Сяо Ли и жизнь в цикле Смерти

Меня зовут Сяо Ли. Я мальчик, шесть лет. Недавно я упал с горки и… умер. Меня зовут Сяо Ли. Я мужчина, двадцать четыре года. И недавно я умер из-за предательства друга и зомби. Два сознания смешались между собой, — я вернулся во времени? попал в параллельную реальность? что произошло? — и в итоге получился я. Сяо Ли, шестилетний мальчик с навыками и знаниями двадцатичетырёхлетнего мужчины. У меня есть знания будущего, какая катастрофа произойдёт меньше чем через десять лет, а так же знания того, сколько я проживу и как умру. Как умрут мои друзья и близкие. — Сяо Ли, всё хорошо? Ты бледно выглядишь. Может, ещё дома посидишь? — Моя мама, красавица и знаменитая танцовщица СонгЛи. Я упрямо закачал головой. Мама, меньше чем через десять лет начнётся апокалипсис, мне нужно качаться! — Я хочу на площадку. — Ох, — Сонг Ли покачала головой, — и это мой первый сын, гордость! — В её голосе было и беспокойство, которое я не слыхал уже порядка девяти лет, и тревожность, которая заставляла меня чувствовать себя неуютно, и нежность, по которой я соскучился. Мама, твой сын вернулся с войны. Мама, я так тебя люблю!.. — Уже утро? — Раздался противно-знакомый голос. Это был отец. А я уже и забыл, что он жив. Как и мама, но… оставалось всего ничего. Скоро отец умрёт. Или моё имя не Сяо Ли!

***

Мне было десять лет, когда это случилось. Мои родители часто сорились, и это утро не было исключением. Моя мама — знаменитая танцовщица, а отец — кредитор. Я же был совсем обычным: я не мог танцем заворожить проходящего, как моя мама; и не мог запугивать людей, чтобы выбивать долги, как мой отец, — я был слишком мягкосердечным, добрым и наивным, — я не мог пройти мимо нуждающегося человека; и вывод всего это и был проект под названием «Сяо Ли». Мой отец часто был холодным и отстранённым; даже перед лицом смерти он не «дрейфил», действуя — равнодушно? — хладнокровно и оценивающе. Это не раз спасало Юн Ли жизнь, приводило в восхищение окружающих людей и когда-то помогло ему сойтись с моей мамой. На самом деле, почти сразу после свадьбы начались проблемы у женатой пары: мама была свободной пташкой, наполовину американкой, а бабушка, которую я никогда не видел, была то ли славянкой, то ли с Урала; папа же был приверженцем старомодных правил «мужчина в семье — хозяин», и всегда считал, что единственное место, где женщина должна быть непослушной и непредсказуемой — это в постели. Разумеется, это принесло свои — не сказать что хорошие, — плоды. Что отец, что мама — они были недовольны этим браком. И почти через полгода хотели развестись, если бы только… не я. Когда отец узнал о беременности, то почти сразу дал отказ о разводе. «Это мой ребёнок», — сказал он, — «Я не позволю ему расти сиротой». Надо сказать, отец мой был той ещё «большой шишкой». И он обладал достаточной властью, чтобы заставить мою мать молчать. Сонг Ли такой власти же не имела. Меня никто не посвящал в подробности, однако… я всегда видел, насколько несчастна моя мама. Проблема ли в том, что я был большим эмпатом, чем другие люди. Намного, намного больше. Я родился в стылую зиму, в тот момент, когда начал бушевать сильнейший ураган. Туман накрыл город, лёд замораживал всё на своём пути, а снег… а снег кружил над городом, жаждя проникнуть в каждую приоткрытую дверцу. Я родился недоношенным третьего декабря. И за это меня назвали Сяо. Красивая, но быстро сломившаяся под давлением мать; и строгий, но жалкий отец, — казалось, ему я недостаточно был «интересен», а матери просто… просто не давал подходить. Он считал мою легкомысленность, жалостливость, наивность и простодушность «исконно женским, пагубным воспитанием». Благородный джентльмен исчез после моего рождения. На его месте появился муж и отец, который подкреплял своё