Сяо Ли и жизнь в цикле Смерти

— Боже, молодой господин Ли, вам не стоит таскать эту бродячую кошку, тем более на руках! — Вы весь испачкались в пыли и, Боже, что это? В ваших волосах глина?! — А ноги?! Господин Фонг велел же вам быть бережливее и осторожнее, особенно — по отношению к ногам! Ничего вы не понимаете. Герцогиня — мой способ подружиться с монстром. Вы ничего не поняли? Ах, да, с вами ведущий по имени Сяо Ли, с момента своего «пробуждения» прошёл месяц, наступил холодный февраль. Те люди, которые сейчас говорят со мной, горничные: Хан Бао, Тай Бай и Сан Чао. Мои родители, если помните, — Юн Ли и Сонг Ли, — ушли, оставив меня на дядю. Вот уж не в курсе, он ли этого им «навешал на уши», или они «сбросили ненужный груз», но вывод очевиден — я попал туда, куда хотел. Проблема в том, что матери моей тут нет. А значит, план выполнен лишь наполовину. Ради этого я даже закатывал истерики, — стыдобища какая, а ведь мне скоро будет под тридцатник, когда будет половина времени до апокалипсиса, — писал письма, рисовал маму… однако люди вокруг меня были неумолимы. — Молодой господин, — обратилась ко мне Хан Бао, — прошу вас, выпустите кошку из рук. Выглядела она действительно жалко. Но не так, как те люди, что были моими товарищами, до того, как я умер. Я кажусь чертовски ненаблюдательным, ленивым или эгоистичным, ничего не замечающим, — но на самом деле их проблемы для меня просто пустяки, которые не сравняться с голодом, который ты ощущаешь, когда не ешь более пяти дней подряд. Когда во рту — Сахара, а твой друг пытается убить тебя из последних сил, чтобы добыть пропитание. Я помню тот вкус крови во рту, которую я пил, чтобы протянуть хоть ещё немного до следующего дня. В конце концов я остался именно тем, кто выжил. — Что значит «нет»? — Нахмурилась Тай Бай на моё отрицательное махание головой. Я насуплено посмотрел на неё, прижав кошку к груди. Та протестующе мяукнула, выпустив ноготки в моё хаори, осторожно выбираясь к моей шее. Я что-то невнятно промычал, когда она нечаянно поцарапала меня, и да, Сан Чао, даже это не означает, что я её брошу! — Ярэ-ярэ, — вмешался Джо, ещё один парень тринадцати лет, кажется, ученик Фонга, — ну что же вы так, тётушки, злитесь? — И ярко улыбнулся, почесав голову рукой. Это было злорадство и насмешка, прикрытая под неловкостью и невинностью. Двуличность — это про «Джо». Готов поспорить, — точнее я уверен на все сто, — что и имя, что он назвал при нашем «знакомстве», было скорее скоро придуманное на руку. — Тётушки?! — Ахнули все трое, состроив возмущённые и яростные лица. Я спрятал улыбку в белоснежной шерсти, сдерживая желание похихикать. Нет, серьёзно, раздраконить их, молодых дам, назвав «тётушками»? Серьёзно, время проходит, а этот поганец всё такая же двуличная дрянь, я просто в восхищении! — Ну, поганец! — Воскликнула Бай, потянув шкодливого мальчишку за ухо, причитая, — Сам не воз, ни нос, молоко не обсохло, а уже старичками называешь, ну что за нахал! Джо по-змеиному извернулся в её руках, и лезвие бритвы исчезло в рукаве, забавно блеснув на доли секунды.

«Слышишь сердцебиение?»

Голос упрашивал, как ни гляди. Мне нельзя смотреть на оружие. Холодное, горячее. Простое. Сложное. На многие предметы, я ведь… вижу. Всякое вижу… Но надежда — это то самое, что давало мне путь, силу к жизни. Я просто верил, надеясь на лучшее. Чем я лучше? Просто… никто. Наивный парень, который совершает ошибки раз за разом, из-за которого умерло целое войско людей, который столь не благодарен, что просто… Жалко думать. Смотреть. Слышать. Дышать. Я действительно думал, что раз вернулся, то вернётся и моя крепкая психика? Что не будут трупы смотреть на меня по ночам? Что мои друзья перестанут меня обвинять в своей смерти? Что на меня перестанут смотреть те голодные глаза? Что перестану шарахаться от каждого, думая что он — заражён? Что смогу перестать смотреть на каждую рану так, будто она — конец всего? Что смогу прожить… немного, совсем чуть-чуть… нормальной жизнью?.. Я, действительно, в такие моменты воистину — жалок. Я нестабилен. Не здоров. И очевидно — опасен. Должно быть, чуйка Фонга на опасность сработала, вот он и «изъял» меня у моих… родителей. Фонг сильный. Но не всемогущий. И голоса в голове он заглушить тоже не сможет. Не сможет. Потому что не может.

