Сяо Ли и жизнь в цикле Смерти

Вы слышали звук ломающихся костей? Ломали ли себе в детстве ногу, упав с велосипеда, или руку, неудачно рухнув? Сяо Ли незвучно хмыкнул, переведя пустой, — только там, где-то глубоко в глубине неясная эмоция, что заставляет пламя гореть, — взгляд в стену. Бело-серая стена, пошарпанная и такая же тоскливая. Сколько ему? Сколько он продержался? — Ты не понимаешь, — улыбается проклятый, — это ради твоего же блага. **** сказала, что так будет лучше, лучше для тебя же. Ты не выдерживаешь, Сяо… ты понимаешь?.. Сяо Ли не выдерживает?

Смешок.

Да вы ведь просто издеваетесь! Это он-то — и не в себе?! Он-то?! …Сяо Ли проглотил вязкую слюну, подавив рвотный рефлекс. Потускневшие розовые пряди волос свисали с лица, касаясь впалых щёк. Ли закрыл глаза, стараясь не думать. Думать-не думать, думать-не думать, думать… Веки закрыты, а глаза всё ещё бегают туда-сюда, туда-сюда, туда… Психиатрическая больница святого кого-то-там, богатое местечко с особой историей. Самые опасные — нестабильные и просто больные — преступники заключены здесь. Сяо Ли жил в особой секции, — тут у всех были свои «одиночные камеры» без окон и решётками на двери, — и по ночам особо истошно кричал. Любой другой подумал бы, что это от тоски или, ну… не знаю. От чего-то другого. Но Сяо Ли так не думал. Не помнил… он… кто? Жизнь — забавная штука. Вот он, ребёнок, Сяо Ли, счастливо бежит по паркету в доме, визжит и смеётся, а вот он, одиноко стоящий под дождём, смотрит как тело медленно погружают в землю. А вот он стоит и смотрит, как матери выносит «справедливое» решение судья. А вот он смотрит как шифу поглядывает на него своими невыразительными глазами, хлопает ими и молчит. Будто бы это только его напрягает эта тишина. Или не будто?.. Сяо Ли шестнадцать. Тело у него нехарактерно хрупкое, непропорциональное, только развивающееся. Ладони завязаны над головой, в ногу вцепилась цепь, заставляя ощущать горький холодный металл на лодыжке. Странно, прокатилась мысль, и больно. Странно-боль, странно-больно, пхахахахаха! Сяо Ли сходит с ума? Сяо Ли сходит с ума? Сяо Ли сходит с ума? Сколько он должен терпеть это? По щеке катится слеза, оставляя за собой мокрую кожу. Неправильно. Не-правиль-но. Что-то горькое катится на языке, как бусина, заставляя заглатывать вязкую слюну и смотреть в стену, в ожидании чего-то. Сяо Ли и сам не понимал, чего ждёт. Это было... спонтанное желание. Разумеется. Мать не придёт. И отец не придёт. Мертвецы не приходят, обычно это…э-это!.. Лаоши предатель. Эта мысль могла бы проникнуть так глубоко, что одной ненависти было бы достаточно, чтобы вызвать пламя мрака, но, чёрт побери Будду! — его благодарности, какой-никакой, но человеческой, таки было больше, чем этого холодного одинокого чувства. Сяо Ли и сам осознавал свою никчёмность. Медленно провёл языком по нёбу, по зубам, морщась от налёта. Здесь, в больнице, он не более чем пленник. Пленник, которого никто не помнит. Пленник, которого никто не спешит вызволить. Пленник, который… никому не нужен. Хотел горькую правду? Сяо Ли хрипло засмеялся, пусть и смеяться не хотелось совершенно. Разочарование как константа о собственной никчёмности укоренилась в его голове, прямо тут, в мозгу, заставляя вновь и вновь слышать этот чёртов голос. Вот я её и получил. Горькую правду. Константа. — Шаое, — зовёт его чей-то голос, мужской, равнодушно-холодный, пустой, — пора на процедуры. Рот искривился в злобном оскале, и Сяо Ли сдержал порыв клацнуть зубами, откусив санитару ухо. Или другое ухо. А пальцы-ы-ы-ы!.. А может ему мешал во рту кляп, через который уже начала капать тоненькая нить слюны-бешенства. Их всего было четыре, — мужчин, разумеется, женщины были в другом крыле, грань которого пересекалась только во внутреннем дворике (для спокойных пациентов, с такой хренью, типа, ой, случайно заколола свою семью от нервов!) и в столовой, где наливалась паршивой степени похлёбка, — и, на самом деле, это