарплаты до зарплаты, покупая «обновки» в секонде. Но я так не хочу! Как сказала баб Нюша, чтобы так не жить, надо себя уважать и любить и не бояться быть собой! Хорошо ей так говорить: у неё Кэтрин богатая. Но ведь они любят друг друга. А когда любишь, тогда всё по плечу!» — Как же я хочу любить! — прижала руки к груди. — Но только чтобы и меня любили! А не так, как Соня. Вот пусть и дружит со своей старухой! «Баб Нюша сказала, что твой человек никуда от тебя не денется. Если вы назначены друг другу судьбой, то вы всё равно будете вместе! Как Нюша с Кэтрин. Даша томно вздохнула. Глаза мечтательно затуманились: «Нюша работала на заводе отца Кэтрин. Однажды она возвращалась со смены уставшая и голодная и не заметила, как из-за угла выехал белый кадиллак и сбил её. Водителем была Кэтрин. Это была любовь с первого взгляда». — Любовь с первого взгляда, — повторила Дашка, приложив ладони к горячим щекам. «Баб Нюша сказала, что у меня всё впереди. И у меня всё будет хорошо! Как классно, что мы с баб Нюшей переписываемся! И что она лесбиянка! И вообще… — Даша повернула голову к большому воздушному шару, привязанному за нитку к изголовью кровати. Постучала пальцем по его гладкому боку. Шарик закачался. Дашка тихонечко засмеялась. — Баб Нюша заберёт меня в Америку. И я там встречу девушку своей мечты! И не нужна мне никакая Почаева с её партией!» Ей захотелось спать. Запихнув листок под подушку, легла. Закрыла глаза.

***

Люда заглянула в комнату дочери. Первое, что бросилось в глаза, — жёлтый воздушный шар над Дашкиной кроватью. «У нас какой-то праздник? Я со своей любовью совсем потерялась, — попробовала себя пожурить, но тут же засияла — вспомнила фразу из последнего сообщения Оли: «Мне так хорошо ещё никогда не было!» На сердце у Людмилы было так легко! Хотелось смеяться и кружиться, раскинув руки, а потом упасть и целоваться… Наклонилась к Даше, мягко прикоснулась губами к её розовой упругой щёке. Прошептала: — Доброе утро… Та открыла глаза. — Привет, — пробормотала сонно. Люда рассмеялась. Обняла дочку. Чмокнула в макушку. — Я тебя очень-очень сильно люблю. Дашка обхватила её руками: — И я тебя. — Она громко засопела. — От тебя пахнет какими-то новыми духами. Прикольный запах. А как они называются? — Это не мои. Мне дали попробовать. — Вот здесь очень пахнет, — дочкин палец ткнулся матери под ухо. Людмилина рука инстинктивно взлетела к горлу, закрывая шею. «Ольга горазда засосы ставить», — при этой мысли накатило возбуждение, сменившееся слабостью. Захотелось лечь и вспоминать, смаковать… — А я стих написала! — донёсся Дашкин голос. — Хочешь, прочитаю? — Конечно. Даша вытащила из-под подушки листок. — Это я его на ночь сюда положила, чтобы мне приснилось, как его закончить. Как Менделееву — таблица. Но ничего не пришло в голову. — Вздохнула огорчённо, но тут же воспряла духом: — Может, мы вдвоём придумаем?! — Да запросто! Давай! — Почему и куда любовь исчезает? Никто из учёных ответа не знает. Сегодня любила, а завтра вдруг нет. Кто же мне даст внятный ответ? Может, любовь в лес убежала? В городе шумном бедняжка устала. Может, она убежала в луга? Мышкой зарылась в большие стога. Может, она поднимается в горы? Чтобы увидеть неба просторы. Может, она уплыла за моря? Бросить на Фиджи свои якоря. Где же она? Я ищу, я устала… — А как закончить, я не знаю, — произнесла «поэтесса» жалобно. Люда задумчиво повторила две последние строчки: — Какой грустный стих. Так не годится! — рассмеялась она. Перед глазами возникла Ольга, произнесшая эту фразу в парке, на лавочке. — Давай как-то хорошо закончим. Прочти ещё раз. Даша прочла. Люда громко и с выражением завершила стих: — Ура! Наконец-то нашла! — я вскричала! Голубые глаза посмотрели на неё задумчиво: — А где нашла? — Да повсюду! Где ты — там и любовь. Разве не так? — Не знаю, — Даша встала с кровати. Понесла стих к столу. Маленькая, ссутулившаяся. — Дашунь, ты похудела. — Да ну, — махнула та рукой. — Может, на какой-то килограмм. Люда подошла к ней. Обняла за плечи: — Даш, что произошло? Расскажи, а? Ну пожалуйста… — А что рассказывать? — Ну… — Людин взгляд остановился на ярко-жёлтом шаре. — А кто тебе подарил воздушный шарик? Такой красивый! — Никто, — Даша высвободилась из объятий матери. — Я сама себе его подарила, — произнесла угрюмо. Помнишь Заходера слова: «Никто не может грустить, когда у него есть воздушный шарик»? — Какие правдивые слова! — И ничего не правдивые. Ещё как может грустить. Хоть ты весь ими обвешайся, — сказала Дашка тускло и страшно по-взрослому. — Ма, я пойду в ванную, а то в школу опоздаю. Она поцеловала растерявшуюся Люду в щеку и направилась к двери.

