Похождения бравой модницы Круэллы де Виль

Недолго длилось счастье Круэллы де Виль. Жестокая судьба прервала её приятельские отношения с проповедником Джерри Феррари. Если до сих пор проповедник был личностью симпатичной, то именно последний его поступок сорвал с него эту маску. Феррари продал Круэллу майору сэру Франклину Паттерсону, или, точнее говоря, проиграл её в карты: так некогда продавали в России крепостных. Произошло все это совершенно случайно. У сэра Паттерсона собралась однажды теплая компания. Играли в "двадцать одно". Проповедник Феррари все проиграл и заявил: — Сколько дадите мне в долг под мою помощницу? Немного безумна, но фигура презанятная, нечто non plus ultra [неповторимое (лат.)]. Ручаюсь, что такой помощницы ни у кого из вас еще не было. — Даю три тысячи фунтов, — предложил сэр Паттерсон. — Если до послезавтра их не вернешь, то пошлешь мне этот редкостный экземпляр. Мой последний помощник - отвратительный тип; вечно вздыхает, пишет домой письма и при этом ворует все, что попало. Бил я его — не действует. Каждый раз при встрече получает от меня подзатыльники, но и это не помогает. Я вышиб ему два передних зуба — и это его не исправило. — Идет, — легкомысленно согласился проповедник. — Послезавтра получишь или сто крон, или Круэллу де Виль. Он проиграл и эти три тысяч фунтов и, опечаленный, побрел домой. Джерри Феррари прекрасно знал и нисколько не сомневался, что до послезавтра ему нигде и никак денег не раздобыть и что, собственно говоря, он гнусно и вместе с тем дешево продал Круэллу. "Нужно было взять тысячу фунтов", — упрекал он себя. Садясь же в трамвай, который через несколько минут должен был довезти его до дому, он ощутил угрызения совести и почувствовал приступ сентиментальности. "Это некрасиво с моей стороны, — думал он, звоня к себе в квартиру. — Как же я теперь посмотрю в её теплые добрые глаза?.." — Дорогая миссис де Виль, — сказал проповедник, входя в комнату, — со мной нынче произошел необыкновенный случай. Мне чертовски не везло в игре. Понимаете, я пошел ва-банк, на руках у меня туз, прикупаю десятку. У банкомета на руках был всего валет, и все-таки он тоже набрал до двадцати одного. Потом я несколько раз ставил на туза или на десятку, и каждый раз у банкомета было столько же. Просадил все деньги... - Он замялся, но потом крикнул, всхлипывая, — ...и наконец проиграл вас! Взял под вас три тысячи фунтов в долг, и если до послезавтра их не верну, то вы будете принадлежать уже не мне, а сэру Паттерсону. Мне, право, очень жаль... — Три тысячи у меня найдется, — сказала Круэлла, осознавая ситуацию со стороны Феррари. — Я готова их вам одолжить. — Давайте их сюда, — оживился проповедник. — Я их сейчас же отнесу Паттерсону! Мне, право, не хотелось бы с вами расстаться. Паттерсон был немало удивлен, снова увидев Феррари у себя. — Пришел заплатить тебе долг, — заявил проповедник с победоносным видом. — Дайте-ка и мне карту. — А ну-ка... — сказал он, когда пришла его очередь. — Всего очко перебрал, — добавил он. — Ну, значит, играю, — сказал он, когда подошел следующий круг. — Покупаю! Стоп! — Двадцать, — объявил банкомет. — А у меня девятнадцать, — произнес проповедник тихо, внося в банк последние сорок фунтов из трех тысяч, которые одолжила ему Круэлла, чтобы откупиться от нового рабства. Возвращаясь домой, Феррари в отчянии пришел к убеждению, что всему конец, что Круэллу ничто не может спасти и что ей предопределено служить у майора сэра Паттерсона. И когда Круэлла отворила ему дверь, проповедник сказал: — Все напрасно, миссис де Виль. От судьбы не уйдешь! Я проиграл и вас и ваши три тысячи фунтов. Я сделал все, что только было в моих силах, но судьба сильнее меня. Она бросила вас в когти майора Паттерсона... Пришла пора нам расстаться. — А что, сорвали банк у вас или же вы на понте продули? — удивленно спросила Круэлла. — Плохо дело, когда карта не идет, но еще хуже, когда везет чересчур... Жил в Бексли жестяник, по фамилии Хендерсон, частенько игрывал в "марьяж" в трактире позади "Столетнего кафе". Однажды черт его дернул предложить: "Не перекинуться ли нам в "двадцать одно" по пять фунтов?" Ну, сели играть. Метал банк он. Все проиграли, банк вырос до десятки. Старик Хендерсон хотел и другим дать разок выиграть и все время приговаривал: "Ну-ка, маленькая, плохонькая, сюда". Вы не можете себе представить, как ему не везло: маленькая, плохонькая не шла, да и только. Банк рос, собралась там уже сотня. Из игроков ни у кого столько не было, чтобы идти ва-банк, а Хендерсон даже весь вспотел. Только и было слышна: "Маленькая, плохонькая, сюда". Игроки ставили по пятерке и все время проигрывали. Один трубочист так разошелся, что сбегал домой за деньгами, и, когда в банке было больше чем полторы сотни, пошел ва-банк. Хендерсон хотел избавиться от банка и, как позже рассказывал, решил прикупать хоть до тридцати, чтобы только не выиграть, а вместо этого сразу купил два туза. Он сделал вид, будто у него ничего нет, и нарочно говорит: "Шестнадцать". А у трубочиста всего-навсего оказалось пятнадцать! Ну, разве это не невезение! Несчастный старик Хендерсон побледнел, вид у него был жалкий, а вокруг уже стали поругиваться и перешептываться, что, дескать, передергивает и что его как-то раз уже били за нечистую игру, хотя, готова я дать голову на отсечение, на самом деле это был самый честный игрок. В банк сыпались фунт за фунтом. Там уже скопилось пятьсот фунтов. Тут и трактирщик не выдержал. У него как раз были приготовлены деньги для уплаты пивоваренному заводу. Он их вынул, подсел к столу, сперва проиграл два раза по сто фунтов, а потоп зажмурил глаза, перевернул стул на счастье и заявил что идет ва-банк. "Играем в открытую!" — сказал он. Старик Хендерсон, кажется, все на свете отдал бы за то чтобы проиграть. Все удивились, когда ему пришла семерка и он оставил ее себе. Трактирщик ухмыльнулся в бороду — у него было двадцать одно. Старику Хендерсон пришла вторая семерка, и опять он ее себе оставил "Теперь придет туз или десятка,— заметил со злорадством трактирщик.— Готов голову прозакладывать, мистер Хендерсон, что вам пришел капут". Все затаили дыхание. Хендерсон тянет, и появляется... третья семерка. Трактирщик побледнел как полотно (это были его последние деньги) и ушел на кухню. Через минуту прибегает мальчонка,— он был у него в ученье,— кричит, чтобы мы скорей сняли трактирщика: хозяин-де весит на оконной ручке. Вынули мы его из петли, воскресили и сели играть дальше. Денег ни у кого уже не было — все деньги лежали в банке у Хендерсона. А Хендерсон знай свое "маленькая, плохонькая, сюда", и счастлив бы все спустить, но должен был открывать карты и выкладывать их на стол не мог он смошенничать и перебрать нарочно. Все просто обалдели от того, как ему везло. Уговорились: если не хватит наличных, играть под расписки. Игра продолжалась несколько часов, и перед старым Хендерсон росли тысячи за тысячами. Трубочист был должен в банк уже больше полутора миллионов, угольщик из Бексли — около миллиона, швейцар из "Столетнего кафе"— восемьсот тысяч крон, ну, а фельдшер — больше двух миллионов. В одной только тарелке, куда откладывали часть выигрыша для трактирщика, на клочках бумаги было более трехсот тысяч. Старик Хендерсон пускался на всякие штуки: то и дело бегал в уборную и каждый раз давал за себя метать кому-нибудь другому, а когда возвращался, ему сообщали, что выиграл он и что ему пришло двадцать одно. Послали за новой колодой, но и это не помогло. Когда Хендерсон останавливался на пятнадцати, у партнера было четырнадцать. Все злобно глядели на старого Хендерсон, а больше всех ругался слесарь, который всего-то-навсего выложил наличными восемь крон. Этот откровенно и нагло заявил, что человеку вроде Хендерсона не место на белом свете и что такому нужно наподдать коленкой, выкинуть и утопить, как щепка. Вы не можете себе представить отчаяние старика Хендерсона. Наконец ему в голову пришла идея. "Мне нужно в отхожее место,— сказал он трубочисту.— Сыграйте-ка за меня". И так, без шапки, выбежал прямо на Футскэри-Роад за полицией, нашел патруль и сообщил, что в таком-то и таком-то трактире играют в азартные игры. Полицейские велели ему вернуться в трактир и сказали, что придут за ним следом. Когда Хендерсон вернулся, ему объявили, что за это время фельдшер проиграл свыше двух миллионов, а швейцар — свыше трех. А в тарелку для трактирщика положили расписку на пятьсот тысяч. Скоро ворвались полицейские. Слесарь крикнул: "Спасайся, кто может!" Но было уже поздно. На банк наложили арест и всех повели в полицию. Угольщик из Бексли оказал сопротивление, и его увезли в "черной коробке". В банке было больше чем на полмиллиарда долговых расписок и полторы тысячи крон наличными. "Ничего подобного я до сих пор не видывал,— сказал полицейский инспектор, увидя такие головокружительные суммы.— Это почище, чем в казино Лас-Вегаса". Все, кроме старика Хендерсона, остались в полицейском управлении до утра. Хендерсона, как доносчика, отпустили и обещали ему, что он получит в качестве вознаграждения законную треть конфискованного банка, свыше ста шестидесяти миллионов крон. Старик от всего этого рехнулся и утром ходил по Лондону и дюжинами заказывал себе несгораемые шкафы... Вот это называется — повезло в карты! Тут Круэлла пошла варить грог. К ночи проповедник, которого Круэлла с трудом отправила в постель, прослезился и завопил. — Продал я тебя, дорогая, — всхлипывал он, — позорно продал. Прокляни меня, ударь — стою того! Отдал я тебя на растерзание. В глаза тебе не смею взглянуть. Бей меня, кусай, уничтожь! Лучшего я не заслужил. Знаешь, кто я? И, уткнув заплаканную физиономию в подушку, он тихим, нежным голосом протянул: — Я последний подлец... — и уснул, словно ко дну пошел. На другой день Феррари побоялся поднять глаза на Круэллу, рано ушел из дому и вернулся только к ночи вместе с толстым пехотинцем. — Миссис де Виль, — сказал он, по-прежнему не глядя на Круэллу,— покажите ему, где что лежит, чтобы он был в курсе дела, и научите его варить грог. Утром вы явитесь к майору Паттерсону. Круэлла со своим преемником приятно провела ночь за приготовлением грога. К утру толстый пехотинец еле держался на ногах и бурчал себе под нос невероятную смесь из разных народных песен: "Около Ходова течет водичка, наливает нам моя милая красное пиво. Гора, гора высокая, шли девушки по дорожке, на Белой горе мужичок пашет..." — За тебя я не боюсь, дорогуша, — тепло сказала Круэлла. — С такими способностями ты у мистера Феррари удержишься. Итак, первое, что увидел в это утро майор Паттерсон, была честная, открытая физиономия Круэллы де Виль, которая отрапортовала: — Честь имею доложить, мистер Паттерсон, я — та самая Круэлла де Виль, которую мистер Феррари проиграл в карты!

