Сяо Ли и жизнь в цикле Смерти

— Хмпф, — возгласил шиди. И это стало моим приговором. — Нет! — Кричал я, — Нет! Нет-нет-нет! Не трогайте меня! Не трогайте меня! Не трогай- Я распахнул глаза, уставившись в потолок. И он был мне незнаком. Я моргнул. Закрыл глаза. Снова открыл. Обстановка не менялась. Надо мной всё так же был скучный, цвета дерева потолок, подо мной — мягкая кровать с шерстяным, уютным и удивительно тёплым пледом, а сбоку — никакой тумбочки. Только шкаф напротив кровати, никаких окон и зеркало на внутренней стороне дверцы, на полках которого были… одеяла? Подушки? Простыни? Что-то белое, но явно не одежда. Но голова болит. И ноги. О-о-о-о, мои бедненькие ножки, ногеньки, ноги! Я с настороженностью отодвинул плед с одеялом, — всё равно было жарко, не смотря на то, что сейчас декабрь, — чтобы увидеть много-много бинтов, которые были где-то по колено. Крови на них не было. Но ноги я точно поранил. Значит вариант А: я сплю слишком много, и мне уже меняли бинты. Или вариант Б: кровь на них может и есть, но бинтов слишком много, и она не проступила через все. Есть ещё вариант «В», где я ничего не поранил, но тупая, бесящая и раздражающая боль, которую хочется почесать в ноге, отсеивал подобный вариант. Итак, стоит проанализировать ситуацию. Первое: я не чувствую угрозы, и не ощущаю что кто-либо здесь враждебен ко мне. Мне не надо видеть человека, что бы ощущать его. Второе, — обо мне должным образом позаботились, чтобы ни я, ни кто-либо не навредил мне. Здесь, в комнате, не было оружия, не было людей, — хотя кто-то же менял и применял к нему лекарства, но скорее всего его держали под снотворным, иначе объяснить эту слабость, кроме как болезни нельзя, — которые были бы враждебны к нему, и даже обманчиво-твердые поверхности оказывались мягкими. Веревок нет, как и ремней, да и вешаться было не на чем: лампочки были встроены в потолок, а сама атмосфера предполагала уют и спокойствие, словно ему хотели показать, что всё хорошо, — как, впрочем, и оказалось. Только окна не было, — но это скорее для того, что бы «маленький Сяо Ли не испугался неизвестности, и не сбежал, выпрыгнув в окно» при пробуждении. Я напряжённо подумал. Что я помню последним? Я столкнул горничную, — домработницу, или кто там она вообще, а? — которая умерла, упав с лестницы, после сбежал из дома, одетым в пижаму, с мокрыми волосами и босиком… Хм… А, после я прятался в трущобах, желая привлечь внимание «крысы-перебежчика». А после следил, куда приезжал Джонатан, определял — сужал круг — дома и выбрал самый странный. В конце концов, не зря его в прошлом считали «рентгеновский мальчик Сяо Ли», хе-хе-хе-хе! Не было ещё такой вещи или человека, который этот парень не смог бы найти! Хотя… хотя шиди всегда как-то удавалось обмануть его раньше. Было ли дело в том, что он был подобен ёкаю, или в том, что «чувствуя» его, я ощущал лишь мрак, холод, нечто похожее на одиночество и несравнимый ужас, от которого не мог не дрожать? …Он мне никогда не нравился. С самой первой нашей встречи, когда он просто взял и понёсся на меня, взмахивая своими палками, после чего избил меня, сломав руку, ребро правое и три пальца. «Дядя» говорил, что мне тогда просто повезло, что я так «легко» отделался. Я не воспринимал его слова всерьёз, пока не увидел, что он сделал с другими учениками Фонга. Да. Определённо — мне благоволит удача. …Я тяжело вздохнул, с трудом заставив себя повернуться и поправить подушку. Я оказался здесь, потому что, — не иначе, — сам этого возжелал. Изначальный план был свалиться от «истощения» на людной улице, но взойти на холм к дому дяди… хм… Неужели… моя предсмертная воля пробудилась? В прошлом, сколько