***

— Мне что, Дашку к себе верёвочкой привязать? — Люда сердито посмотрела на мать, восседающую у кухонной плиты. — Не знаю, — Маргарита Петровна засопела. — Но не годится сейчас ночами дома не появляться. — Меня не было одну ночь. Одну! И что значит «не время»? — Люда старалась говорить спокойным голосом. От этого сказанное получалось безжизненным. «Как робот», — мелькнула мысль, подняв волну раздражения. — Неужели я не имею права на личную жизнь?! — всё-таки не сдержалась, выкрикнула, злясь на мать, которая своими словами посягает на это право. Злясь на себя, что срывает свою злость на старом, больном человеке, который хочет как лучше, просто не знает КАК! Так же, как и она сама не знает. Вдруг очень захотелось увидеть Олю. Прижаться к ней и замереть, слушая, как она что-то рассказывает так эмоционально и артистично. Или даже просто молчать, прислушиваясь к её дыханию… — Жизнь личную надо в молодости устраивать, а потом уж и рожать. Чтобы как у людей было, — Маргарита Петровна недовольно поджала губы и скрестила руки на груди. На Люду она не смотрела. Ту взяла злость: — А что у людей?! Каких ты имеешь в виду? Может, Сергиенчиху с третьего этажа, которую привезли в травму на скорой, потому что муж ей черепушку развалил? Или наших распрекрасных соседей, которые каждый вечер скандалы устраивают?.. — Ну вот почему ты только плохое видишь?! — перебила её мать. — Вон как к Вере Ивановне дочери приезжают на машинах… мужья, дети. Как же хорошо! И все улыбаются, такие довольные… — Блин! Ма, ну откуда ты знаешь, как они живут?! К матери раз в год приехать, можно и поулыбаться… — Знаю. Хорошо живут. Мне Вера Ивановна всегда рассказывает. — Ладно. Так можно до бесконечности ругаться. — Люда встала. Понесла к холодильнику масло и сыр. — Тебе всё равно ничего не докажешь. — Хлопнула дверцей. — А тебе докажешь?! Упёртая такая, как… Людмила повернулась к матери, усмехнулась: — Как ты? Та покачала головой: — Не, в Нюшку. О! А ты знаешь, кто сейчас у нашей Дашки самый большой авторитет? Люда протирала стол. Буркнула, продолжая возить тряпкой: — Соня. — А вот и нет! — голос Маргариты Петровны прозвучал грозно-радостно. Люда подняла голову: — Кто? — Нюшка! Они, оказывается, переписываются. Дашка наша как попугай заладила: «А баб Нюша сказала то… А баб Нюша думает это… И, вообще, учиться в вузе необязательно: баб Нюша нигде не училась — и как живёт, а мама университет закончила — и как мы живём!» Люда вздохнула: — Правильно она всё говорит, — и опять принялась за уборку. — Да что же здесь правильного?! — Всё, наверное. Кроме того, что тёть Аня в Америке живёт, а мы — дома. А помнишь Вовку Кревшука, моего одноклассника? Он, правда, еле-еле до девятого дотянул. — «Соплю», что ли? Любки-дворничихи сына? — Ну да. Всегда замызганный ходил и носом хлюпал. Зато, пока я грызла гранит науки в медицинском, он первый миллион заработал, возя шмотки или что-то там из Турции. А ведь даже в столбик делить не умел. А теперь — крутой бизнесмен. Сеть супермаркетов своя. — Да ты что?! Я и не знала. Надо же, — Маргарита Петровна покачала головой. — Такое мыршавое бегало… А ты ему нравилась! Помнишь, всё жаловалась, что Сопля на доске писал «Вова плюс Люда»? — Ага. Только слово любовь у него было без мягкого знака. — Ну и что? Зато жила бы сейчас… — произнесла Маргарита Петровна мечтательно. — Упаси боже! Уж лучше одной, чем с Соплей, — рассмеялась Люда. — Да уж! Это самый лучший вариант! Затычка теперь во все дыры! — Ну уж извини, что я не такая идеальная, как бы тебе хотелось! Пойду я на работу собираться. Дыру затыкать!