редкость, потому что обычное число этих дебилов: пять или шесть. Если их меньше то они, как минимум, умнее, сильнее и ловчее остальных идиотов, которых развёл на лишние конечности Сяо-эр. …Этот никчёмный ученик знает, что за «процедуры». Губы искривились в ненавистной усмешке, пока же в груди царила пустота. Забавный факт — у Сяо Ли остались будто бы лишь базовые инстинкты выживания, потому что ни говорить, ни кричать, ни заниматься чем-либо ещё, кроме как сбежать на свободу, он не хочет. С одной стороны: это вполне осознанное заключение, которое, несомненно, испытывает каждый, лечащийся в диспансере в другом крыле псих. больницы. С другой же: ярость каждый раз затмевает разум, стоит вновь помечтать о свободе, о ярком солнце, которое Сяо Ли не видел уже… сколько он вообще здесь? Полгода?.. Фак. Полгода. Столько стоили его попытки вразумить врачей и санитаров, что всё не так, что он тут по ошибке, что его должны были направить на простое проживание в совершенно другом блоке, что… разумеется, кто послушает слова психически нездорового человека. Это очевидно. И Майкл Тревис из соседней палаты справа тоже это подтверждает. В смысле, тут каждый, — на этом этаже, — подтверждает это… правило. Буйные, слишком опасные, хитрые и беспощадные — именно таких помещают на этот этаж… этаж «икс». Отсюда невозможно выйти. Камера особо строгого режима вместо тюремной, но на деле же — ничем не отличается. Разве что там ты не сидел бы в одиночку все сутки на пролёт и не глотал тоннами таблетки, и не… тебя бы не заставляли проходить через «шоковую» терапию. Тело от одних только воспоминаний передёрнулось, сжавшись плотной мышцей. Пальцы рук похолодели, а ноги наоборот — загорелись: верный признак страха организма, бросающего все силы на «побег». Хватка хмурого санитара усилилась на плечах, больно царапая кожу ногтями. Сяо Ли почти бешенный взгляд перевёл на апатичного мужчину, едва заметно дёрнувшегося. Это, верно, был не страх — вот уж кто-кто, а эти… «санитары», вот они тут самые крепкие по психике, — не все, конечно, но обязательно все те, кто заходят за ним в «нужное» время, — а потому Сяо-эр это знает. Это инстинкт. Базовый инстинкт. Что вы знаете о выживании? Человек — это общеизвестная тварь, спрятавшая острые, как ножи, клыки за милой улыбкой и смертоносные когти за маникюром. Натянул на лохматое тело, созданное из агрессии, ярости и жажды убийств тонкую человеческую кожу, как шкуру зверя в древние времена, и «застегнул», спрятав истинную натуру. Спрятать-то спрятал, да вот только от ненужной «шубы» звериная натура ну никак не избавиться. Хоть обколись своей оболочкой — ты такой же никчёмный зверь «ничто», что думает и живёт лишь одним: собой. Если человеку будет угодно во имя себя — он убьёт. Без жалости. Без сожалений. Без всяких раздумий. Без угрызений совести. Мы лишь убеждаем себя, потому что якобы нормальные, потому что моральные ценности это, ценящиеся в обществе, потому что выделяться — означает объявить себя врагом народа что так надо, что так нормально, но на деле же — это не более чем навязанные чувства, от которых со временем не останется ни следа. Сяо Ли стало смешно, — фырк в тихом коридоре, в который его вывели и предусмотрительно двое мужчин прижали лицом к стене, прозвучал как звук выстрела пистолета. Только не хватало самого пистолета, пули и человека, в которого другой человек стал бы стрелять. Сяо Ли почти закатил глаза и улыбнулся: едва-едва, краешком рта, но и этого хватило, чтобы второй охранник, — или это таки санитар?.. — усилил свою хватку на его плече и голове, демонстрируя свою силу я тут хищник, у меня главное положение, я сильнее, сильные обязаны пожирать слабых, я уничтожу тебя, только дёрнись, только дай повод и мимолётную власть. Сяо Ли облизнул бы потрескавшиеся из-за жажды губы, — да вот только, увы, не мог. — Ну что, — облизывает сзади зубы мужчина, громко причмокивая, — вставай мерзавец иль тебя аки девицу на руках