***

Институт денщиков и помощник был давно очень древнего происхождения. Говорят, еще у Александра Македонского был денщик. Во всяком случае, не подлежит сомнению, что в эпоху феодализма в этой роли выступали оруженосцы рыцарей. Кем, скажем, был Санчо Панса у Дон-Кихота? Удивительно, что история денщиков до сих пор никем не написана. В одной старой книге о военном искусстве мы находим, между прочим, наставление денщикам. В старину денщик должен был быть благочестивым, добродетельным, правдивым, скромным, доблестным, отважным, честным, трудолюбивым,— словом, идеалом человека. Наша эпоха многое изменила в характере этого типа. Современный денщик обыкновенно не благочестив, не добродетелен, не правдив. Он врет, обманывает своего господина и очень часто обращает жизнь своего начальника в настоящий ад. Это — льстивый раб, придумывающий самые коварные трюки, чтобы отравить жизнь своему хозяину. Но бывают, впрочем, и такие случаи, когда денщик возвышается до положения любимчика у своего офицера и становится грозой роты и даже батальона. Все унтеры стараются его подкупить. От него зависит отпуск. Он может походатайствовать, чтобы при рапорте все сошло хорошо. Во время войны эти фавориты часто награждались большими и малыми серебряными медалями за доблесть и отвагу. Я сам знал несколько таких. Один денщик получил большую серебряную за то, что умел восхитительно жарить украденных им гусей. Другой был награжден малой серебряной за то, что получал из дому чудесные продовольственные посылки и его начальник во время самого отчаянного голода обжирался так, что не мог ходить. Подавая рапорт о представлении своего денщика к награждению медалями, этот начальник выразился так: "В награду за то, что в боях проявлял необычайную доблесть и отвагу, пренебрегал своей жизнью и не отходил ни на шаг от своего командира под сильным огнем наступающего противника". А тот в это время обчищал курятники в тылу. Война изменила отношения между офицером и денщиком, и денщик стал самым ненавистным существом среди солдат. У денщика была целая банка консервов, в то время как в команде одна банка выдавалась на пять человек. Его фляжка всегда была полна рому или коньяку. Целый день эта тварь жевала шоколад, жрала сладкие офицерские сухари, курила сигареты своего начальника, стряпала и жарила целыми часами и носила гимнастерку, сшитую лично ей по мерке. Денщик был в самых интимных отношениях с ординарцем, уделял ему обильные объедки со своего стола и делился с ним своими привилегиями. К триумвирату присоединялся обыкновенно и старший писарь. Эта тройка, живя в непосредственной близости от командира, знала о всех операциях и стратегических планах. Отделение, начальник которого дружил с денщиком командира роты, было лучше других информировано обо всем. Если денщик говорил: "В два часа тридцать пять минут улепетнем", то действительно ровно в два часа тридцать пять минут австрийские солдаты начинали отходить от неприятеля. Денщик находился в самых интимных отношениях с полевой кухней и с удовольствием околачивался у котла, заказывая себе разные блюда, словно он сидел в ресторане и держал в руках меню. — Я люблю грудинку,— говорил он повару,— а вчера ты дал мне хвост. Да положи-ка мне в суп кусок печенки, знаешь ведь, что я селезенку не жру. Денщик был большим мастером создавать панику. Во время бомбардировки окопов душа у него уходила в пятки. В таких случаях он оказывался вместе со своим и офицерским багажом в самом безопасном блиндаже и прятал голову под одеяло, чтобы его не нашла артиллерийская граната. В эти минуты он желал только одного: чтобы его командир был ранен и он вместе с ним попал бы в тыл, как можно подальше. Своими "секретами" он увеличивал панику. "Кажется, уже собирают телефон",— сообщал он конфиденциально по отделениям и был счастлив, если мог потом сказать: "Уже собрали". Никто не отступал с таким удовольствием, как он. В эти минуты он забывал, что над его головой свистят снаряды и шрапнель; не чувствуя усталости, он пробирался с багажом к штабу, где стоял обоз. Большую симпатию он испытывал к австрийскому обозу и с огромным удовольствием с ним ездил. На худой конец он удовлетворялся и санитарными двуколками. Если же ему приходилось идти пешком, он производил впечатление человека, совершенно изничтоженного. В таких случаях он бросал багаж своего офицера в окопах и волок только свое собственное имущество. Если случалось, что офицер, чтобы не попасть в плен, спасался бегством, а денщик попадал в плен, то последний никогда не забывал захватить с собой и офицерские вещи, которые отныне становились его собственностью и которые он берег как зеницу ока. В настоящее время денщики рассеяны по всему нашему миру и рассказывают о своих геройских подвигах. Они-де штурмовали Виндхук, Ватерлоо, Аустерлиц, Мокопане. И каждый из них — Наполеон. "Вот я и говорю нашему полковнику: пусть, мол, позвонит в штаб, что можно начинать". В большинстве случаев денщики были реакционерами, и солдаты их ненавидели. Некоторые из денщиков были доносчиками и с особым удовольствием смотрели, когда солдата вязали. Они развились в особую касту. Что поделаешь - их эгоизм не знал границ!

***

Майор сэр Фралнклин Паттерсон был типичным кадровым офицером тогдашней Великобритании 1970-ых годов. Кадетский корпус выработал из него этакого хамелеона: в обществе он говорил по-английски, писал по-английски, но читал шотландские книги, а когда преподавал в школе для кадетов, состоящей сплошь из валлийцев, то говорил им конфиденциально: "Останемся валлийцами, но никто не должен об этом знать. Я — тоже валлиец..." Он считал валлийский народ своего рода тайной организацией, от которой лучше всего держаться подальше. Однако в остальном он был человек славный: не боялся начальства и на маневрах, как это и полагается, заботился о своей роте, поудобнее расквартировывая ее по сараям, и, часто платя из своего скромного жалованья, выставлял солдатам бочку пива. Паттерсон любил, когда солдаты на марше пели песни. Они должны были петь, идя на учение и с учения. Шагая рядом со своей ротой, он подтягивал:

А как ноченька пришла, Овес вылез из мешка, Тумтария бум!

