Не было бы счастья

— Явилась! — встретила Ольгу на пороге мать. — Ребёнок горит весь, а тебе хоть бы хны! — рывком застегнула куртку. — То есть горит? — То и есть. Температура бешеная. Где моя сумочка? — Софья Михайловна встала на цыпочки, шаря рукой на верху вешалки. — А ты куда? — Ольга принялась стаскивать ботинки. — В аптеку, куда же ещё? Мочу она пить не хочет, а это ведь первейшее средство от температуры. Придётся химией травить. Соня почти никогда не болела. Даже во время эпидемий гриппа всё обходилось двух-трёхдневным чмыханьем и лёгким першением в горле. Софья Михайловна сильный иммунитет внучки ставила в заслугу себе и ЗОЖу. Ольга не единожды возносила мысленную хвалу небесам, матери, закаливанию и всему остальному, не допускавшему инфекции к организму дочери. Сейчас она испугалась. Богатое воображение тотчас нарисовало Соню на больничной койке с капельницей у изголовья, ещё бледнее обычного, с тонкими, обескровленными кистями, утыканными жуткими иголками. — Я вызову врача сейчас, — сказала взволнованно. Софья Михайловна прекратила перебирать содержимое своей чёрной лакированной, сделанной под кожу крокодила дамской сумочки. Фыркнула: — Чтобы та дура из поликлиники пришла, которая даже БЦЖ нормально измерить не может? Да ещё будет ждать, чтобы в карман положили. Уж увольте, но я свою внучку на растерзание не дам! У неё психосоматическая ангина. Если бы она хоть на компресс из урины согласилась, я бы её в два счёта вылечила. Но ни в какую, — Софья Михайловна сокрушённо покачала головой. — Но я вчера вечером с ней разговаривала — она не жаловалась на горло. — Конечно, не жаловалась. Ребёнок ждал, что мама придёт домой, а не будет шляться непонятно где, — произнесла Софья Михайловна своим самым уничижительным тоном, словно лобзиком по металлу прошлась. — А детская психика, она же ещё такая хрупкая! Малейшее потрясение, и организм уже вопит: «Мне плохо! Помогите!» — старческие, костлявые руки взметнулись к потолку. Выдержав эффектную паузу, опустила их. Наклонилась, подавшись к дочери, зашептала гневно: — Но кому кричать?! Отцу вообще наплевать! А матери, к огромному моему сожалению, тоже! Вот оно и опухло и покраснело бедное. А у меня тоже ресурс на нуле почти! Ой! Совсем из головы вылетело! Я травы Сонечке заварила. Их уже нужно процедить. На столе стеклянная пол-литровая баночка, блюдцем накрыта. Отлей сто миллилитров отвара, разведи тёплой водичкой, и пусть полощет горло. А в другой баночке, литровой, там смесь тибетских травок… — Мотнула головой. — Нет, ты не сделаешь правильно. Я сама. Когда вернусь. Ольга вздрогнула, поморщившись от звука захлопнувшейся входной двери и поспешила к дочери. Осторожно приоткрыла дверь. — Сонечка, ты спишь? — спросила шёпотом. — Нет, — донеслось от дивана сиплое. Ольга присела на постель. С беспокойством посмотрела на такие непривычно розовые дочкины щёки. — Привет, — поцеловала горячий лоб. — Как ты себя чувствуешь? Соня поднесла руку к горлу: — Глотать больно. Но всё время хочется это делать. И глазам горячо. Даже читать не могу. — А какая температура? — Тридцать восемь и два. Ты только скажи бабушке, что я не буду пить мочу. — Сонино лицо скривилось в брезгливой гримасе. — И компресс из неё я тоже не хочу. Фу! — Конечно. Бабушка уже пошла в аптеку за лекарством. — Серьёзно? Мы с ней всё утро из-за этой мочи ругались. Она даже книгу мне какую-то принесла. Куда-то упала. Ольга подняла её с пола. Посмотрела на обложку: Геннадий Малахов «Из сосуда своего». Пролистала. Глаза выхватили строчки. Прочла в голос: — «Горшок, предназначенный для сбора мочи, перед употреблением через рот, следует протереть тряпочкой и при этом произнести мантру «О, мой Господь, Ты струишься из моего сердца божественным нектаром, нектаром знания, наслаждения и защиты. Вернись ко мне. Защити и укрепи меня. Просвети и успокой, дай почувствовать радость бытия» семь раз и только затем выпить. Затем, повернувшись лицом на Восток, помочись. Начальная и конечная порция мочи должны выбрасываться, а средняя собираться. Это лучшая порция мочи для питья. Необходимо