«Если повалить Джо с нашей позиции, то он упадёт на Тай Бай, и в это время можно выхватить лезвие. Три-пять секунд, чтобы перерезать им глотки. Ещё десять, чтобы убить Хан Бао и Сан Чао — пять из них мы потратим на то, чтобы они не убежали слишком далеко.»

Да. Я знаю. Прекрасно знаю. Я тяжело вздохнул глядя на Герцогиню. Так её прозвал тот японский «монстр». Сейчас ей где-то около полугода, встретились они в год, а это означает, что осталось шесть месяцев до того дня, как мой дядя найдёт этого обозлённого животного, который постоянно стремился лишь быть сильнее всех. Он любит животных, особенно — слабых и милых, — а Герцогиня единственное животное, которое подходит под описание. Тем более, я помню, как однажды видел, что он когда-то кого-то подкармливал. Правда, помню не потому что память хорошая, а потому что он меня заметил и избил. Было больно, ург! — Мррр, мрррррр, мр-мр, — замурчала-пожаловалась Герцогиня, окрасившись в жёлтый капризный цвет, стоило мне сжать её хрупкое тельце едва сильнее. Признаюсь. Отец. Матушка. Этот ничтожный раб слишком слаб перед очарованием братьев и сестёр наших меньших. В следующей жизни, прошу, перероди меня в пушистое животное, а не в комара, чтобы обо мне заботились, и делать мне ничего, кроме как мурчать и есть, не надо было. Эх, мечты мои мечты, несравненные и нежно лелеемые. — …а что уж говорить о вашем воспитании!.. — …ать это в одиночку? — …ание этих детей! Я захлопал в ладоши, привлекая к себе внимание. Горничные-сиделки-няни-шпионки за мной осеклись, прикрывая рот рукавом роскошной, неподходящей одежды для службы. — Ох, молодой господин, идёмте быстрее, — осторожно прикоснулась ко мне Тай Бай, подталкивая вперёд, — не стоит обращать внимание на этого невежественного хама! — И прикрыла меня рукой со спины, словно почуяла что-то мрачное. У Тай Бай была хорошо развита интуиция на обострённые конфликты. У Хан Бао руки слишком грубые, я полагаю, она тренируется с катаной или вроде того. А вот от Сан Чао часто пахнет травами, или наоборот — странно, что вообще ничем не пахнет. Они приглядывают за мной. А ещё подают «нормальную» пищу, а также «таблетки-витамины» для здоровья. То, что для здоровья — это да. Согласен. Фонг ещё не стал для меня «лаоши», ведь это означает стать полноценным «мастером» для меня, а не просто «учителем». Это значит, что он должен был мне передать не только стиль боя, деньги, влияние и силу. Это значит что все враги лаоши — отныне и мои враги, с которыми я не смел бы заключать союз, ради чего бы это не было. Это называется «предательство». Быть «учеником» означает быть маленькой копией своего мастера, который самостоятельно решает, какую форму тебе придать, чтобы ты оказался наиболее ценным и смертоносным. Быть учеником — почти тоже самое, что и быть рабом. У тебя нет сознания. Нет мыслей. Все твои действия — это решения твоего лаоши. Он — твой Бог. И будет им, пока тебя не отпустят в свободное плаванье. Каждое действие твой будет влиять и на мастера твоего, и так же — наоборот. Каждое действие мастера отразиться на тебе, и влияние мастера будет неизменно давить. В «этой» среде тебе непозволительно быть слабым, не иметь возможности защитить семью, показывать свою беззащитность или доверять кому-либо, если же он не связан с тобой «клятвами». Но даже так, ты не можешь быть уверен, что этот человек тебя не предаст. Осторожный контраст: быть слишком подозрительным — плохо, ужасно скажется не только на твоей репутации, плюс довольно оскорбительно; вести себя слишком доверчиво — глупо и тупо, ужасно скажется на твоём «умении думать», потенциальных клиентов и контрактеров, плюс повышает вероятность того, что тебе так или иначе воткнёт кинжал в спину, в сердце, выстрелят в голову, отобрав перед этим абсолютно всё, — с улыбкой «принимая» друга, ставшего рабом, который до конца своих ничтожных дней не посмеет посмотреть в Небо с улыбкой, полной облегчения. Это жестокий мир, где правит разум, слухи, шпионы, деньги и влияние. И самое главное в нём — твоё выживание. Твоя… способность убивать. На ней всё завязано. Везде и всем важно, как ты убьёшь. Не всегда важно «почему». Важен метод. Способ. Реализация. Твои ошибки недопустимы, твои недочёты будут рассмотрены с особой тщательностью под микроскопом, малейший промах будет приближать тебя ко дню твоего падения, ко дню Смерти. Ошибаться — означает стать худшим. Оказаться ненужной пешкой, совершенно не ценной фигурой, которой можно пожертвовать «во благо» другим. Более «ценным» фигурам. Ведь незаменимых не бывает. И на это место придёт другой «неудачник». «Это же неудачник», — думал бы каждый, — «от него не было пользы. Ненужный.» И это… как бы ужасно не звучало, но — правильно. Своя шкура действительно ближе, чем чужая, и такое мышление вполне нормальное. Я такое мышление понимал и принимал. В конце концов, всё, что лучше всего у меня получается — это убивать. И пусть тело не знает, а мышцы не помнят, — голос в голове верно подсказывает, подталкивает в нужном направлении. Именно поэтому Фонг так осторожен в отношении меня, в отношении того, что он хочет сделать со мной. В его мыслях вроде этого: «Какая мне от этого польза?», «Не будет ли больше минусов, чем плюсов?», «Не подставит ли он семью?», «Что, если я ошибся?», «Что произойдёт, если я объявлю его своим учеником?». И это правильно. Разумно. Рассудительно. Ведь сейчас он кропотливо изучает моё прошлое, моё нынешнее поведение через «горничных», перечитывает доклады Джонатана, провоцирует меня через «Джо», желая посмотреть, кем я останусь, как я себя поведу: пойду жаловаться; врежу ему; развернусь и уйду; попробую подружиться; останусь безмолвным наблюдателем; стану змеёй в его рукаве? Намеренно ставит в обычные ситуации, повышая сложность от одной звезды к десяти, чтобы приглядеть: будет ли реакция та, о которой он думал? Прознает ли про меня достаточно, чтобы предугадать моё мышление? Сможет