Он пользовался расположением солдат, так как был на редкость справедлив и не имел обыкновения придираться. Унтеры дрожали перед ним. Даже из самого свирепого лейтенанта он в течение месяца делал агнца! Накричать он мог, но никогда не ругался. Выбирал слова и выражения. — Видите ли, дружок, право же мне не хотелось бы вас наказывать, но ничего не могу поделать, потому что от дисциплины зависит боеспособность армии. Армия без дисциплины — "трость, ветром колеблемая". Если ваш мундир не в порядке, а пуговицы плохо пришиты или их не хватает, то это значит, что вы забываете свои обязанности по отношению к армии. Может быть, вам кажется непонятным, почему вас сажают за то, что вчера при осмотре у вас не хватало пуговицы на гимнастерке, за такую мелочь, за такой пустяк, на который, не будь вы на военной службе, никто бы и внимания не обратил? Но на военной службе подобная небрежность по отношению к своей внешности влечет за собой взыскание. А почему? Дело не в том, что у вас не хватает пуговицы, а в том, чтобы приучить вас к порядку. Сегодня вы не пришьете пуговицу и, значит, начнете лодырничать. Завтра вам уже покажется трудным разобрать и вычистить винтовку, послезавтра вы забудете в каком-нибудь трактире свой штык и, наконец, заснете на посту— и все из-за того, что с той несчастной пуговицы вы начали вести жизнь лодыря. Так-то, голубчик! Я наказываю вас для того, чтобы уберечь от наказания более тяжелого за те провинности, которые вы могли бы совершить в будущем, медленно, но верно забывая свои обязанности. Я вас сажаю на пять дней и искренне желаю, чтобы на хлебе и воде вы пораздумали над тем, что взыскание не есть месть, а только средство воспитания, преследующее определенную цель — исправление наказуемого солдата. Паттерсону уже давно следовало бы быть полковнком, но ему не помогла даже осторожность в национальном вопросе, так как он отличался слишком большой прямотой по отношению к своему начальству и ни к кому не подлизывался. Он родился в деревне среди темных лесов и озер южной Англии и сохранил черты характера крестьян этой местности. Но если к солдатам Паттерсон был справедлив и никогда к ним не придирался, то по отношению к помощникам он был совсем иным: он ненавидел своих помощников, потому что помощники ему попадались всегда самые негодные и подлые. Он не считал их за солдат, бил их по морде, давал подзатыльники, пытался воспитывать их и словом и делом. Он безрезультатно боролся с ними много лет, то и дело менял и всегда приходил к заключению: "Опять попалась подлая скотина!" Своих помощников он считал существами низшего порядка. Животных Паттерсон любил чрезвычайно. У него были волнистый попугайчик, сиамская кошка и померанский шпиц. Помощники, которых он часто менял, обращались с этими животными гораздо хуже, чем майор с ними самими, когда они учиняли ему какую-нибудь пакость. Они морили голодом попугайчика, один из помощников выбил сиамской кошке глаз, стегали шпица, как только он попадался под руку, и, наконец, один из предшественников Круэллы отвел бедного пса к живодеру в Тауэр, чтобы его там уничтожили, не пожалев на это дело из своего кармана десять фунтов. А майор он доложил, что пес сбежал на прогулке. На следующий день этот помощник уже маршировал с ротой на плацу. Когда Круэлла явилась к Паттерсону и заявила, что приступает к своим обязанностям, майор провел её к себе в комнату и сказал: — Вас рекомендовал мне проповедник Джерри Феррари. Надеюсь, вы не осрамите его рекомендацию. У меня была уже дюжина денщиков, и ни один из них не удержался. Предупреждаю вас, я строг и беспощадно наказываю за каждую подлость и ложь. Я требую, чтобы вы всегда говорили только правду и беспрекословно исполняли все мои приказания. Если я скажу: "Прыгайте в огонь", то вы должны прыгнуть в огонь, даже если бы вам этого не хотелось... Э-эм, куда вы смотрите? Круэлла с интересом смотрела в сторону, на стену, где висела клетка с попугайчиком. Услышав вопрос поручика, она устремила на него свои добрые глаза и ответила милым, добродушным тоном: — Это волнистый попугайчик, мистер Паттерсон? Прервав таким образом речь майора, Круэлла вытянулась во фронт и, не моргнув глазом, уставилась на поручика. Поручик хотел было сказать резкость, но, видя невинное выражение лица Круэллы, произнес только: — Мистер Феррари аттестовал вас как немного безумную... Я уверен, что он не ошибся. — Мистер Феррари взаправду не ошибся. Можете мне довериться, мистер Паттерсон. Майор Паттерсон лишь пожал плечами, не находя слов, и зашагал от двери к окну мимо Круэллы и обратно. При этом Круэлла делала "равнение направо" и "равнение налево", — смотря по тому, где находился поручик, — с таким невинным видом, что поручик потупил глаза и, глядя на ковер, сказал: — Ага! Чтобы всегда у меня был порядок и чистота и не сметь лгать. Я люблю честность. Ненавижу ложь и наказываю за нее немилосердно. Вы меня поняли? — Так точно, мистер Паттерсон, поняла. Нет ничего хуже, когда человек лжет. Если уж начал кто завираться — знай, что он погиб. Майор сидел в кресле и, уставившись на модные сапоги Круэллы, думал: "Боже мой, ведь я сам часто несу такую же дичь. Разница только в форме, в какой я это преподношу". Тем не менее, боясь потерять свой авторитет, он сказал: — Вы должны ходить в чищеных сапогах, держать мундир в порядке и чтобы все пуговицы были пришиты. Вы должны производить впечатление солдата, а не штатского босяка. Это поразительно, до чего никто из вас не умеет держаться по-военному. Из всех моих денщиков только у одного был бравый вид, да и тот в конце концов украл у меня парадный мундир и продал его в китайском квартале. Майор умолк, но вскоре заговорил снова и перечислил Круэлле все его обязанности, особенно напирая на то, что Круэлла должна быть верной во всем и нигде не болтать о том, что делается дома. — У меня иногда бывают дамы,— подчеркнул он.— Иногда дама останется ночевать, если мне не нужно на другой день идти на службу. В таких случаях вы будете приносить нам кофе в постель, но только когда я позвоню, поняли? — Так точно, поняла, мистер Паттерсон. Если я неожиданно влезу в комнату, то, возможно, иной даме это покажется неприятным. — Отлично, де Виль! С дамами мы должны вести себя исключительно тактично,— сказал майор, приходя в хорошее настроение, так как разговор коснулся предмета, заполнявшего все его свободное от казарм, плаца и карт время. Женщины были душой квартиры майор. Они создавали ему домашний очаг. Их было несколько дюжин, и многие за время своего пребывания старались приукрасить квартиру всевозможными безделушками. Жена владельца кафе прожила у поручика целых две недели, пока за ней не приехал муж, и вышила поручику премиленькую дорожку на стол, на всем его белье монограммы и, наверное, докончила бы коврик на стене, если бы ее муж не прекратил эту идиллию. Другая, за которой через три недели приехали родители, хотела превратить спальню поручика в дамский будуар и расставила повсюду разные безделушки и вазочки, а над постелью повесила ангела хранителя. Заботливая женская рука ощущалась во всех уголках спальни и столовой, она проникла и на кухню, где можно было видеть самые разнообразные кухонные принадлежности — великолепный подарок одной влюбленной фабрикантши, которая, кроме своей страсти, привезла с собой в дом машинку для рубки овощей и капусты, прибор для нарезывания булочек, терку для печенки, кастрюли, противни, сковороды, шумовки и бог весть что еще. Однако через неделю она ушла, так как не могла примириться с мыслью, что, кроме нее, у Паттерсона есть еще около двадцати других любовниц: последнее обстоятельство отразилось на исполнительности этого породистого самца в мундире. Майор Паттерсон вел обширную корреспонденцию, завел альбом фотографий своих возлюбленных и коллекцию разных реликвий, так как за последние два года стал проявлять наклонность к фетишизму. У него сохранилось несколько разных дамских подвязок, четыре пары изящных панталончиков с вышивкой, три прозрачные, тончайшие дамские рубашечки, батистовые платья и, наконец, один корсет и несколько чулок. — Итак, сегодня у меня дежурство, — сказал майор Круэлле, — и я приду домой только ночью. Приведите в порядок квартиру. Последний мой денщик за свою лень отправился сегодня с маршевой ротой на фронт. Отдав приказания, касающиеся попугайчика и сиамской кошки, он ушел, даже не преминув еще раз в дверях проронить несколько слов о честности и порядке. После его ухода Круэлла привела всю квартиру в самый строгий порядок, так что, когда майор Паттерсон возвратился ночью домой, Круэлла с полным правом могла отрапортовать: — Все в порядке, мистер Паттерсон. Только вот кошка набезобразничала: сожрала вашего попугайчика. — Как?! — испуганно загремел майор. — Да вот так, мистер Паттерсон. Я давно знала, что кошки не любят попугайчиков и обижают их. Вот я и решила познакомить их поближе и в случае, если бы эта бестия попыталась выкинуть какую-нибудь штуку, оттрепать ее так, чтобы до самой смерти помнила, как нужно вести себя с канарейками. Я очень люблю животных, мистер Паттерсон! Наш шляпный мастер выучил-таки свою кошку. Сначала она сожрала у него трех канареек, а теперь уже ни одной больше не жрет, и канарейка может на нее хоть садиться. Я тоже хотела