понести? И громко засмеялся, опрокинув голову назад. Первый охранник, — слышно по дыханию, слышно по сердцебиению, что ускорило свой ритм, по тому как перекатились мышцы под удобным для удушения халатом, — сглотнул, словно предчувствуя что-то, как старый пёс — Смерть. Голова чуть повернулась в сторону новичка, — Сяо Ли его ни разу не видел до этого момента, но уже пылал ненавистью и недружелюбием к «недругу», который, в добавок, с издёвкой над ним тонко насмехается, повышая своё тёмное и ненасытное эго издёвками над тем, кто даже и ответить-то не может, — и едва слышно бросил, как уличной псине: — Заткнись. Молодой охранник, — теперь это не вызвало сомнений, Сяо Ли уверен на сто процентов, ни санитар ни врач так себя бы не повёл, — слышно цокнул, показывая свой характер. Давай, давай, думал парень, ну же, раззадорься, заразись, закричи, устрой скандал, покажи мне усладу для ушей! И ожидания его не обманули: молодой парень, едва ли старше на пять лет самого Сяо Ли, призывно и глухо усмехнулся, пропуская смешок; дыхание едва ли слышно сбилось от накатываемого возбуждения и Сяо Ли постарался расслабить мышцы плеч и спины, стараясь стать незаметным. Жаль только что охранник — номер один, ты мой номер один! — уже давно был с ним знаком, — если «давно» считается месяцем, то да, очень даже давно, — и на полу-обманный манёвр не купился. Можно ли кожей ощущать чужое подозрение в свой адрес? — Да ладно тебе, дружище! — Вскинул руки вверх молодой парень, — Он всё равно псих! Да и кто что узнает?! Первый охранник, действуя точно на нервы, призывно промолчал, покосившись в сторону осматриваемой комнаты, где ходили ещё двое, переворачивая всё с ног на голову. — Да и к тому же, — продолжил любопытствовать насмешливым тоном, — не кажется тебе ли всё это капельку… чересчур? Я всего месяц работаю… — Оно и видно, — грубо перебил первый, осуждая взглядом. — …но мало чего понял. Остальных, допустим, ладно, я видел — те психи психами, сразу видно. А тут ещё и досмотр, и осмотр, и ведут куда-то, куда даже меня не пустили! — Продолжил как ни в чём не бывало, вот только в голосе прозвучала едва слышная обида. О, так вот в чём дело. Как же банально. Очередной папенькин-маменькин богатенький сынок, да? Даже разочаровывающе. Сяо Ли бы захихикать гнусавым голосом, но нужно уметь сдерживать свои желания. — Ты бы, пацан, — «пацан» обиженно вскинул подбородок, засверкав мнительными тёмными глазами, — лучше бы не интересовался тем, что знать тебе не положено. — И замолк, отвернувшись в другую сторону; всем видом показывая, что продолжать «бессмысленный» разговор со своей стороны не хочет. — Эй, Джерри! — Крикнули с комнаты, — Мы закончили, можем идти! Санитар, — тот, что первый вошёл в комнату, подозрительно оглядывая каждый уголок камеры особо строго заключения на запрещённые предметы, — вышел со своим ассистентом, закрывая ключом на замок. Связка с остальными ключами громко звякнула, да упала в глубину кармана, затихнув. Их не было слышно даже при шаге, — сукин сын застегнул карман, уловив сощурившийся взгляд Сяо Ли, и равнодушно приподнял в победоносном выражении лица уголки губ, после чего развернулся на пятках и пошёл вперёд, прислушиваясь к звукам шагов, но — не оглядываясь. Его комната была почти самой дальней, куда напротив не падал свет да и вообще окон не было, — это придавало мрачность и так тёмному коридору, а нездоровый свет от ламп желтил кожу, делая и так нездорового человека, — совершенно любого! — похожего на мертвеца. По стеночке прямо, с маленьким окошком сверху, следующая камера была Майкла Тревиса — того ещё ублюдка. У Майкла была сверкающая белозубая улыбка, трехдневная щетина, что ему шла, и светлые, почти белёсые волосы — натуральный Раньше он работал в этой-же психической больнице врачом: делал доброе дело, помогал выздороветь нездоровым пациентам, считался одним из самых радушных врачей и специалистов и был, так сказать, на все руки мастером. «Золотые