ли видеть меня так, как именно Фонг и представлял, прекрасно понимая когда и чем я недоволен, где я хочу поюлить, а где — напасть, скрывая правду. Медленно наблюдает и анализирует, приглядывает, прислушивается. Пытается понять: где же твоё слабое место; что ценно для тебя; мог ли бы ты пожертвовать своим «другом» во имя «великой цели», или пошёл бы на острие ножа?; какова будет цена твоего предательства?.. Разумный и осторожный подход. В моей первой жизни Фонг допустил несколько ошибок в отношении меня, а я же… меня просто всего олицетворять можно как одна сплошная «ошибка». Я сильно подставил его, подставил себя, подставил свою семью и друзей… благо, начался апокалипсис, — никогда бы не подумал, что буду ему хоть чуточку благодарен, — и до меня уже никому не было дела. Просто мальчик. Просто Сяо «бездарность» Ли. Просто как-то совершил ошибку за ошибкой. Ну и что? Разве сейчас именно это важно? У нас, вон, припасы, между прочим, кончаются, а за воротами дома ходит толпа голодных и чутких зомби, которые рады бы отведать вкус твоей крови, запах твоих внутренних органов. В том прошлом он взял меня на обучение, однако… я был полной бездарностью. Моё тело оказалось с «выёбыхом» — откровенно говоря, нежная кожа и хрупкие кости. То есть, борцом ближнего боя, на чём специализировался дядя, мне не стать. «Ладно, жизнь полна удивительного», — говорил он, — «почему бы тебе не попробовать сражаться издалека? Будешь поддерживать своего товарища.» И я вновь поверил в себя, «загорелся», решил попробовать… Чтобы узнать, что стрелок я, откровенно говоря, от слово «худо». Даже поставь цель чуть дальше протянутой руки — я промахивался. Оружие в моих руках неизбежно «ломалось» и выводилось из строя, я не мог за считанные секунды собрать автомат, терялся, путался, а в конце был один раз, когда со стыда просто убежал, лишь бы не видеть, не чувствовать эти отвратительные взгляды. «Возможно, ты хорош не в бое, а в разведке.» — Утешающе погладил он меня тогда по голове, но я чувствовал, видел ауру, полную сожалений и разочарований. Он и не думал тогда, — не верил, — что и из этого выйдет что-то «путное». И как бы горько не было говорить, но лжец из меня оказался ещё хуже, чем стрелок или боец. Но особенно горько то, что другой ученик, — японский шиди, чьё имя я никак не могу вспомнить, а вот внешность и ощущения наоборот, я никак не могу позабыть, — даже не родственник, или родственник, но седьмая вода на киселе, седьмой воды на киселе, седьмой воды и т.д. Родство, если и было, то было настолько дальним и хрупким, что и считать кровь «общей» было невозможно. Горничные, шепчась, говорили, что лучше он, а не я, был племянником их главы. Что лучше бы он, а не я, был с Фонгом «общей крови». Ведь я — полная бездарность. Никакой силы воли. Никаких стремлений. Никакой харизмы. Никакой силы, никакого ума. Одно лишь красивое смазливое личико, да и то — не умеющее притворствовать. Откровенным тоном говоря — ни-че-го. И с другой же стороны, — он. Сильный, харизматичный, упорный и умный, не чета мне. Одним словом — талантливый. Именно он с поразительной лёгкостью делал то, что я пытался кровью и потом достичь днями и ночами. Именно он играючи проходил «проверки», решал задачи, сверкая глазами, пока я ночами не спал в библиотеке, за грудой учебников, отчаянно борясь с тем, чтобы просто хлопнуться в обморок от перенапряжения. Именно он был тем, кто сохранял поразительное хладнокровие перед кем-либо, а не я, который чуя жажду крови, намёк на соперничество — вмиг сдувался, уходил, иногда даже поразительно быстро сбегал… Да. Единственное, что я умел — это сбегать. Сбегать от всего: от проблем; от неудобства; от чужих взглядов. Я просто сбегал, затыкал себе уши, закрывал глаза, не желая видеть презрительных выражений лица, не желая видеть высокомерный взгляд и вечный шёпот, в котором меня сравнивали с ним, и польза была далеко не в мою сторону. Я тяжело вздохнул, убирая волос изо рта. И как он, чёрт возьми, вообще попал туда?.. — Ванна уже набрана, молодой господин, — Улыбается сдержанно и абсолютно фальшиво Сан Чао. Её руки холодные, я не люблю, когда она прикасается ко мне. Не трогать обнажённую кожу. Не убирать пылинку с плеча. Не застёгивать пуговицы на одежде. Всего этого, прошу, не надо. Её руки напоминают хладные равнодушные трупы, глаза мертвецов, Смерть, что следует по пятам перед последними секундами человека. Три стадии Смерти: упадок духа, невообразимая активность, словно пациент выздоровел, стал чемпионом, и наконец — сама Смерть, которая, улыбаясь, обхватывала тонкую душу своими костлявыми руками, поглощая её через косу (сжирая её через рот). Я вытянул блохастое маленькое животное вперёд на руках, замечая как кривиться Тай Бай за спиной Хан Бао, которая умело делала вид, что проверяет воду на температуру. Смешно тебе? Вот уж не говори… — Чегось? — Не поняла девушка. Хан Бао стукнула Сан Чао, которая болезненно скривилась, схватившись за голову. Они все трое резко повернули головы в мою сторону, — я уверен, что слышал хруст, я определённо его слышал! — с лицемерив дружелюбные улыбочки полные понимания. — Конечно, господин, мы помоем это гряз… кха! это животное, — оговорилась первая, — как вы и прикажете. Но оставить его в доме может решать только господин Фонг, понимаете? Я кивнул. Только у дяди есть обезьяна, а аллергии на кошачью шерсть у него нет. Да и причин не позволять оставлять ребёнку животное — нет. Особенно, если он хочет уложиться в образ «дружелюбного и любящего, хорошего дяди». Наглеть на этом, правда, не стоит, но о таких «мелочах» знать, что тебе разрешат — много стоит. Щёлк! Дверца закрылась на замок, — ещё одна привычка, что пагубна старому-прежнему мне, — и я осторожно опустился в тёплую сиреневую воду. Когда успели кинуть туда бомбочку?.. Впрочем, этот аромат сирени мне слишком нравится, чтобы возникать… слишком. Главное… это… не. ах… усну-у-у…-