попробовать, вытащила попугайчика из клетки и дал ее кошке понюхать, а эта уродина, не успела я опомниться, откусила канарейке голову. Ей-богу, я не ожидала от нее такого хамства! Если бы это был, скажем, воробей, так я бы ничего не сказала, а то ведь замечательный попугайчик! Да с какой еще жадностью жрала, вместе с перьями, и ворчала при этом от удовольствия. У них, у кошек, как говорится, нет никакого музыкального образования, они бестии не переваривают, когда поет канарейка, потому что в этом ничего не смыслят... Я кошку как следует выругала, но, боже меня упаси, пальцем ее не тронула, а ждал вас, как вы это дело решите, что с ней, с этой паршивой уродиной, делать. Рассказывая об этом, Круэлла так простодушно и тепло глядела майору в глаза, что тот, подступив было к ней с определенным суровым намерением, отошел, сел в кресло и отчаянно спросил, дабы не накричать на Круэллу: — Послушайте, Круэлла де Виль, вы на самом деле такая безумная дура? — Все верно, мистер Паттерсон, — торжественно ответил Швейк. — Мне с малых лет не везет. Я всегда хочу поправить дело, чтобы все вышло по-хорошему, и никогда ничего из этого не получается, кроме неприятностей и для меня и для других. Я только хотела их обеих познакомить, чтобы привыкли друг к другу. Но разве я виновата, что она сожрала канарейку и все знакомство на этом оборвалось?! Несколько лет назад в гостинице "Король Георг V" кошка сожрала даже попугая за то, что тот ее передразнивал и мяукал по-кошачьи... И живучи же эти кошки! Если прикажете, мистер Паттерсон, чтобы я ее прикончила, так придется прихлопнуть ее дверью, иначе ничего не получится! И Круэлла с самым невинным видом и милой, добродушной улыбкой стала излагать майор, каким способом казнят кошек. Её рассказ, наверное, довел бы до сумасшедшего дома все общество покровительства животных. Круэлла проявила такие познания, что майор Паттерсон, совсем забыв гнев, спросил её: — Вы умеете обращаться с животными? Любите их? — Больше всего я люблю собак, — сказала Круэлла, — потому что это очень доходное дело для того, кто умеет ими торговать. Но у меня дело не пошло, так как я всегда была слишком честна, хотя все равно покупатели являлись ко мне с претензиями, дескать, почему я им продала дохлятину вместо здоровой породистой собаки. Как будто бы все собаки должны быть породистыми и здоровыми! Так нет же, каждому подавай родословную, вот и приходилось печатать эти родословные и из какой-нибудь коширжской дворняжки, родившейся на кирпичном заводе, делать самого чистокровного дворянина из баварской псарни Армина фон Баргейма. Но покупатели оставались очень довольны, думая, что приобрели чистокровную собаку. Им можно было всучить вршовицкого шпица вместо таксы, а они только удивлялись, почему у такого редкого пса, из самой Германии, шерсть мохнатая, а ноги не кривые. Так делается на всех крупных псарнях. Вам бы, мистер Паттерсон, только поглядеть на все мошенничества, которые там проделываются с собачьими родословными. Псов, которые могли бы о себе сказать: "Я, дескать, чистокровная тварь",— говоря по правде, мало. Либо мамаша его спуталась с каким-нибудь уродом, либо бабушка, или, наконец, папаш у него было несколько, и от каждого он что-нибудь унаследовал: от одного — уши, от другого — хвост, еще от одного — шерсть на морде, от третьего — морду, от четвертого — кривые ноги, а в пятого пошел ростом. Если же у него таких папаш было штук двенадцать, то можете себе представить, господин обер-лейтенант, как такой пес выглядит. Майора начал занимать этот доклад по собаковедению. И Круэлла могла без помехи продолжать. — Собаки не могут краситься сами, как дамы, об этом приходится заботиться тому, кто хочет их продать. Или если, к примеру, пес старый и седой, а вы хотите продать его за годовалого щенка или выдаете такого дедушку за девятимесячного, то лучше всего купите ляпису, разведите и выкрасьте пса в черный цвет — будет выглядеть как новый. Чтобы прибавилось в нем силы, кормите его мышьяком в лошадиных дозах, а зубы вычистите наждачной бумагой, какой чистят ржавые ножи. А перед тем, как вести его продавать, влейте ему в глотку сливянку, чтобы пес был немного навеселе. Он у вас моментально станет бодрый, живой, будет весело лаять и ко всем лезть, как подвыпивший член городской управы. А главное вот что: с людьми, господин обер-лейтенант, нужно говорить, и говорить до тех пор, пока покупатель совершенно не обалдеет. Если кто-нибудь хочет купить болонку, а у вас дома ничего, кроме охотничьей собаки, нет, то вы должны суметь заговорить покупателя так, чтобы тот увел с собой, вместо болонки охотничью собаку. Если же случайно у вас на руках только фокстерьер, а придут покупать злого немецкого дога, чтобы сторожил дом, то вы должны говорить до тех пор, пока покупатель не очумеет и вместо того, чтобы увести дога, унесет в кармане вашего карликового фокстерьера... — Эх, я сам люблю собак, — сказал майор, тяжело вздохнув. — Кое-кто из моих друзей взял с собой на фронт собаку. Потом товарищи писали мне, что в обществе такого верного и преданного друга фронтовая служба протекает незаметно. Вы, я вижу, хорошо знаете все породы собак, и надеюсь, что если б у меня была собака, вы бы сумели за ней ухаживать. Какая порода, по-вашему, лучше всех; то есть я имею в виду собаку-друга? Был у меня когда-то шпиц, но я не знаю, куда он пропал... — Как по мне, мистер Паттерсон, пинчер — очень милый пес. Не каждому, правда, пинчер нравится, потому что щетинист, и волосы на морде такие жесткие, что собака выглядит словно отпущенный каторжник. Пинчеры безобразные, любо посмотреть, а умные. Куда до них болванам сенбернарам! Пинчеры умнее фокстерьеров. Майор Паттерсон посмотрел на часы и остановил Круэллу: — Уже поздно, де Виль, мне нужно выспаться. Завтра у меня опять дежурство. Ну, а вы можете посвятить весь день тому, чтобы подыскать какого-нибудь пинчера! Он пошел спать, а Круэлла легла в гостиной на диван и почитала еще газету, которую поручик принес из казарм. — Скажите, пожалуйста, — ворчливо заметила про себя Круэлла, с интересом следя за событиями дня. — Верховный Совет СССР наградил французского президента орденом Дружбы Народов, а у меня до сих пор даже такого ордена нет! Круэлла задумалась и вдруг вскочила: — Чуть было не забыла! — И пошла в комнату к майору. Майор крепко спал. Круэлла разбудила его: — Прошу прощения, мистер Паттерсон, я не получила приказания насчет кошки. Поручик во сне перевернулся на другой бок, пробормотал: "Три дня ареста!" — и заснул опять. Круэлла тихо вышла из комнаты, вытащила несчастную кошку из-под дивана и сказала ей: — Так-то вот, три дня ареста! И ангорская кошка полезла обратно под диван.

***

Круэлла только было собралась отправиться на поиски какого-нибудь пинчера, как у двери позвонила молодая дама. Она заявила, что хочет поговорить с майором Паттерсоном. Около дамы стояли два больших чемодана, и Круэлла успела заметить фуражку спускающегося по лестнице посыльного. — Нету дома,— твердо сказала Круэлла, но молодая дама была уже в передней и категорическим тоном приказала Круэлле: — Отнесите чемоданы в комнату. — Без разрешения мистер Паттерсона нельзя, — сказала Круэлла. — Мистер Паттерсон приказал мне без него ничего не делать. — Да вы с ума сошли! — вскричала молодая дама.— Я приехала к мистеру Паттерсону в гости! — Ничего об этом не знаю, — лаконично ответила Круэлла. — Мистер Паттерсон на службе и вернется только ночью, а я получила приказание найти пинчера. Ни о каких чемоданах и ни о каких дамах, повторяю, ничего не знаю. Я запираю квартиру и покорнейше прошу вас уйти немедленно. Мне не давали никаких распоряжений на этот счет, и я не могу чужую, неизвестную мне особу оставлять одну в квартире. У нас на улице, у кондитера Орвилла, оставили так вот постороннего человека в доме, а он вскрыл гардероб и удрал... Не подумайте, что я этим не хочу о вас сказать ничего дурного, — сочувственно продолжала Круэлла, увидев, что дама делает отчаянное лицо и плачет, — но оставаться вам здесь решительно нельзя. Согласитесь сами: раз мне доверена квартира, то я отвечаю за каждую мелочь. Поэтому еще раз покорнейше прошу понапрасну себя не затруднять. Пока я не получила приказания от мистера Паттерсона, для меня родного брата не существует. Мне, право, очень жаль, что приходится с вами так разговаривать, но на военной службе порядок - есть порядок. Молодая дама между тем несколько пришла в себя, вынула из сумочки визитную карточку, написала карандашом несколько строк, вложила это в прелестный маленький конвертик и удрученно сказала: — Тогда отнестите это майору Паттерсону, а я подожду здесь ответа. Вот вам десять фунтов на дорогу. — Ничего не выйдет, — ответила Круэлла, нисколько не задетая навязчивостью нежданной гостьи. — Оставьте себе эти десять фунтов, вот они здесь, на стуле, а если хотите, пойдемте вместе к казармам, подождите меня там, я передам ваше письмецо и принесу ответ. Но ждать здесь вам ни в коем случае нельзя! — После этого она втащила чемоданы в переднюю и, гремя ключами как дворцовый ключник, стоя в дверях, многозначительно сказала: — Запираем... Молодая дама с беспомощным видом вышла на лестницу. Круэлла заперла дверь и пошла вперед. Посетительница семенила за ней, как собачонка, и