руки», «дело мастера боится» — это всё про него. Да вот только случилось то, что случилось: в один день, — как утверждают другие врачи, что соседствовали с ним по комнате, так что их можно назвать недостоверными источниками, слишком предвзятыми, — Майкл, совершенно неожиданно для всех изнасиловал и убил трёх девушек, что лечились в соседнем корпусе, — одна, кажется, была убита депрессией и особо не сопротивлялась, у второй были пугающие людей вспышки гнева, а у третьей, вроде бы, шизофрения… голоса в голове, иллюзии-галлюцинации и всё, ну, знаете, такое. Кто бы поверил словам полоумных девиц? Никто. Вот только проблема была одна… они и слова не сказали. Просто в какой-то день при обходе медбрат заметил, что девушек в постели нет. Брат поднял охрану на уши, охрана подняла врачей, врачи санитаров, санитары уборщиков, а уборщики уже позвонили «этим самым» главным людям этой больницы. Сэнди, Клара и Лесли. Так их звали. Сэнди была сероглазой блондинкой, Клара — зелёноглазой и веснушчатой рыжей, а Лесли — русоволосой голубоглазкой. Ни модели, ни красавицы, — но каждая как минимум была симпатична. Девушек нашли похороненных вместе за этой больницей, чуть севернее в лесу, под старым дубом, — как удобрения. У всех них были срезаны под «мальчиковую» причёску волосы, срезаны груди «под ноль», вырезана матка и изрезан ножом живот. Ногтей не было, а пальцы на ногах были отрезаны. Самое худшее — это то, что всё время «пытки» девушки были в сознании. Они чувствовали, кричали, извивались и звали на помощь, — но никто не пришёл. Никто не пришёл. Когда закапывали Лесли, она ещё была жива. Изранена, почти выпотрошена, но — жива. Недолго. И слава Будда. Сяо Ли захотелось бы распеть песню о несчастной принцессе, чей отец продал собственную дочь демону в обмен на бессмертие и богатство, но кляп во рту радушно намекал, что даже и пытаться не стоит. А стимуляция в виде шоковой терапии никому не нравится. Майкл Тревис, после полугодового расследования, оказался убийцей ещё как минимум шести девушек, которые являлись сиротками с не особо тяжкими отклонениями в психике: сироток, понятное дело, искать никто и не стал бы, тем более что свою «охоту» Тревис начинал почти в тот же день, когда у пациенток была выписка; как же можно бояться добродушного доктора, который помогал и радовал доброй улыбкой в худшие дни?.. Если коротко спросить, почему он это сделал, то, цитирую, расскажу: «Моя мама часто заставляла меня мыться спиртом. Он… неприятно пах. Но ещё больше её бесил запах девушек на мне, и я вновь и вновь мылся в спирте, смывая шлюший запах с кожи. Они были грязными и нечистыми. Я просто стал для них Иисусом. Символом очищения и непорочности. Мама была бы довольна.» Забавный, но достоверный факт: все доктора, охрана и санитары жили в том же здании, что и больные, заключённые здесь, — только в другом корпусе; каждого заставляли подписывать бумагу о неразглашении, и заставляли жить здесь, не выпуская до отпуска даже на выходных, только самых старших и: «надёжных, проверенных временем; сим-карты изымались, так же запрещались звонки родственникам и друзьям в избежание утечки информации, — хотя те же смс-ки в соц-сетях разрешались, но тщательно проверялись; любое упоминание, кроме общих отговорок, о больнице запрещены. …В лифте компания из четырёх мужчин и одного подростка спустилась на минус первый этаж, — тот, в который не каждый сможет попасть. Новичок подозрительно сощурил глаза, дёрнув головой в сторону Сяо Ли. Впереди, стоило двери отвориться, показался серый коридор с мигающими лампами, словно в тех самых фильмах ужасов из девяностых. Сяо Ли улыбнулся, что выглядело дико с мигающей над его головой слабо светящей лампой, освещающей упавшие на лицо бледные розовые волосы, немытые дней, кажется, уже пять-шесть, сальные и жирные. Под глазами были мутные ни то серые ни то зелёные мешки «картошки», вытягивая в профиль нос. Сяо Ли дёрнул головой, показывая бледную