боли я не проходил, какие бы задания мне не давал лаоши, как бы не грызлись за спиной другие младшие ученики… мне так и не удалось пробудить свой «внутренний огонь». А сейчас лишь переродился, попал в стрессовую ситуацию — и всё? Так просто? Я даже несколько разочарован… Интересно, какого моё пламя? — Молодой господин очнулся? — Это был Джонатан, который выглядел слишком виноватым, чтобы смотреть мне в глаза. Я промолчал. Пусть всё пошло и не так, но привлечь внимание я сумел, а это значит что Фонг если не запугает Юн Ли, то как минимум убьёт. Он же не станет равнодушно глядеть, что происходит с Сонг Ли?.. Да и насколько я помню, — он мне не дядя. Просто дальний родственник, который попросил называть его или «лаоши» или «дядюшка»! Что бы обозначить наше «близкое» родство перед другими. «Моя кровь ещё горяча и близка, только троньте — и я сожгу пепел до Небес!» Это было посланием Урагана. Я, конечно, не сразу его понял, но всё же… Мне стоит молчать. Не стоит говорить ни слова — у меня травма. Я видел смерть человека, — предполагается, что впервые, — я неизвестно где и с кем шатался несколько дней, болею, и у меня изранены ноги. Этих причин достаточно, чтобы заставить ребёнка умолкнуть. Тем более, я хочу как можно дольше быть «немым»: для привлечения внимания — раз; для того, что бы не отвечать на неудобные вопросы — два; для того, чтобы меня жалели и держали на виду — три. «Бедный ребёнок», — говорили бы злые рты, — «Ах! Какое же бедное дитя…» И, разумеется, если я поранюсь, буду вести себя ужимисто… вздрагивать от прикосновений, коситься в сторону своего отца — мало помалу будут зарождаться сомнения, слухи, скрытые теории… А что, если на самом деле, именно Юн Ли был убийцей и похитителем? А что, если он просто заставил своего сына замолкнуть, используя грязные методы? Поэтому ли собственный ребёнок так его боится? Поэтому ли так вздрагивает от прикосновений, от косых взглядов? Да, это были бы не более, чем слухи. Неподтверждённой теорией, у которой нет оснований существовать, — но именно этого я и добивался. И если я когда-нибудь открою рот, и заговорю… о насилии, о поднятии собственной руки на свою жену и сына, заговорю прямо на людях… Это будет крах. Чёрное пятно на репутации. Слишком серьёзное, чтобы его позабыть, стереть, уничтожить. Невозможно заткнуть рты абсолютно всем, так что это будет маленький крах, за которым последует обрыв. Я тихонько улыбнулся, закрыв половину лица одеялом. Нужно поджать под себя ноги. Кровать такая ую-ю-ю-ю-ю-ютная-я-я-я! — Молодой господин Ли? — Виноватый голос вновь раздался от мужчины, и в этот раз в нём было и что-то тёмное. Я «посмотрел» на него и «увидел», как гниль начинает распространяться по телу. Жажда убийства? Вероятнее всего. Я молчал. — С этой штуковиной я смогу убить тех монстров? — Собственный голос казался воодушевлён и в восторге. Облегчение? Думаю, да. Старик усмехнулся. — Конечно же… нет. Лучше избегай этих тварей, а точнее… просто не попадайся. Она поможет повысить шансы на три-четыре секунды побега, — старик кивнул на самодельную хрень в моих руках, — но победить тебе не удастся. Старайся избегать их. Моё сердце пропустило удар. Я… покойник? — Вам плохо? — Джонатан подошёл, осторожно опускаясь передо мной на колени. — Почему же вы молчите? «Не желаете разговаривать со мной?» «Вините ли во всём меня?» «Случилось что-то, что так заставило вас дрожать?..» Нужно заплакать. Закричать. Вспомнить что-то плохое, ужасное, ничтожное, — то, что изломает моё сердце и душу на кусочки, иначе никакой достоверности. Вся боль — настоящая. Все эмоции — далеко не фальшивка. «Отрекаюсь» «Отрекаюсь» «Отрекаюсь» «Отрекаюсь!»