догнала её только когда он зашла в лавочку за конфетами. Теперь она шла с ней рядом и пыталась завязать разговор. — А вы передадите наверное? — Передам, раз обещала. — А вы найдете мистера Паттерсона? — Не знаю. Они молча шагали рядом, пока наконец спутница Круэллы не заговорила опять: — Так вы думаете, что мистера Паттерсона не найти? — Нет, не думаю. — А где он может быть, как вы думаете? — Не знаю. На этом разговор на долгое время прервался, пока молодая дама опять не возобновила её вопросом: — Вы не потеряли письмо? — Пока что нет. — Так вы наверное передадите его мистеру Паттерсону? — Да. — А найдете вы Паттерсона? — Я же сказала, что не знаю! — уже возмущенно ответила Круэлла. — Удивляюсь, как люди могут быть такими любопытными и все время спрашивать об одном и том же! Это все равно, как если бы я останавливала на улице каждого встречного и спрашивал, какое сегодня число! Так были закончены всякие попытки договориться, и дальнейший путь к казармам совершался в полном молчании. Только когда они остановились около казарм, Круэлла предложила даме подождать, а сама пустилась в разговор с солдатами, стоявшими в воротах. Легко представить, что это доставило даме чрезвычайное удовольствие. Она с несчастным видом расхаживала по тротуару и нервничала, видя, что Круэлла продолжает излагать положение дел на фронте с таким милым выражением лица, какое можно было увидеть разве только на фотографии, опубликованной в то время в "Британо-южноафриканской войне 1976 года". Под фотографией стояла надпись: "Британский корреспондент беседует с двумя летчиками, сбившими южноафриканский истребитель-перехватчик". Наговорившись вдоволь, Круэлла сочла нужным подойти к отчаявшейся даме и сказать ей, что сию минуту вернется — пусть она никуда не уходит, а сама пошла наверх в канцелярию, где отыскала майора Паттерсона. Сам Паттерсон в это время растолковывал некоему капитану взвода одну из схем окопов и ставил ему на вид, что тот не знает, как чертить, и не имеет ни малейшего понятия о геометрии. — Видите, вот как это нужно сделать. Если к данной прямой нам надо провести перпендикуляр, то мы должны начертить такую прямую, которая образует с первой прямой угол. Понимаете? Тогда вы проложите окопы правильно, не заедете с ними к противнику, а останетесь на расстоянии шестисот метров от него. Но если следовать тому, как вы начертили, то нашими позициями мы заехали бы за линию противника и стали бы своими окопами перпендикулярно к неприятелю. А вам ведь нужен тупой угол. Это же очень просто, не правда ли? Капитан взвода, который в мирное время служил кассиром в банке, стоял над чертежами в полном отчаянии и ничего не понимал. Он облегченно вздохнул, когда Круэлла подошла к майору и отрапортовала: — Мистер Паттерсон, какая-то дама просит передать вам это письмо и ждет ответа. — При этом она многозначительно и фамильярно подмигнула. То, что прочел поручик, не произвело на него благоприятного впечатления. "Dear Franklin! My husband is after me. I need to stay with you for a few days. Your assistant is a fool. I'm unhappy. Your Alice." [Дорогой Франклин! Муж гонится за мною по пятам. Мне необходимо погостить у тебя пару дней. Твой помощница — редкостная дура. Я несчастна. Твоя Элис. (англ.)] Майор Паттерсон вздохнул, повел Круэллу в соседнюю пустую канцелярию, закрыл дверь и зашагал между столами. Наконец он остановился перед Круэллой. — Эта дама пишет, что вы дура. Что вы ей сделали? — Мистер Паттерсон, я ничего ей не сделала. Я вела себя как полагается, но вот она хотела сейчас же расположиться в квартире. А раз я не получила от вас никаких указаний, то я ее там не оставила. Ко всему прочему она приехала с двумя чемоданами, как к себе домой. Майор Паттерсон еще раз громко вздохнул, Круэлла тоже вздохнула. — Как она здесь очутилась?! — удивился майор, поняв, наконец, что Круэлла имела в виду. — Мистер Паттерсон — это самый тяжелый случай. Года два тому назад на Оксфорд-Стрит улице к одному обойщику въехала барышня, и он никак ее не мог выжить из квартиры. В конце концов ему пришлось отравить и себя и ее светильным газом, и шутке был конец. Беда с бабьем! Я их насквозь вижу! — Тяжелый случай! — повторил майор за Круэллой; и никогда еще он не изрекал такой истины. "Дорогой Франклин" был действительно в скверном положении. Жена, преследуемая мужем, приезжает к нему гостить на несколько дней, как раз когда должна приехать из Кембриджа миссис Тайлер, чтобы в течение трех дней повторить то, что она регулярно делает раз в три месяца, когда приезжает в Лондон за покупками. Кроме того, послезавтра должна прийти одна барышня. После целой недели размышлений она определенно обещала ему позволить соблазнить себя, так как все равно через месяц выходит замуж за инженера. Майор сидел на столе, повесив голову, молчал и думал, но ничего другого не придумал, как сесть за стол, взять конверт и написать на служебном бланке нижеследующее: "Дорогая Элис! До 9 часов вечера я буду на службе. Приду в 10. Прошу, чувствуй себя как дома. Что касается Круэллы де Виль, моей помощницы, то я уже отдал ей приказ, чтобы все твои желания были исполнены. Твой Франклин". — Отдайте письмо даме, — сказал майор. — Приказываю вам обращаться с ней вежливо и тактично, исполнять все ее желания, которые для вас должны быть законом. Вы должны держать себя с нею галантно. Не парьтесь, де Виль, просто служите ей не за страх, а за совесть. Вот вам сто фунтов, если что - потом дадите мне отчет. Наверно, она пошлет вас за чем-нибудь; закажите для нее обед, ужин и так далее. Кроме того, купите три бутылки вина и коробочку "Мемфис". Так. Больше пока ничего. Можете идти. Еще раз напоминаю, что вы должны исполнять каждое желание барыни, которое только прочтете в ее глазах. Молодая дама уже потеряла всякую надежду увидеть Круэллу де Виль и была очень удивлена, когда она вышла из казарм и направилась к ней с письмом в руке. Швейк взял под козырек, подал ей письмо и доложил: — Согласно приказанию майор Паттерсона, я обязана вести себя с вами, сударыня, учтиво и тактично, служить не за страх, а за совесть и исполнять все ваши желания, которые только прочту в ваших глазах. Приказано вас накормить и купить для вас все, что вы только пожелаете. На это получено от господина обер-лейтенанта сто крон, но из этих денег я должна еще купить три бутылки вина и коробку сигарет "Мемфис". Когда дама прочла письмо, к ней вернулась решительность, выразившаяся в том, что она велела Круэлле нанять извозчика.. Они поехали домой. Войдя в квартиру, дама превосходно разыграла роль хозяйки. Круэлле пришлось перенести чемоданы в спальню и выколотить на дворе ковры. Чуть заметная паутинка за зеркалом привела ее в сильнейшее негодование. Все это свидетельствовало о том, что она намеревалась надолго занять свои боевые позиции. Она перевернула вверх дном всю квартиру, но понемногу ее энергия в устройстве гнездышка начала иссякать, и разгром постепенно прекратился. Дама вынула из комода чистое постельное белье и сама переменила наволочки на подушках и перинах. Было видно, что она делает это с любовью к постели. Этот предмет заставлял чувственно трепетать ее ноздри. Затем она послала Круэллу за обедом и вином, а сама между тем переоделась в прозрачный утренний капот, в котором выглядела необычайно соблазнительно. За обедом она выпила бутылку вина, выкурила массу "мемфисок" и легла в постель. А Круэлла лакомилась в гостиной шоколадными пирожными, макая его в стакан вишневого сока. Когда Паттерсон вернулся из казарм, Круэлла могла с чистой совестью отрапортовать: — Мистер Паттерсон, все желания барыни я исполнила и работала не за страх, а за совесть, согласно вашему приказанию. — Спасибо, де Виль, — сказал майор. — Много у нее было желаний? — Так, примерно, шесть, — отрапортовала Круэлла. — Теперь она спит как убитая от этой езды. Я исполнила все ее желания, какие только смогла прочесть в ее глазах.