эго консерватизмом и деспотичным поведением в сторону жены и сына. Стоит сказать, меня почти… никто не бил. И за это я был счастлив. Благодарен? Лет так до десяти я пытался добиться его любви. А после… а после случилось «это». В то утро я как обычно ждал на школьной остановке автобус, сидел на скучных уроках, стараясь не заснуть, а после на переменах бегал по коридорам, играя в «салочки». Моё детство нельзя сказать что было другим, скорее просто — иным. Отец с самого детства говорил, что мне нельзя играть. Нельзя бегать, говорить громко, корчить лицо, высовывать язык… он не пытался даже дать мне детство. Лишь позже, когда наступила «новая эпоха», я стал считать его не более, чем донором спермы. Я любил свою мать. Но и от отца я жаждал признания. В тот день я самостоятельно вернулся домой, стараясь побывать на свободе как можно дольше. Мне редко когда удавалось побывать вне дома; так уж получилось, что надо мной «тряслись», так как родился я сильно недоношенным, а ещё очень слабым, — это просто удача, что я продержался так долго в «той» эпохе, — и поэтому я всегда шёл домой пешком, стараясь впитать в кожу этот запах свободы. Но когда я вернулся… это было страшно. Мои родители громко кричали друг на друга, и били посуду: отец впервые поднял на мать руку, и всё бил, и бил, и бил, и бил; а мама ударом ножа оцарапала его щетину на щеке, едва не попав в сам глаз. Я сам же сидел тихонько в уголку, не в силах ни пошевелиться, ни даже дёрнуться с места. Помню, тогда мне было страшно даже позвонить в полицию, не то что рассказать, выбежать на улицу, хоть кому-нибудь! Однако, я вмешался. Я — эмпат. Я почувствовал нечто дурное, некое дурное намеренье, и выбежал из угла, толкнув отца. Не сказать, что в те десять лет я был сильным, но заставить отойти на два шага я смог. Однако… это Юн Ли не понравилось. Очень не понравилось. В тот день он впервые на меня замахнулся. В тот день я упал спиной на пол, а после терпеливо сносил побои отца, пока он что-то говорил про неблагодарного «выродка». Сколько себя помню — он вечно был таким. Элегантным, притягательно-холодным со стороны, и полным тираном в семье. Но я так и не смог возненавидеть его… первые года три. А после это стало так же легко, как и дышать. Нет человека — нет проблемы. Нет проблемы — нет человека. Всё это так легко… на словах ли? Отец поднял на меня руку… и это было больно. Это не то, что так легко забывается. Я, казалось, даже забыл как дышать, пока внезапно удары не прекратились. Был лишь шлепок, а после что-то тёплое и мокрое упало на меня прямо в лицо. И ещё немного на кофту, которую я носил тогда. И когда я открыл глаза… картинка в голове моей до сих пор отпечатана, словно всегда там находилась. Моя мама перерезала горло моему отцу. Её глаза лихорадочно горели, на губах был звериный оскал ненасытного зверя, а руки едва заметно подрагивали, держа нож пальцами. Мама вновь и вновь наносила удары ножом по телу, пока её руки не перестали держать нож, выронив его на пол. Тот упал, издавая падающий звук. Падающий звук… забавно. — Трогать моего сына… моего малыша… мой ребёнок, мой Сяо-эр… Она всё бормотала это и бормотала, иногда хихикая. И я тогда был или глупым, или… или я не знаю. Я подошёл к маме и обнял её, словно не боялся, что она внезапно нападёт на меня. Она была в явном неадеквате. Она могла сделать многое, о чём и думать вряд ли смела, — и было глупым решением подходить к ней, и тем более обнимать. Но тогда я впервые задумался над словами моего окружения. «Это и есть та самая материнская любовь? То, что способна сделать мать, при виде боли своего ребёнка…» …И так мы прожили с трупом целую неделю. Только мы вдвоём: я и мать, мама и я. Мы проводили много времени вместе: вместе кушали, вместе играли, вместе красили друг друга, играли