кожу, словно насильно натянутую на череп. Скулы его не постарели, а скорее омолодили, и схожесть с четырнадцатилетнем ребёнком, — даже не подростком, настолько худощав он был, — была слишком сильна, чтобы вызвать неприязнь со стороны смотрящих. Если бы они не знали его, конечно. Любой взглянувший бы ахнул от ужаса и глубокой неприязни смешанной с жалостью, застывшей в горле: сгорбленный, словно сломленный, подросток шёл почти не поднимая ноги от пола, шаркая по поверхности; одежда висела на нём как на ходячем трупе, и внешний вид его почти намекал, что догадки не так уж и далеки от правды; и без жалости на него не взглянешь. — Всё, — отрезал старший охранник, — дальше только я и он, — показал на того, кто первый вошёл в комнату, санитара. — А мы?! — Возмутился довольно громко новичок, пока второй медбрат молчаливо и опасливо отошёл к стенке, показывая внешнюю невозмутимость и незаинтересованность. Удивительный кадр! Сразу понимает, где можно осторожно высказать своё тщательно отфильтрованное мнение, а где лучше промолчать себе во благо, оставаясь «в дураках». — А вы здесь будете подниматься обратно, вверх, и молчать в тряпочку, — Высказался санитар, впрочем, не подходя ко Сяо Ли. — Но-! — Пойдём. — Заключил низким тоном молчавший до этого момента сотрудник, вынуждая сынулю обиженно замолкнуть, клацнув от злости зубами. Поглядев на двух рабочих и самого пленника, он пробурчал что-то вроде «Ну и чёрт с вами!», махнул рукой и злобно нажал на кнопку второго этажа, с силой вдавливая указательный палец. Молчавший сотрудник встал в угол, отвернув голову; неожиданно, но именно это и привлекло Сяо Ли, — было в этом жесте, в этом вскидывании головы что-то знакомое, чертовски знакомое, что царапало и будоражило сознание, заставляло напрягать мозги, пытаясь вспомнить. Но на разочарование, никто не вспоминался. Двери лифта медленно закрываются, а красный значок загорается, показывая что лифт в движении. Охранник первый заламывает руки сзади, сжимая до посиневших синяков. Сяо Ли шипит, его лицо мгновенно искажается от злости, ненависти и презрения; концерт начался, концерт закончился, зрители ушли. — Наконец-то, — ухмыляется пидорас, пряча руки в карманах — показал свою истинную натуру. И долго вообще планировал скрывать своё отвратительное и гнилое истинное лицо?.. Сяо Ли предупреждающе рычит, скалится, приподнимая верхнюю губу, показывая зубы, но санитара таким не запугаешь. Точно не таким. …Его насильно тащат по коридору к запертой из металла пуленепробиваемой двери, в которую его не дружелюбно-насильно пихают на пол, после того как был сказан код открытия с другой стороны. Изнутри. Докажи, кто ты: тварь имеющая аль дрожащая? Мышцы фантомно заболели, потянулись, тело заныло-застыло на месте, пока из горла не донёсся сдавленный не то всхлип, не то вскрик. — О, вы привели нашего уважаемого шаое! Прекрасно-прекрасно! У двери, точнее, на стуле у стола, набирая набор клавиш, сидел — уже встал, но до этого был сосредоточен над своим делом доктор, — мужчина непримечательной внешности. Гуй Деминг. Мужчина лет тридцати-сорока, с жиденькими рыжими волосами, с появляющейся сединой по центру головы, скользкими неприятными, мутными болотными глазами и небольшим брюшком, на котором трещал ремень, тщательно стягивая жир. Перед глазами — как бык с красной тряпкой. Сяо Ли почувствовал, как задыхается, только глядя на напыщенного ублюдка со скользкими и неприятными, отвратными чертами лица, в которых было что-то слизняковое, змеиное… Ещё немного и его бы вырвало. — Прошу, дорогуша, — зовёт доктор Деминг охранника, — сними с него эту… побрякушку. Мы ведь современные люди, способны договариваться языком! Побрякушка — кляп. Будто Сяо Ли не знает, кто приказал ввести эти санкции против него во имя защиты охранников. У троих он откусил пальцы, у двоих — по одному уху, и ещё четверым сломал по носу-пальцу прежде, чем его ударили в живот, заломив руки за спину, повалив на спину; его