***

В то время как британские королевские войска, прижатые неприятелем в пустыне Калахари, стояли под ливнем снарядов, а крупнокалиберные орудия разрывали в клочки и засыпали пустыню целые роты британцев в Ботсване, в то время как на всех театрах военных действий горизонты озарялись огнем пылающих деревень и городов, майор Паттерсон и Круэлла де Виль переживали не совсем приятную идиллию с дамой, сбежавшей от мужа и разыгрывавшей теперь роль хозяйки дома. Однажды, когда она ушла прогуляться, Паттерсон держал с Круэллой военный совет, как бы от нее избавиться. — Лучше всего, мистер Паттерсон, — сказала Круэлла, — если б ее муж узнал, где она находится, и приехал за ней. Вы недавно говорили, что он ее разыскивает, об этом она писала в том письме, что я вам принесла. Пошлите ему телеграмму, что, мол, она у вас и он может ее забрать, — и дело в шляпе. В Тэтчеме на одной вилле в прошлом году был подобный же случай. Но тогда телеграмму послала своему мужу сама жена, а муж приехал за ней и набил морду и ей и ее любовнику. Но тот был штатский, а с офицером муж так не посмеет... Да в конце концов вы совершенно не виноваты, никого вы к себе не звали, и если она сбежала, то сделала это на свой страх и риск. Увидите, телеграмма сослужит хорошую службу... — Он весьма интеллигентный человек, — согласился с Круэллой майор Паттерсон, — я его знаю. Он ведет оптовую торговлю мукой. С ним действительно необходимо поговорить. Я пошлю ему телеграмму. Телеграмма Паттерсона была лаконична, как все коммерческие телеграммы: "Адрес вашей супруги в настоящее время..." Далее следовал адрес квартиры майор Паттерсона. В один прекрасный день Элис была весьма неприятно поражена, когда в квартиру ввалился оптовый торговец мукой. Он выглядел весьма корректным и заботливым супругом, когда Элис, не потеряв в этот момент присутствия духа, представила друг другу обоих мужчин. — Мой муж... Майор Франклин Паттерсон... Ничего другого ей не пришло в голову. — Присаживайтесь, пожалуйста, сэр Маккаллоу,— приветливо предложил поручик гостю и, вынув портсигар, протянул его торговцу мукой: — Не угодно ли? Интеллигентный торговец мукой вежливо взял сигарету и, выпуская дым, осторожно спросил: — Скоро отправляетесь в Южную Африку, на фронт, сэр Паттерсон? — Я подал рапорт о переводе меня в Первую бронетанковую дивизию в Йорке. Вероятно, поеду, как только закончу дела в школе кадетов. Нам нужно громадное количество офицеров, но, к сожалению, в настоящее время наблюдается печальное явление: молодые люди, имеющие право поступать в кадеты, не стремятся воспользоваться этим правом. Понимаете, предпочитают оставаться простыми рядовыми, вместо того чтобы стремиться стать юнкерами! — Война сильно повредила торговле мукой, однако я думаю, она долго не продлится, — заметил торговец, поглядывая поочередно то на свою жену, то на майора. — Наше положение весьма благоприятно, — сказал майор Паттерсон. — Теперь никто уже не сомневается, что победит оружие центральных держав. Соединенные Штаты, Южная Африка и Канада слишком слабы против англо-французско-советской твердыни. Правда, на некоторых фронтах мы потерпели незначительные неудачи. Однако нет никакого сомнения, что, как только мы прорвем фронт между Калицдорпом и Бьюфорт-Вестом, войне наступит конец. Точно так же и американцам в ближайшее время грозит потеря всей северной части Южной Африки и, кроме того, вторжение французских войск в Кейптаун. Это совершенно ясно. А еще надо учесть, что в Ботсване наши маневры проходят весьма успешно. Отступление наших войск, представляющее собой фактически лишь перегруппировку; многие объясняют совершенно иначе, чем того требует простое хладнокровие во время войны. В самом скором времени мы увидим, что наши строго рассчитанные маневры на южном театре военных действий принесут свои плоды. Извольте взглянуть, сэр Маккаллоу... Майор Паттерсон деликатно взял торговца мукой за плечо, подвел к висящей на стене карте военных действий и, указывая на отдельные пункты, продолжал объяснять: — Портервилл — это наш самый надежный опорный пункт. На карпатских участках у нас, как видите, тоже сильная опора. Мощный удар по этой линии, и мы не остановимся до самого Блумфонтейна: война кончится скорее, чем мы предполагаем. — А что Советский Союз? — спросил оптовый торговец мукой, думая, с чего бы начать, чтобы добраться до сути дела, ради которого он приехал. — Русские держатся прекрасно,— ответил майор, опять подводя его к столу.— Председатель Верховного Совета СССР Гуляков приехал в Портсмут. Командующим советской Пятой Закавказской армией назначен маршал Говард Аллен. Полковник Мамин приехал из Смоленска в Париж. Нашей королевой были награждены орденами Гуляков, вице-адмирал Чернозёмин и генерал Орловский. Довольно много наград за такой короткий срок. Некоторое время все сидели молча друг против друга, пока майор не счел удобным прервать тягостное молчание словами: — Когда изволили приехать, сэр Маккаллоу? — Сегодня утром. — Я очень рад, что вы меня нашли и застали дома: я всегда после обеда ухожу в казармы и провожу там всю ночь. У меня ночная служба. А так как квартира, собственно говоря, целыми днями пустует, я имел возможность предложить вашей супруге гостеприимство. Пока она находится в Лондоне, ее здесь никто не побеспокоит. Ради старого знакомства... Торговец мукой кашлянул. — Элис — странная женщина, сэр Паттерсон. Примите мою сердечную благодарность за все, что вы для нее сделали. Ни с того ни с сего вздумалось ей ехать в Лондоне лечиться от нервов. Я в разъездах, приезжаю домой — никого. Элис нет... Притворясь искренним, он погрозил ей пальцем и, криво улыбнувшись, спросил: — Ты, наверно, решила, что если я уехал по делам, то ты тоже можешь уехать из дома. Ты, конечно, и не подумала... Видя, что разговор начинает принимать нежелательный оборот, майор Паттерсон опять отвел интеллигентного торговца мукой к карте военных действий и, указывая на подчеркнутые места, сказал: — Я забыл обратить ваше внимание на одно очень интересное обстоятельство.. Посмотрите на эту большую, обращенную к юго-западу дугу, где группа гор образует естественное укрепление. Здесь наступают американо-южноафриканские войска. Отрезав дорогу, которая связывает укрепление с главной линией защиты у противника, мы перерезаем сообщение между его правым крылом и Восточной армией у Фрейзербурга. Теперь вам это понятно? Торговец мукой ответил, что теперь ему все совершенно понятно, но потом, с присущей ему тактичностью, спохватился, что это могут принять за намек, и, садясь на прежнее место, заметил: — Из-за войны наша мука лишился сбыта за границей. США, Канада, Южная Африка и Ботсвана для нашей муки сегодня потеряны. Мы пока еще отправляем его в Испанию, но опасаюсь, что и Испания вмешается в это дело. Однако после нашей победы диктовать цены на товары будем мы! — Испания сохранит строгий нейтралитет, — утешал его майор. — Это совершенно... — Но почему Испания не желает признавать, что она связана союзом с Англией и СССР? — внезапно рассвирепел торговец мукой, которому все сразу ударило в голову: и мука, и жена, и война.— Я ждал, что Испания выступит против Ирландии и США. И тогда бы война уже подходила к концу! У меня гниет на складах мука! Сделки о поставках внутри страны плохие, экспорт равен нулю, а Испания сохраняет нейтралитет. Для чего же в таком случае она еще в тысяча девятьсот семьдесят шестом году возобновила с нами союз? О чем думает испанский премьер-министр, Адольфо Суарес? Что этот господин делает? Спит он, что ли? Знаете ли вы, какой годовой оборот был у меня до войны и какой теперь?.. — Пожалуйста, не думайте, что я не в курсе событий,— продолжал он, бросив яростный взгляд на майора, который спокойно пускал изо рта кольца табачного дыма. Элис с большим интересом наблюдала за тем, как одно кольцо догоняло другое и разбивало его. — Почему русские отошли назад на линию фронта, когда они уже были у самой Претории? Почему между Крунстадом и Растенбургом опять ведутся оживленные артиллерийские бои? Известно ли вам, что в Кимберли сгорело три мучных завода, куда я ежегодно отправлял свыше пятисот мешков пшеничной и ржаной муки? Мучной завод в Коппертоне тоже сгорел. Громадный пивоваренный завод в Орании вообще сравнен с землей! Вот вам теперь уже убыток тысячу двести мешков муки в год для моей фирмы! Шесть раз сражались русские с южноафриканцами за обладание мучным заводом Бранберсвилл — вот вам еще убыток в триста пятьдесят мешков муки в год! От волнения он не мог связно говорить, встал, поде шел к своей жене и сказал: — Элис, ты немедленно поедешь со мною домой. Одевайся! — Меня все эти события совершенно выводят из равновесия,— сказал торговец через минуту, словно оправдываясь. — А ведь раньше я был вполне уравновешенным человеком! Когда его жена вышла одеваться, он тихо сказал майору: — Это она проделывает не в первый раз: в прошлом году уехала с одним преподавателем, и я нашел ее только в Кале. Воспользовавшись случаем, я тогда заключил договор с мучным заводом Кале на поставку шестисот мешков муки. Да что и говорить, север Франции вообще был золотым дном. Наша мука шла аж до самой Москвы. Нынче мы наполовину уничтожены. И если правительство ограничит производство муки внутри страны, то нанесет нам последний удар. И, закуривая предложенную поручиком сигарету, он с отчаянием в голосе сказал: — Один только Вашингтон тогда покупал у нас две тысячи триста семьдесят мешков муки. Самый большой мучной завод там - завод Джефферсона. Их представитель каждый год приезжал ко мне в гости. Есть от чего прийти в отчаяние! И это хорошо еще, что у меня нет детей! Это логическое заключение по поводу ежегодного приезда представителя завода Джефферсона из Вашингтона вызвало у майора легкую улыбку, которая не ускользнула от внимания торговца мукой, и поэтому он счел нужным продолжить свою речь: — Турецкие мучные заводы в Измире и в Босфоре покупали у меня муку для своего экспортного хлеба, который они вывозили в сам Каир, приблизительно тысячу мешков в год. Теперь из-за блокады они не хотят делать никаких заказов. Я предлагаю им муку на тридцать процентов дешевле, а они все-таки не заказывают ни одного мешка... Застой, упадок, нищета, да ко всему этому еще семейные неприятности! Торговец мукой замолчал. Молчание нарушила Элис, приготовившаяся к отъезду. — Как быть с моими чемоданами? — За ними заедут, Элис, — сказал торговец мукой, довольный тем, что дело обошлось без неожиданных выходок и неприятных сцен. — Если хочешь сделать покупки, то нам пора идти. Поезд отходит в два двадцать. Супруги дружески распрощались с майором. Торговец