***

Подул сильный холодный ветер, который взъерошил тёмные чёрные волосы, падавшие прямо на глаза, словно хотели пощекотать их. На небе сверкнула яркая звёздочка, которая вдруг улыбнулась, и словно завертелась по своей оси: она вновь мигала, то пропадала; улыбалась и ехидничала, словно манила пальчиком за собой, в опасность, туда, куда простым смертным нельзя; и вдруг пропала, просто погасла, чтобы вновь вспыхнуть и упасть на тёмном небосводе. Другие звёзды равнодушно наблюдали за тем, как их сестра-брат-семья веселясь, вдруг упала, упала улыбаясь, словно никому и не было до неё дела, словно всё так и надо. «Потому что она им больше не нужна?» — Подумал бы печально мальчик. Но на самом деле звёзды не умеют подмигивать, манить пальчиками, улыбаться и ехидничать, манить за собой и вспыхивать, только если это была не вспышка смерти. Это лишь иллюзия голода, иллюзия страха, боязнь одиночества и ненужности. На самом деле он тут остался один. И никому до него нет дела. И мальчику ни до кого нет дела. Поэтому мальчик спокойно развернётся, не улыбнётся, и пойдёт дальше: этим тихим равномерным шагом, пугая бродячих бомжей одной аурой.

Оставалось пять месяцев до встречи.