бьют металлическим кончиком сапога в живот, по ногам, по спине и рукам, ждут, когда он «угомонится», перестанет бросаться на людей, целясь зубами в горло почти в животном инстинкте «убийцы»; услышал бы кто-то их из тех, кто жил в доме шифу, точно обсмеялся бы — там он и носа не показывал, а тут гадкий и подлый характер проявился почти во всей красе. Охранник посмотрел на меня сомневающимся взглядом, — он не особо-то и хотел к заключённому подходить, не говоря уже про то, чтобы снять «намордник», — но, прикусив мимолётно верхнюю губу, рвано, по-солдатски кивнул, поспеша выполнить данный ему приказ. В конце концов: работа, это такая работа. В этом и была вся суть его работы. Сяо Ли почти насильно, — без слова «почти», — посадили на железный стул, перед этим хорошенько проверив, хорошо ли закреплены ноги железяками, как и руки, и так ли хороша цепь на шее, прижимающая горло, заставляющая смотреть почти исключительно прямо. И лишь затем сняли орудие молчания. Глаза у Сяо Ли тусклые, — на лоб падали сальные волосы, оттеняя некогда яркие и живые, горящие огнём розоватые глаза, — но всё ещё горящие ненавистью. Глупец тот, кто сказал, что самая сильная эмоция — это любовь. Ненависть, зависть, предательство — вот они, царицы бренного мира, пред которыми пали на колени так или иначе абсолютно все. — Вот уж чего-чего, а не ожидал, что ты со мной заговоришь, — первым зарычал Сяо Ли, чуть повернув голову вправо. Охранник встал по левую сторону от ублюдка, отвернув голову в сторону; в нём ещё не умерло что-то человеческое, к чему каждый раз взывал глазами и поведением Сяо-эр, но, впрочем, почти бесполезно, потому что контракт — есть контракт, который мужчина никак не мог нарушить, если не хотел подставить свою собственную шею. И кто бы что кому не говорил, но человеческой твари всегда своя шкура ближе, чем чужая. Рыжеволосый педрила скорчил упёрто-вдохновлённую рожицу, но все его слова, произносимые гнусным ртом, Сяо Ли почти принципиально пропускал мимо ушей, старательно мыча лёгкую песенку под нос. Не то чтобы Гая что-то смущало на этот счёт. Или Сяо. Они вообще, казалось, были слишком близки — и далеко не в интимном плане — и в тоже время далеки друг от друга. Понимали друг друга и не понимали одновременно. Симпатизировали и ненавидели. Мазохист и садист. Сяо прокатил слюну по языку, по зубам, с мрачным удовлетворением собственного эго и достоинства сплюнув на пол. Рыжеволосый затих, замолк, почти брезгливо посмотрев на сверкнувшую от мрачной висящей люстры слюну на полу. Охранник старательно делал вид, что он находиться в другом помещении. — Тебе стоило бы дослушать меня до конца. — Вот был бы ты девушкой… и не такой страшной, я бы ещё подумал, — съехидничал Ли. И почти мгновенно за это поплатился. Лучше бы ударил. Выбил бы всю дурь из больной головы, проклятого тела, ненавистной души, проклятой памяти, — но не так ранил бы словами, презрительно выгибая бровь да сцеживая яд в рёбра как цветы те, японские, по любви которые. — Сказал мальчишка мужчине, который и ожидания-то не оправдал. Заткнись. — Ты настолько никчёмен, что не смог и стойки-то выучить, проучившись больше пяти лет у одного из сильнейших теневого мира. Могущественный проклятый, выпустивший из-под своего крыла множество первоклассных киллеров и убийц: и ты, который не смог и одну-единственную цель поразить. Заткнись. — Ребёнок, от которого ещё в зародыше хотели избавиться: тебя настолько не желали, что пробовали избавиться больше трёх раз. Официальных. А сколько было неофициальных?.. Заткнись! — Ты действительно думаешь, что нужен своим родителям? Плод насилия. Плод ненависти, не любви. Презренный собственным отцом, ненавистный и навязанный собственной матери. Кто ты вообще такой? Заткнись! — Тебя обошёл мальчишка, у которого ничерта не было. Ни старта, ни слуг, ни хорошего дома изначально. И кто ты после этого? Мне подсказать тебе? Ты- — ДА ЗАВАЛИ ТЫ, БЛЯТЬ, ХЛЕБАЛО, ЧЁРТОВ ПИДРИЛА!!!