болитебросайтеничтожествонедостоинбросайтесбростьедерьмосдохнисдохнисдохниничтожествоумринедостоинжизнипочемуонианеты

Я молчал. А после резко закричал, вцепившись в волосы, стараясь выдрать их вместе с словами. Их словами. Они говорят, говорят в моей голове, говорят и говорят, никак не замолкают, хочу вскрыть себе черепушку и вытащить этот мусор из головы, они не должны там появляться, Будда, пожалуйста, Джонатан, действуй быстрее!

***

— А-Сяо, как же много ты пережил… всхлип! — Мама разрыдалась прямо у меня на руках, пока я смерил взглядом стену. Её руки были достаточно крепкими, чтобы задушить меня. Юн Ли неловко смотрел в телефон, — а может и не неловко, — щуря свои глаза. В нём была вина, но я никак не мог определить, к чему именно. К тому, что меня «похитили», что его «любовница умерла», к тому, что я «вернулся»? Я никогда не понимал этого человека. И понимать не хотел. Не желал. Но сейчас слишком важный момент. Этот ничтожный раб обнимает свою мать, но молчит; молчит, даже когда та начинает срывать голос, моля сына произнести хотя бы её имя. Это… оказалось больнее, чем я мог себе представить. Но, впрочем, плевать. Главное — отключить свои эмоции, заставить себя «не чувствовать» их, не переживать. И всё будет хорошо. Просто прекрасно. — Почему, почемупочемупочему, милый мой, кровиночка моя, Гуайгуай, почему же это случилось именно с тобой?! Сонг Ли, утёрла рукавом слёзы, спрятав лицо возле моего плеча. К счастью, макияж не «потёк». Сонг Ли нервно улыбнулась, пытаясь меня поддержать, но сама едва ли сдержала истеричный всхлип. — Ладно-ладно, прекращай уже реветь, — начал Юн Ли, показательно взглянув на часы на руке, — и так заплакала всего своего… Гунцзы — Молчал бы лучше, — в миг стал голос холодный, а тон язвительный, — ты ведь даже не обнял сына после стольких дней! Отец зло посмотрел на мать, и что-то в его чувствах не дало мне покоя. Что-то не так. Не по сценарию. Не так ясно. Слишком сладко. — Он жив, более-менее цел, с чего ты развела такую сырость? — Отец брезгливо потряс своей конечностью, подобно уродливому животному, — Да и, как видишь, твой дорогой Сяо-А, — это было в язвительно тоне, — молчит. Как мужчина. Им не пристало плакать, тем более от таких пустяковых ран, — отец окинул свой строгий взгляд на мои ноги, а я поджал губы. Главное — молчание. Оно — залог выживания. — Эти твари… они слепы? — Я в изумлении, едва отдышавшись, задал вопрос. — Боже, парень, и как ты вообще выжил до нашего прихода! — Возмутился Нил, смахивая пот со лба. — Но ты прав. Молчание — залог твоего выживания. Не дышать, не двигаться, не шорхать, не пердеть… Некоторые твари и сердце услышать могут. Большинство из них слепы, но есть и те уродцы, которые прекрасно видят. Они… мутируют. — «Пустяковых ран»?! «Пустяковых ран»?! — Мама завелась, резко встав с «моей больничной» кровати, вскидывая подбородок. Истинная тигрица, вставшая на защиту детёныша. Мама, слышишь? Я тебя люблю. — Да у него же все ноги изранены! Ты хоть слушал, что объяснял доктор?! Пришлось мелкие камушки, песок и стекло вытаскивать из ног! А если заражение? Придётся ведь ампутировать, и тогда будущее нашего Сяо будет таким мрачным, что даже ночная мгла не сможет с ним встать в ряд! — Мама тяжело задышала, словно задыхалась, и, сжав за спиной простынь рядом с одной моей ногой, продолжила. Я не мог не заметить очевидно дрожащие пальцы, крепко сжимавшие, словно боясь потерять. Отец презрительно фыркнул, но