в прятки или салочки… то, что должны делать свои родители с детьми. И всё бы так дальше и оставалось, но к нам домой пришёл мой классный руководитель, который позже и позвонил в полицию. Не вовремя пришёл. Чертовски не вовремя. Даже долгого разбирательства не было: желая защитить меня, Сонг Ли призналась и в убийстве, и во много другом. Мой отец, оказывается, был гораздо хуже, чем я видел. Проститутки, которые были моими «домработницами и нянями, репетиторшами». Лекарства, нынче называемые «наркотики». А так же зверьё, которое отец выпускал, а после «охотился», сдирая шкуру и шёрстку. Он был отвратительным человеком. Человеком, которого я презирал. Конечно, мама в тюрьме, отец убит… а куда же я? Кто заберёт меня? Я часто сидел и смотрел в окно, молча наблюдая как падают снежинки. Это была зима. Всё самое значимое происходит зимой?.. Со стороны отца родственников не было. Только его старший брат, мой дядя, но у него уже были свои трое детей и жена. Там не было места для меня. «Я не хочу брать этого странного ребёнка!» — говорил он сотрудникам, пока я тихо подслушивал за дверью, — «У него странные глаза. Вы их видели? Тем более лишний груз мне не нужен. Я и так прекрасный отец, зачем мне лишний рот в доме, который не заплатит за это?..» Однако, кое-кто нашёлся, чтобы забрать меня. На самом деле, я не знал того человека, выглядящего как ребёнок: это был мальчик с косичкой и обезьянкой на голове или плечах; но он оказался отцом моей мамы, Фонг, который и забрал меня… Забрал, а мы ведь даже и не виделись ранее. Никогда. Его появление в моей жизни было подобно лучу яркого света, который осветил мне впоследствии путь к надежде.

***

— Почему ты не разбудила меня, Сонг Ли? — Голос отца был сонным. И раздражённым. Я рефлекторно начал есть быстрее, хладнокровно оглядывая ходы отступления и нападения. Если ударить стулом по спине… хм… он скорее всего упадёт или боком, или лицом вперёд, на ковёр. Но на повторный манёвр у меня сил тогда не останется, эх, был бы у меня с собой пистолет… — Я была в больнице, — поджала губы мама, — ты, что, не помнишь? Отец поморщился. — О чём? — Сяо Ли попал ведь в больницу! Неужели у тебя совсем чувств нет?! — Мама хлопнула по столу рукой, другой рукой крепко сжав поварёшку. Кому как не мне знать, что Сонг боялась Юн Ли. И всё равно… всё равно заступилась, желая чтобы я получил «отцовские» чувства. Отец взглянул на меня холодным равнодушным взглядом, — и я впервые не отвёл свои глаза. А он всё продолжал смотреть, застыв на месте. Юн давил психологически; вся его фигура будто говорила, кто тут главный и кого необходимо бояться. И я бы как обычно опустил голову, поджав ноги под столом, вот только… Моя мама. Женщина, которая единственная заботилась обо мне, терпя рядом с собой тирана. Она ведь могла сбежать. Я знаю её отца, а она могла сбежать, и ни Юн, ни кто-либо ещё не смог бы найти её. Но только если сбежит она одна. Если же с ребёнком, — то есть, со мной, — то… мама хочет для меня лучшей жизни. Спокойной. Чтобы я никого не боялся, чувствуя Смерть затылком двадцать четыре часа на семь. И именно поэтому она всё ещё со мной, рядом. С какой стороны не посмотрю, — а я действительно обуза. Вот только обуза с сознанием и разумом парня, что прошёл через конец цивилизации, который научился выживать и убивать, если того требуется. И в этот раз… если мне придётся ступить на твёрдую дорожку, то я совсем не против. Если таким образом я отсрочу ссылку моей матери, тогда… — Я упал, — хладнокровно, подражая отцу, заговорил я, — и пролежал в больнице. Много крови потерял. Или тебя не информировали? Мама, стоящая рядом, ахнула. Она никогда не слышала такой мой голос, — столь похожий на отца, холодный и злой, до чёртиков пугающий, пробирающийся под кожу муравьями. Ещё жгло у меня