пить свою собственную мочу. Она называется «Шивамбудхар». Змея содержит яд как в хвосте, так и во рту, то же относится и к струе мочи». Ольга расхохоталась: — Ой, не могу! — Вытерла слёзы. — А где у нас в туалете восток? — Интересно, а какой горшок бабушка использует для этого: коричневый в цветочки или зелёный? — задумчиво произнесла Соня и тоже рассмеялась. — Ой, как больно! — Схватилась за шею. — А ещё бабушка хотела меня завернуть в мокрую простыню, — пожаловалась. — Она и в аптеке купит что-нибудь зожевское. — Ну почему? Я думаю, что какое-то жаропонижающее. — Если она пойдёт в обычную аптеку, а не в гомеопатическую. — Мне это не пришло в голову, — произнесла Ольга задумчиво. — А ведь я могу позвонить Люде! — воскликнула обрадованно. — Людмиле Ивановне, Дашиной маме. Она точно поможет. Прежде чем набрать номер Муромцевой, посмотрела их переписку. Три её последних сообщения так и остались неотвеченными. — Здравствуйте, Людмила Ивановна, — придала голосу официальный тон, хотя рот её самопроизвольно расплылся в улыбке. — У нас Соня заболела. Температура тридцать восемь и два. Горло болит. Даже говорить тяжело. — Смотрела обеспокоенно на дочь, отвернувшуюся к стене. Присела возле неё, погладила по голове. Соня дёрнула плечом. Прикосновения к волосам были болезненны. Когда мама сказала, что позвонит ей, Соню тотчас бросило в жар. Ей казалось, что лицо её заполыхало, хотя руки и ноги были ледяными. Ей захотелось крикнуть: «Нет, не надо звонить!» Но всё, что она смогла, — отвернуться к стене и закрыть глаза, ощущая, как горячо стало под веками. «Вот пока не было этих Муромцевых в моей жизни, я и не болела. Наверное, никто в классе и внимания не обратит, что меня нет. Ну может, Дашка. Но от неё одни неприятности. Сегодня четвертная контрольная по физике. Даша точно ничего не решит и получит двойку…» — Думать было так тяжело, но Соня заставляла себя из последних сил, лишь бы не слышать, о чём они разговаривают по телефону. Но, как оказалось, зря. Стоило Ольге обратиться к ней: «Сонечка…», — как она засипела зло: — Нет! Я не хочу, чтобы она приходила! Ольга опешила. Уставилась на спину дочери с воинственно-остро проступающими под пижамой лопатками. — Я не понимаю. Почему? — произнесла она растерянно. — Людмила Ивановна — врач. Она придёт, послушает тебя: нет ли хрипов. Посмотрит твоё горло… Почему ты не хочешь? Объясни! — Нет! Со мной всё нормально. Я хочу спать! — Да где же оно нормально?! — сказала Ольга в сердцах, выжидающе глядя на дочь. Ответа так и не последовало. Расстроенная, Ольга поднесла телефон к уху: — Люда, Людмила Ивановна, извините, я… — Я слышала. Температурящие дети бывают очень капризны. Их все и всё раздражает. Они хотят, чтобы их оставили в покое. Пусть спит. Сон — самое лучшее лекарство. Я напишу препараты. Распишу, как их принимать, и вышлю на вайбер. Ольга слушала такой умиротворяющий, такой родной, милый ей голос и чувствовала, как до зуда в пальцах хочется к Люде: видеть её, прикасаться, слушать, как она что-то рассказывает, или просто молчать. И даже можно без секса. «Я влюбилась!» — вдыхала и вдыхала воздух, пока не ощутила, как разошлись рёбра до предела и ещё чуть — она лопнет, как воздушный шарик. Выдыхала по чуть-чуть, представляя, как почти прозрачный латекс насыщается синевой, становится всё меньше и меньше, и вот он уже поместился в ладони, и она его зажимает в горсти и прячет… — Как Соня? Вы полоскали горло? — резкий голос матери прозвучал как выстрел. Ольга вздрогнула. Посмотрела виновато: — Ой! Я забыла, — вскочила. — Сейчас. — Ну кто б сомневался! — Тоненько выщипанные брови Софьи Михайловны сошлись у переносицы. — Не надо. Она, скорее всего, уже потеряла свои ценные свойства. Боже, ну неужели я так много попросила? Травы сейчас такие дорогие, — сказала, выходя из кабинета. Ольга сжала кулаки. «Господи! Я хоть когда-нибудь найду с матерью общий язык? Ну вот как можно, сказав три фразы, довести меня до желания спустить эту траву в унитаз?!» Оля наклонилась к дочери. Глаза у той были закрыты. Прислушалась к дыханию. «Спит. Вот и хорошо».