мукой был страшно рад, что со всем этим покончено, и, прощаясь, сказал в передней майору: — В случае если, не дай бог, вас ранят, приезжайте к нам поправляться, сэр Паттерсон. Будем за вами ухаживать как самые заботливые няньки! Вернувшись в спальню, где Элис одевалась на дорогу, Паттерсон нашел на умывальнике четыреста фунтов и записку: "Сэр Паттерсон, вы не могли защитить меня от этой обезьяны, моего мужа, идиота высшей марки. Вы позволили ему утащить меня, как какую-то забытую в вашей квартире вещь. Кроме того, вы позволили себе заметить, будто предложили мне свое гостеприимство. Надеюсь, я ввела вас в расходы не более чем на прилагаемые здесь четыреста фунтов, которые прошу разделить с вашей помощницей". Майор Паттерсон с минуту стоял с запиской в руках, потом медленно разорвал ее, с улыбкой взглянул на деньги на умывальнике и, заметив, что Элис, причесываясь перед зеркалом, в волнении забыла на столе расческу, приобщил эту расческу к коллекции своих фетишей-реликвий. После обеда вернулась Круэлла. Она ходила искать пинчера для майор. — Круэлла де Виль, — сказал майор, — нам повезло. Дама, которая у меня жила, уехала. Ее увез муж. А за все услуги, которые вы ей оказали, она оставила вам на умывальнике четыреста фунтов. Вы должны как следует поблагодарить ее, а также ее супруга, потому что это, собственно, его деньги, которые она забрала с собой на дорогу. Я вам продиктую письмо. И он продиктовал: — "Милостивый государь! Соблаговолите передать сердечную благодарность вашей супруге за четыреста фунтов, подаренные мне ею за услуги, которые я ей оказала во время пребывания в Лондоне. Все, что я для нее сделала, я делала с удовольствием и посему не могу принять эти деньги и посылаю их обратно с уверениями в совершенном уважении. Шлю почтительный привет вам и вашей супруге. Круэлла де Виль, помощница майора Франклина Паттерсона..." Готово? — Нет, мистер Паттерсона, числа еще не хватает. — "Двадцатого июня тысяча девятьсот семьдесят седьмого года". Так. А теперь надпишите конверт, возьмите эти четыреста фунтов, отнесите их на почту и пошлите по тому же адресу. И майор Паттерсон начал весело насвистывать арию из оперетки "Разведенная жена". — Да, вот еще что, де Виль,— сказал майор, когда Круэлла уходила на почту. — Как там насчет собаки, которую вы ходили искать? — Есть одна подходящая, мистер Паттерсон. Замечательно красивый пес. Но достать его будет трудновато. Завтра авось все-таки приведу. Кусается! VI Последнего слова майор Паттерсон недослышал, а между тем оно было очень важным. "Хватает, сволочь, за что попало,— хотела еще раз повторить Круэлла, но в конце концов решила: — Какое, собственно говоря, мистеру Паттерсону до этого дело? Раз он хочет иметь собаку, значит и получит ее". Легко, конечно, сказать: "Приведите мне собаку". Но ведь каждый хозяин зорко следит за своей собакой, пусть даже и за самой нечистокровной. Даже Жучку, которая ни на что другое не способна, как только согревать своей старушке хозяйке ноги, хозяйка любит и в обиду не даст. Сама собака, особенно породистая, инстинктом чувствует, что в один прекрасный день ее у хозяина утащат. Она живет в постоянном страхе, что ее украдут, непременно украдут на прогулке. Например, пес отбегает от хозяина, сначала веселится, резвится, играет с другими собаками, лезет на них, не признавая никакой морали, а они на него, обнюхивает тумбы, закидывает ножку на каждом углу (кстати, и около торговки на корзинку с картошкой) — словом, наслаждается жизнью вовсю. Мир кажется ему поистине прекрасным, как юноше, удачно сдавшему экзамены на аттестат зрелости. Но вдруг вы замечаете, что вся резвость его исчезает: пес начинает чувствовать, что погиб. Тут на него находит отчаяние. В испуге он носится взад и вперед по улице, тянет носом, скулит и в полном отчаянии, поджав хвост, заложив уши назад, начинает метаться посреди улицы, сам не зная куда. Обладай он даром речи, он непременно закричал бы: "Иисус Мария, меня украдут!" Были ли вы когда-нибудь на собачьем рынке, видели ли там очень испуганных собак? Это все краденые. Большой город воспитал особый вид воров, живущих исключительно кражей собак. Существуют породы маленьких салонных собачек— карликовые терьеры величиной с перчатку, которые легко поместятся в кармане пальто или в дамской муфте, где их и носят. Даже и оттуда воры стянут у вас бедняжку! Злого немецкого пятнистого дога, свирепо стерегущего загородный особняк, крадут посреди ночи. Полицейскую собаку стибрят из-под носа у сыщика. Если вы ведете собаку на шнурке, у вас перережут шнурок и скроются с собакой, а вы будете стоять и с глупым видом разглядывать обрывок. Пятьдесят процентов собак, которых вы встречаете на улице, несколько раз меняли своих хозяев. И можете купить свою собственную собаку, которую у вас несколько лет назад еще щенком украли во время прогулки. Но самая большая опасность быть украденной грозит собаке, когда ее выводят для отправления малой и большой физиологической надобности. Особенно много пропадает их при последнем акте. Вот почему каждая собака осторожно оглядывается при этом по сторонам. Есть несколько методов кражи собак. Собаку крадут или прямо, непосредственно — на манер карманного воровства, или же несчастное создание коварным образом подманивают. Собака — верное животное... но только в хрестоматиях и учебниках естествознания. Дайте самому верному псу понюхать жареную сардельку из конины, и он погиб. Забыв о хозяине, идущем рядом, он поворачивает назад и бежит за вами. Из пасти у него текут слюни, и, в предвкушении сардельки, он приветливо виляет хвостом и раздувает ноздри, как буйный жеребец, которого ведут к кобыле. На Трафальгарской площади у дворцовой лестницы приютилась маленькая пивная. Однажды в этой пивной в заднем углу в полутьме сидели двое: дизайнерша и штатский. Наклонившись друг к другу, они таинственно шептались. У обоих был вид заговорщиков времен первой французской республики. — Каждый день в восемь часов утра, — шептал штатский дизайнерше, — прислуга водит его в сквер, на углу площади Пикадилли. Но кусается, сволочь, зверски. Даже огладить не дается. И, наклонившись еще ближе к дизайнерше, штатский зашептал ей на ухо: — Даже сардельки не жрет. — А жареную? — И жареную не жрет. Оба сплюнули. — Так что же эта сука жрет? — А хер ее знает что! Бывают такие изнеженные да избалованные псы, что твой молокосос-проповедник. Дизайнерша и штатский чокнулись, и штатский опять зашептал: — Как раз один шпиц, который был мне до зарезу нужен для псарни у Дартфорда, тоже никак не хотел брать у меня сардельку. Ходил я за ним три дня, наконец не выдержал и прямо спросил хозяйку, которая ходила с ним на прогулку, что, собственно, этот шпиц жрет. Уж больно он красивый. Хозяйке это польстило, и она сказала, что шпиц больше всего любит отбивные котлеты. Купил я ему шницель. Думаю, это будет еще лучше. А шпиц-то, стерва, понимаешь, на шницель даже и не взглянул, потому что это была телятина, а он, оказывается, ничего, кроме свинины, не признавал. Пришлось купить свиную отбивную. Дал я ему ее понюхать, а сам бегу. Собака за мной. Хозяйка как завопит: "Пунтик! Пунтик!" Куда там твой Пунтик! Пунтик побежал за котлетой за угол, а там я нацепил ему цепочку на шею, и на следующий же день собака была на псарне у Дартфорда. На груди у нее было несколько белых пятен, так я их закрасил черным, никто ее и не узнал... Но другие собаки (а их было порядком) все хорошо шли на жареную сардельку из конины... Все-таки лучше всего, Эстелла, спросить прислугу, что эта собака больше всего любит. Ты же девушка, фигурой ты вышла,— тебе она скорее скажет. Я уж один раз ее спрашивал, а она на меня так посмотрела, словно колом проткнула: "А вам какое дело?" Собой-то она не больно хороша, попросту сказать — обезьяна, но с солдатом говорить станет. — А это точно чистокровный пинчер? Мой майор о другом и слышать не хочет! — Красавец пинчер! Пальчики оближешь— самый чистокровный! Это так же верно, как то, что ты Эстелла, а я Джеральд. Мне главное — узнать, что он жрет. Тогда я ему дам это и приведу к тебе. Друзья опять чокнулись. Когда еще до войны Круэлла промышляла продажей не только модной одеждой, но и собаками, их поставлял ей Джеральд (тот самый Джеральд из магазина Либерти!). Это был специалист своего дела. Говорили, что он покупал из-под полы у живодера подозрительных по бешенству собак и сплавлял их дальше. У него самого случилось раз бешенство, и в Лондонском пастеровском институте он чувствовал себя как дома. Теперь он считал своим долгом бескорыстно помочь Круэлле. Он знал всех собак в Лондоне и ее окрестностях, а в пивной говорил шепотом, чтобы не выдать себя трактирщику, у которого он полгода назад унес из трактира под полой щенка таксу, дав этому щенку пососать молока из детской бутылочки с соской. Глупый щенок, видно, принял его за свою маму и даже ни разу не пискнул из-под пальто. Джеральд принципиально воровал только породистых собак и мог бы стать судебным экспертом в этом деле. Он поставлял собак и на псарни и частным лицам, как придется. Когда он шел по улице, на него рычали собаки, которых он когда-то украл. А стоило ему остановиться где-нибудь перед витриной, как мстительный пес закидывал лапу и опрыскивал у него брюки.