«Это ты зря»

Гай Деминг равнодушно нажал на кнопку, с каким-то неясным вызовом глядя прямо в глаза. Зрачки Сяо расширились, а сам он зубами вцепился в какую-то тряпочку, лишь бы не лишиться их, а после.

«АААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА»

Электричество пронзило его тело от пальчиков до кончиков волос. Сяо вернулся назад, в воспоминания, навязанные туманом. Эти ублюдки хотели знать всё. Всё о его жизни. Всё о его воспоминаниях. Всё о его… всё о нём.

Вспышка

— М-мам-а? — Едва поворачивается язык в ужасе. Сонг Ли ласково улыбается, приподнимает собственного мужа за руки и тащит на диван; он был совсем рядом. Тёмные глаза отца смотрят прямо в его светлые. Щеку жгло, но десятилетний мальчик и пикнуть боялся. — Всё хорошо, — мягко улыбается, но в глазах — безумие; Сяо Ли боится встать, держится за щеку, и что-то мокрое катиться по ней, оставляя мокрый след, — всё хорошо… ну что же ты плачешь, милый, не плачь! — И хрипло смеётся, взмахнув ножом, едва-едва не задевая собственную кожу. Сяо Ли и сказать боится, что он боится её сейчас. Безумная. Ненормальная. Психически нездоровая. Сяо Ли жмурит глаза, ощущая мокроту на ресницах. Он не… не собирался плакать! — Ты что же, — начинает мать, повышая на визг свой тон; он вздрагивает, тянется дрожащими руками к голове и тянет свои волосы вниз, стараясь скрыть лицо, причинить себе боль очнуться проснутся Будда помоги, — меня боишься? МЕНЯ?! БОИШЬСЯ МЕНЯ?! На лице матери — гримаса ярости и неприятия. Сяо Ли таки всхлипывает вслух, — достаточно громко, чтобы кто-то заметил это, и этим «кто-то» мог бы вполне оказаться его матерью, — и поджимает ближе к груди колени, едва заметно отползая назад. Ноги дрожали и совсем тело даже и не думали держать. Сяо Ли не был уверен, что смог бы даже встать. Дрожь распространялась от ног к рукам, заставляя трястись всё сильнее и заметнее, из-за чего лицо матушки сделалось суровым и неверящим; она медленно мотнула головой — из-за чего резинка окончательно лопнула, распустив светлые взъерошенные волосы по спине и немного на лицо, — одна окровавленная прядь упала ей через висок на губу, «застыв», и сделала шаг вперёд, покачнувшись. Топ-топ-топ! Мама хихикнула, добравшись до него быстрее, чем Сяо-эр это успел даже увидеть, почувствовать. Сяо Ли, надавив себе на глазные яблоки, едва смог встать, когда мама встала возле кончиков его тапочек, требовательно протянув руку. «Ты ведь не бросишь меня, как твой отец? Ты ведь не такой же, как твой отец? Ты ведь лучше, чем твой отец? Сяо-эр? Сяо-эр, Сяо-эр, Сяо-эр, Сяо-эр, Сяо-эр, Сяо-эр, Сяо-эр, Сяо-эр! Возьми меня за руку. Ты ведь любишь мамочку, верно? ты ведь послушный… ха!.. сынок, верно? Ты ведь мой сын? Я ведь роднее тебе. ТАК ВОЗЬМИ ЭТУ ЧЁРТОВУ РУКУ! — Не реви, — бросила мать, оглядев пронзительным взглядом младшего Ли, у которого на глазах стояли слёзы. — Он не достоин твоих слёз. Или