***

— Соня уснула, — Ольга вошла в кухню. А что это за запах? — Она подошла к матери, склонившейся над газовой плитой. Софья Михайловна держала над горящей конфоркой какие-то белёсые трубочки, которые ярко горели, испуская вонючий сизый дымок. — Что ты делаешь? — Это чесночные палочки. Мощнейшее средство от микробов. Они, когда тлеют, испускают фитонциды. Их надо разнести по всем комнатам. — Протянула дочери три штуки. — Поставь в вазочку, отнеси к Соне. Оставь у изголовья. Ольга, взявшая было палочки, ткнула их матери обратно со словами: — Ну это уже вообще ни в какие ворота не лезет! Зачем Соне дымом дышать? Средневековье какое-то. — Подошла к окну, повернула ручку, открыла. — Вера Павловна только так от гриппа и спасается! — сердито выкрикнула ей в спину мать. — Они у неё всю ночь тлеют вокруг кровати, а утром она встаёт здоровёхонька! — Ну ма! Ну как можно такой белиберде верить? Они у тебя уже все сгорели. Да и какой дурак будет утыкивать постель тлеющими палками? — А Вера Павловна сказала… — Ну да, ведь это она тебе о какашечном обёртывании рассказывала? — О фекальном, — буркнула Софья Михайловна, пристально рассматривая чудо-средство. — Да, что-то с ними не то. Надо будет ещё раз всё у неё хорошенько расспросить. — Бросила палочки в мойку. — Лучше сделаю аромакулоны. — Да, лучше их сделай. А что это хоть такое? — Оля перестала рассматривать улицу за стеклом. Повернулась к матери заинтересованным лицом. — Надеюсь, это хоть не из фекалий делается? — Вот зря ты так недоверчиво к калу относишься. Вера Павловна такими обёртываниями огромный чирей вылечила без операции, которую врачи только и предлагали! Ольга поморщилась: — А как по мне, так лучше вырезать. — Да конечно, тебе лишь бы вырезать. Никакого уважения к телу. Это потому, что ты его не принимаешь. — Почему это? Софья Михайловна подступила к дочери и зашептала горестно: — Потому что тебе нравятся женщины. Значит, ты хочешь быть мужчиной? — смотрела на неё испуганно. — Я читала, что у таких женщин даже щетина начинает расти. — Глаза её испуганно округлились. Она зашарила ими по дочкиному лицу. — Это часом не в книге о моче написано? — выдавила та. — Очень остроумно! — обиделась Софья Михайловна. — Я, знаешь как, переживаю! — О чём? О щетине? Ольгу взяла злость. У неё было такое волшебное настроение! Но мать его, конечно же, испортила. — Мам, ты даже представить не можешь, как много таких, как я! И ни у кого щетина не растёт! — Ты там знаешь. — Ну конечно, всё знаешь ты. Да ещё Вера Павловна… — Ох, я не представляю, что будет, если она узнает о тебе. — Софья Михайловна приложила руки к груди. — А что будет? Нет, я не понимаю, что такого страшного и предосудительного я совершила?! Ольга едва сдерживалась, чтобы не заорать. Ей хотелось схватить мать за грудки и вытрясти из неё эту уринофекалощетинистую дурь! — Почему вы нормально относитесь к алкоголикам и наркоманам, но ненавидите таких, как я?! — спросила с покрасневшим от гнева лицом. — Какой вред я вам причиняю?! — Успокойся. — Софья Михайловна сделала несколько пассов руками — первейшее средство помощи для нервничающих. — Ну при чём здесь вред? Просто в обществе должен быть порядок, понимаешь? Нормы. Только тогда оно может функционировать. Женщина должна жить с мужчиной, дети должны ходить в школу… — А о здоровье членов социума должны заботиться врачи! — подхватила Ольга. — Но ведь это не мешает тебе лечиться мочой и калом! Софья Михайловна застыла с разинутым ртом, пытаясь найти весомые аргументы. Ничего путного в голову не приходило. — Зато я хоть что-то делаю для выздоровления Сонечки. А ты даже траву не процедила! — Зато я позвонила Людмиле Ивановне, и она прописала курс лечения! Она даже хотела прийти к нам, чтобы послушать Соню, но та категорически отказалась. — Как отказалась? Почему?! Это же такая возможность! — Без понятия. Но получилось нехорошо. Соня начала кричать, что она не хочет, а Люда это всё слышала… — Люда? Вы с ней общаетесь? Оля кивнула: — Да. Приходила ко мне на сессию. Ей очень понравилось. — Она не сдержала улыбку. — Хочет ещё прийти. — О-о-о, — протянула Софья Михайловна задумчиво, изучающе глядя на дочь. — У Людмилы Ивановны есть какие-то проблемы? Ольга прищурилась. «Так я тебе и рассказала». — Ну а у кого их нет?