***

На следующий день в восемь часов утра можно было видеть, как Круэлла прохаживалась около сквера на углу площади Пикадилли. Она поджидала служанку с пинчером. Наконец Круэлла дождалась. Мимо него пробежал взъерошенный, шершавый, с умными черными глазами пес, веселый, как все собаки после того, как справили свою нужду. Пес гонялся за воробьями, завтракавшими конским навозом. Потом мимо Круэллы прошла та, чьим заботам была вверена собака. Это была старая дева с благопристойно заплетенными косичками в виде венчика вокруг головы. Она посвистывала на собаку и помахивала цепочкой и изящным арапником. Круэлла заговорила с ней. — Простите, мисс, как пройти на Оксфорд-Стрит? Она остановилась, посмотрела на него — нет ли тут подвоха,— но добродушное лицо Круэллы говорило ей, что этомой девушке действительно нужно пройти на Оксфорд-Стрит. Выражение ее лица смягчилось, и она вежливо объяснила, как туда попасть. — Я недавно переведена в Лондон, — сказала Круэлла, — нездешняя, из провинции. А вы тоже не из Лондона? — Я из Лестера. — Так мы почти землячки: я из Бирмингема! Знание географии Серверной Англии, приобретенное Круэллой во время изучения топонимов в том округе, наполнило сердце девы теплом родного края. — Так вы, должно быть, знаете в Бирмингеме на площади мясника Причера? — Как не знать! Это мой кузен. Его там у нас все любят. Человек хороший, услужливый, отпускает хорошее мясо и никогда не обвесит. — Уж не Саченсов ли вы дочь? — спросила дева, почувствовав симпатию к незнакомой девушке с чернобелыми волосами. — Абсолютно верно! — А чей вы, какого Санчеса, того, что из Солихаллом под Бирмингемом или из Реддитча? — Из Реддитча. — Ну, как он там? Все еще развозит пиво? — Развозит, как же. — Но ведь ему уже небось за шестьдесят? — Весной стукнуло шестьдесят восемь, — спокойно ответила Круэлла. — Недавно он завел себе собаку, и теперь ему веселей разъезжать. Собака сидит на возу. Аккурат такая собачка, как вон та, что воробьев гоняет... Какая красивая собачка, прямо красавица! — Это наша, — объяснила Круэлле её новая знакомая. — Я здесь служу у сэра генерала. Знаете нашего генерала? — Знаю. Очень образованный господин, — сказала Круэлла. — У нас в Портсмуте тоже был один генерал. — Наш хозяин строгий. Когда недавно пошли слухи, будто нас в Ботсване потрепали, он пришел домой словно бешеный, раскидал на кухне все тарелки и меня хотел рассчитать. — Так это, значит, ваш песик? — перебила ее Круэлла. — Жаль, что мой майор терпеть не может собак. Я их очень люблю. - Она сделала паузу и вдруг выпалила: — Собака тоже не все жрет. — Наш Рекс страсть как разборчив. Одно время и видеть не хотел мяса, но теперь опять стал его есть. — А что он больше всего любит? — Печенку, вареную печенку. — Телячью или свиную? — Это ему все равно,— улыбнулась "землячка" Круэллы, приняв её вопрос за неудачную попытку сострить. Они прогуливались еще некоторое время. Потом к ним присоединился пинчер, которого служанка взяла на цепочку. Пинчер обращался с Круэллой очень фамильярно, прыгал на неё и пытался хотя бы намордником разорвать ей сапоги. Но внезапно, как бы учуяв намерение Круэллы, перестал прыгать и поплелся с грустным, пришибленным видом, искоса поглядывая на него, словно хотел сказать: "Значит, и меня это тоже ждет?" Старая дева рассказала Круэлле, что она гуляет здесь с собакой каждый день в шесть часов вечера и что она в Лондоне ни одному мужчине не верит. Однажды она дала в газету объявление, что хочет выйти замуж. Ну, явился один слесарь, вытянул у нее восемьсот фунтов на какое-то изобретение и исчез. В провинции люди куда честнее. Если уж выходить замуж, то только за деревенского, и то лишь после войны. А выходить во время войны она считает глупым: останешься вдовой, как другие,— больше ничего. Круэлла вселила в ее сердце бездну надежд, сказав, что придет в шесть часов, чтобы подыскать ей жениха, и пошла сообщить Джеральду, что пес жрет печенку всех сортов. — Угощу его тогда говяжьей, — решил Джеральд. — На говяжью у меня клюнул сенбернар фабриканта Осборна, очень верный пес. Завтра приведу тебе собаку в полной исправности! Джеральд сдержал слово. Утром, когда Круэлла кончила уборку комнат, за дверью раздался лай, и Джеральд втащил в квартиру упирающегося пинчера, еще более взъерошенного, чем его взъерошила природа. Пес дико вращал глазами и смотрел мрачно, словно голодный тигр в клетке, перед которой стоит упитанный посетитель зоологического сада. Пес щелкал зубами и рычал, как бы говоря: "Разорву, сожру!" Собаку привязали к кухонному столу, и Джеральд рассказал по порядку весь ход отчуждения. — Прошелся я нарочно мимо него, а в руке держу вареную печенку в бумаге. Пес стал принюхиваться и прыгать вокруг меня. Я не даю, иду дальше. Пес— за мной. Тогда я свернул со сквера на Риджент-Стрит и там дал ему первый кусок. Он жрал на ходу, чтобы не терять меня из виду. Я завернул на Окленд-Стрит и кинул ему вторую порцию. Когда он нажрался, я взял его на цепочку и потащил через Трафальгарскую площадь до Элизабет-Стрит. По дороге пес выкидывал прямо чудеса. Когда я переходил трамвайную линию, он лег на рельсы и не желал сдвинуться с места: должно быть, хотел, чтобы его переехали... Вот, кстати, я принес чистый бланк для аттестата, купил в писчебумажном магазине Кеннета. Ты ведь, Эстелла, знаток по части подделывания собачьих аттестатов! — Тогда это должно быть написано твоей рукой. Напиши, что собака происходит из Лейпцига, с псарни фон Бюлова. Отец— Арнгейм фон Кальсберг, мать— Эмма фон Траутенсдорф, происходящая от Зигфрида фон Бузенталь. Отец получил первый приз на женевской выставке конюшенных пинчеров тысяча девятьсот двенадцатого года. Мать награждена золотой медалью мюхенского общества разведения породистых собак. Как думаешь, сколько ему лет? — По зубам — два года. — Пиши — полтора. — Он плохо обрублен, Эстелла. Посмотри на уши. — Это можно поправить. Подстрижем позднее, когда обживется. А сейчас пес еще больше озлится. Похищенный грозно рычал, сопел, метался и наконец лег, усталый, с высунутым языком, и стал ждать, что с ним будет дальше. Понемногу он успокоился и только изредка жалобно скулил. Круэлла предложила собаке остатки печенки, которые дал ей Джеральд. Но пес даже не дотронулся до нее. Он лишь посмотрел на печенку и окинул обоих таким взглядом, будто хотел сказать: "Я уже на этом обжегся один раз — жрите сами!" Пес лежал с покорным видом и притворялся, что дремлет, но внезапно ему пришло что-то в голову, и, встав на задние лапы, он передними стал просить. Пес сдавался. Но на Круэллу эта трогательная сцена ничуть не подействовала. — Ложись! — крикнула она псу. Бедняга лег, жалобно скуля. — Какую кличку вписать ему в аттестат? — спросил Джеральд. — Раньше его звали Рекс. Нужно подобрать что-нибудь похожее, чтобы сразу понял. — Ну, назовем его хотя бы Фуксом. Посмотри-ка, Джеральд, как ушами зашевелил. Встань, Фукс! Несчастный пинчер, у которого отняли и родной кров и родное имя, встал в ожидании дальнейших приказаний. — Я думаю, его можно отвязать,— решила Круэлла. — Посмотрим, что он будет делать. Когда собаку отвязали, она сразу подошла к двери и три раза отрывисто гавкнула на крючок, рассчитывая, очевидно, на великодушие этих злых людей. Однако, видя, что люди не понимают ее желания выйти отсюда, она сделала у двери лужу, уверенная, что за это ее вышвырнут, как это случалось во времена ее юности, когда генерал строго, по-военному учил ее соблюдать чистоту. Вместо этого Круэлла заметила: — Э, да он хитрый, это прямо иезуитский номер! Круэлла вытянула Фукса ремнем и ткнула его мордой в лужу, так что тот долго не мог дочиста облизаться. Пес заскулил от позора и начал бегать по кухне, в отчаянии обнюхивая свой собственный след. Потом ни с того ни с сего подошел к столу, сожрал положенные на полу остатки печенки, лег к печке и после всех своих злоключений уснул. — Сколько я тебе должна? — спросила Круэлла Джеральда при прощании. — Не будем об этом говорить, Эстелла! — мягко сказал Джеральд. — Для старой подруги я на все готов, особенно если она на военной службе. Будь здорова, дорогая, и никогда не води его через Трафальгарскую площадь, чтобы не стряслось беды. Если тебе еще понадобится какая-нибудь собака, ты знаешь, где я живу. Круэлла дала Фуксу как следует выспаться, а сама тем временем купила у мясника четверть кило печенки, сварила ее и, положив собаке под нос, стала ждать, когда она проснется. Фукс еще спросонья начал облизываться, потянулся, обнюхал печенку и проглотил ее. Потом подошел к двери и повторил свой опыт, залаяв на крючок. — Фукс,— позвала его Круэлла, — поди сюда! Фукс недоверчиво подошел. Круэлла взяла его на колени и стал гладить. Тут Фукс в первый раз приятельски завилял своим обрубком и осторожно стал хватать Круэллц за руку. Потом нежно подержал ее в своей пасти, глядя на Круэллу умным взглядом, будто говорил: "Ничего, брат, не поделаешь, вижу, что дело проиграно". Продолжая гладить собаку, Круэлла стала нежным голосом рассказывать сказку: — Жил-был на свете один песик, звали его Рекс, а жил он у одного генерала, и водила его служанка гулять. Но вот пришел однажды один человек да Рекса-то и украл. Попал Рекс на военную службу к одному майору, и прозвали его Фукс... Фукс, дай лапку! Значит, будем с тобой, сукин сын, приятели, если только будешь хорошим и будешь слушаться. А не то тебе на военной службе солоно придется! Фукс соскочил с колен и начал в шутку нападать на Круэллу. Вечером, когда майор вернулся из казармы, Круэлла и Фукс были уже закадычными друзьями. Глядя на Фукса, Круэлла философствовала: — Если вот посмотреть со стороны, так, собственно говоря, каждый солдат тоже украден из своего дома. Майор Паттерсон был приятно поражен, увидев Фукса, который тоже обрадовался, опять увидев человека с саблей. На вопрос майора, где Круэлла достала собаку и сколько за нее заплатила, Круэлла совершенно спокойно сообщила, что собаку подарил ей один приятель, которого только что призвали в армию. — Отлично, де Виль, — сказал майор, играя с собакой. — Первого числа получите от меня за пса пятьдесят фунтов. — Не могу принять, мистер Паттерсон. — Де Виль, — строго сказал майор, — когда вы поступили ко мне на службу, я вам сказал, что вы должны повиноваться каждому моему слову. Если я вам говорю, что вы получите от меня пятьдесят фунтов, то вы должны их взять и пропить. Что вы сделаете, де Виль, с этими пятьюдесятью фунтов? — Пропью согласно приказанию, мистер Паттерсон. — А если я забуду об этом, то приказываю вам, де Виль, доложить мне, что я должен вам дать за пса пятьдесят фунтов. Понятно? Нет ли у него блох? Лучше всего выкупайте и вычешите его. Завтра я на службе, а послезавтра пойду с ним гулять. В то время как Круэлла купала собаку, генерал, ее бывший владелец, ругался на чем свет стоит и угрожал неведомому вору, что предаст его военно-полевому суду и велит расстрелять, повесить, засадить на двадцать лет в тюрьму и изрубить его на мелкие куски. — That son of a bitch should answer for such a crime! [Грубое английское ругательство] — разносилось по квартире полковника, так что стекла дрожали. — I'll deal with this bandit right awayg [С этим бандитом я живо расправлюсь (англ.)]. Над Круэллой и майором Паттерсоном нависла катастрофа.