тело, — его эмоция, она в теле, выглядит словно брызнувшаяся краска на тело, которая почему-то изволит двигаться, подобно цветному дыму, — его окрасилось в лиловый цвет. Розовый — цвет страха. Фиолетовый зачастую сомнения, раздумья или безумие. Ещё они могут неприятно пахнуть, эти эмоции, но так бывает при невозможности показать свою эмоцию, когда она так сильна, что распирает тебя изнутри. — Если действительно придётся ампутировать ему ноги, — отец кивнул на меня головой, даже не посмотрев в глаза, пока его аура прочно переходила из бледно-лилового оттенка в грязный синий. — То я скорее возьму преемника из приюта, чем позволю кому-либо узнать и обсудить такой позор. Да и… — Юн Ли замолк, а после вновь заговорил гадким тоном, не скрывая своих наплевательских намерений, — ты ещё в достаточной форме, чтобы родить ещё одного ребёнка. А я уж сделаю всё возможно, чтобы это оказался способный мальчик, а не… девчонка. Последнее он произнёс даже не со скрытым омерзением, показывая своё лицо. Истинное лицом уважаемого господина Юн Ли. Истинное лицо уважаемого господ- Истинное лицо уваж- Истинное ли- Истин- Тихие хлопки вырвали меня из раздумий, — а я и не заметил, как инстинктивно забился ближе к краю кровати, противоположно той стороне, где были мои родители, — и в комнату, на руках Джонатана, взмахивал туда-сюда малыш. Отец резко прервал себя, замолкая. Мать, дрожа, села на кровать, — хотя точнее сказать можно было «падая», — спрятав взгляд за волосами. Малыш улыбнулся, но теплота не коснулась его глаз. — О, ты в сознании, — кивнул он мне, спрыгивая на кровать своими маленькими ножками; ножками, которые, как я узнал тогда, могли повергнуть жизнь людей в сущий Ад лишь парой шагов, — ты у нас тут около недели провалялся. Представляешь, как этот ничтожный был удивлён, когда ты свалился перед дверью этого дома?.. Это был риторический вопрос. Я отвёл взгляд, глянув на маму, но Фонг, — пусть он ещё и не представился, но я уже знал, кто это, — вновь привлёк моё внимание. — Можешь не отвечать, этот ничтожный понимает твои чувства и совсем не требует ответа в слух. Тебе ведь так комфортнее, верно? Я кивнул на пробу, невольно задержав дыхание. Фонг одобрительно улыбнулся, словно поощрял меня. — Пришлось наложить повязки и дать тебе обезболивающее, так что когда почувствуешь, будто кто-то иглами будет проходиться по твоим ногам — обязательно говори и зови, это означает принять ещё одну дозу. Я медленно кивнул, не сводя взгляда. — Дядя, — подняла голову мама. — Думаю, нам стоит поговорить. Серьёзно поговорить. Юн Ли за её спиной заметно поёжился, успешно отводя свои глаза от тёмно-карих глаз Аркобалено. — Что же… — Аркобалено направил на меня свою руку, хотел потрепать за волосы, сделать это так… покровительски, но отдёрнул свою руку за сантиметр до этого, не смотря на то, как я отклонил своё тело назад, не желая чтобы меня кто-то касался, — Думаю тебе, Сяо Ли, нужен отдых. — Да и твои родители, должно быть, место себе не находили и устали. Лучше поспи, утро вечера мудренее. Джонатан вновь подхватил Аркобалено на руки, даже не взглянув на меня, выходя из комнаты. Родители послушно и молчаливо пошли за ним, — лишь мама напоследок ласково погладила меня по голове, убирая волосы, падающие на глаза, целуя в лоб, да поправляя одеяло. Верно. Всё хорошо. Теперь мы здесь в безопасности, мама…       *** Мотор: Интересное пламя... ... Я услышал тебя. Смущён и виноват. Стоит приглядеть за мужчиной. Стоп.