под кожей, и я словно был там: на войне, под прицелами сотни зомби, которые так и ждут шанса разодрать твою плоть, сломать кости, выпотрошить внутренности… Хотите забавный факт? Обычный зомби очень медлительны, но они возмещают это силой, что превосходит силу человека раз в пять. И это если считать ребёнка. Но что же будет со взрослым мужчиной? Всё это учитывается при жизни: если ты был спортсменом, то и твоя «оболочка зомби» будет в десять раз сильнее; если ты был этаким «задротом» или «хиккимори», то и сила у тебя в итоге становится лишь на уровень с силой ещё живущих людей, — просто представьте, какие слабые они были при жизни. — Тебе стоит уважительней обращаться со своим отцом. Эта не могла обучить тебя даже этикету? И как я выведу тебя в свет, чтобы ты опозорил меня? — Но его голос так и оставался раздражённым, пусть и капельку пустым. Словно не человек, а кукла. Так говорили те люди, которые шли на передовую, жертвуя собой, чтобы добыть крошку еды. Тот лагерь не продержался долго. Все они… умерли. Все, кроме меня. Это не удача совсем, а проклятье — выживать, пока все вокруг тебя умирают. «Эта», говоришь? Под «Эта» ты имеешь ввиду мою мать, свою жену? Что за неуважение…! Я опустил голову вниз, показывая раскаявшегося ребёнка. Пускай думает, что это был секундный позыв «чести». Что у меня просто «вырвалось из гнусного рта». Пускай. Расслабься, кусок дерьма, а позже… я воткну самолично нож в твою спину. Ты познаешь мученья. — Ты, кажется, опаздываешь, — вновь раздался мамин голос, и он едва заметно дрожал, — у тебя, вроде бы, важное собеседование было назначено…? Отец посмотрел в сторону часов, висящих на кухне, и выматерился, — я старательно глядел в тарелку с хлопьями, когда мама же поспешно попыталась закрыть мои уши своими нежными ладонями, — быстро прихватывая бутерброд в зубы, наспех надевая штаны. План А: испоганить всю его форму и перевести время на часах. Не стоит об этом забыть. Может и по-детски слишком, но я… но я сейчас ребёнок. И я могу себе это позволить. Мама слегка отстранилась под моим внимательным, никем не замеченным выбешенным взглядом, когда отец подошёл и поцеловал её перед уходом. Пришлось не отклоняться, когда он «ласково» взъерошил мои волосы. — Скорее всего, меня не будет сегодня вечером, можете не ждать. — Да будто кто-то собирался тебя ждать, подонок! — Поужинать можете сегодня вместе. Я разрешаю, раз уж…ха! у моего сына такая тяжёлая «травма». Иронию в его словах не возможно было не заметить. Я рефлекторно сжал руки в кулаки, мысленно представляя, как его съедают зомби. Да. Это очень болезненно. Когда их мёртвые зубы вонзаются в твою живую плоть, отгрызают куски кожи с мясом, кусок за куском, и ещё, и ещё… а ты всё никак не умираешь. — Конечно… спасибо, дорогой, — пробормотала мама, склонившись в поклоне. Верная жена, любящая мать. Идеальная и послушная кукла. Прекрасная роль. И плевать, даже если на самом деле тебе хочется вцепиться самой себе в глотку. И плевать, если каждый день напоминает каторгу особо строго режима. Я упрямо промолчал, отвернувшись от выхода. Отец постоял ещё секунд десять, ожидая от меня привычного «Пока-пока, папуля!», но, так и не дождавшись, развернулся и вышел. — Ох, милый Сяо-эр, тебе не стоило вмешиваться в разговоры взрослых, ясно? — Стараясь скрыть беспокойство и быть строгой, произнесла мать. Она скрестила руки на фартуке и насупила брови, словно была мной недовольна. Но я явственно ощущал её изумление и капельку радости, когда дал «отпор» отцу. — Конечно, мамуля, я больше так не буду, — плаксивым тоном протянул я, закивав для верности головой. Верно. Повторяться я не буду. В голове же, тем временем, всё больше зрел мой план.       *** Начало: Так… необычно. Он точно в порядке?.. Мой эр обычно… Ах, не важно!.. Стоп.