ты ревёшь по другому поводу…? Вдруг обстановка накалилась. Сяо Ли почувствовал жжение в груди, осушившее ему горло и язык, который словно прилип к нёбу; вдруг заскрежетавшие зубы, которые, казалось, с рождения никто не мыл; пока в груди разгорелось пламя, скрутило живот, заставляя ощущать подступающую желчь вкусовыми рецепторами. — Н-нет, — едва слышно выдавил из уст, и сам же поразился, как тихо и с каким страхом это было высказано, — я, я… я! ну же придумай ложь ну же отчего ты молчишь не молчи не молчи НЕ МОЛЧИ! — Я-я, разве тебе не б-о-ольно-о? — И дрожащим пальцем, не касаясь кожи, показал на расцветающий ярко-фиолетовый синяк на скуле. — Ах, — засмущалась женщина, другой — свободной — рукой дотрагиваясь до синяка, сжав мальчишескую руку в крепкой хватке, из которой, даже попытавшись вырваться изо всех сил, у Сяо Ли не вышло бы. Она ведь взрослая. Женщина. А он ребёнок. Мальчик. Десять лет. — Мне не больно, мой маленький принц, — и глухо рассмеялась, так же резко замолкнув, как и начав смеяться. Не смейся. Замолкни. Замолчи! ЗАТКНИСЬ! — Но ты… ты боишься, верно ведь? — Сяо Ли громко сглотнул в образовавшей тишине; мать встала в стойку, готовясь напасть, — Но это ничего. Я покажу тебе… покажу! Тебе здесь нечего бояться! Я — единственная, кто тебя любит, ясно?! Единственная, кто о тебе заботиться! И ты… тебе нечего бояться, милый. И я это докажу. Инстинкты кричали: БЕГИ, БЕГИ, БЕГИБЕГИБЕГИБЕГИ Но Сяо только застыл каменной излиянием себя, да распахнул глаза. Что-то не так. уходи уходи уходи не задумывайся прячься беги глупец тупица что же ты творишь?! Что-то царапало сознание, заставляя испытывать головную боль и муки. Лицо десятилетнего мальчишки исказилось, стоило только крепким ногтям матери вцепиться в его нежную детскую кожу, оставляя вмятины и выступающую под напором кровь. Мама шагнула на удивление твёрдо, таща стоявшего на месте, не делавшего попыток куда-то идти мальчишку практически за собой, будто на поводке как какую-то собаку. Спазм охватил живот, а желчь подкатила к кончику языка, заставляя непроизвольно сглотнуть тошноту, лишь бы не вырвало прямо на ковёр. Женщина подтащила его прямо к дивану, и Сяо бы зажмурил глаза, попытался бы вырвать руку, упереться ногами в пол, но — каменное излияние, послушная кукла в руках недо-мастера; ему бы закричать, позвать на помощь, — странно вообще, что ещё никто не заглянул, ни горничная ни мальчик на побегушках, — да вот только язык сейчас казался таким тяжёлым, что даже открыть рот казалось подвигом. Светловолосая женщина подтащила его прямо к дивану, облокотившись одной рукой на спинку, да подтолкнула резво в спину, заставляя Сяо упасть вперёд. Момент. Вспышка. Сяо Ли падает, рефлекторно вытягивает руки вперёд, жмурит глаза от страха, едва заметно пищит «ах!» и… Дерьмо. дерьмодерьмодерьмодерьмодерьмодерьм- В носу сразу появляется приторный запах металла, руки мгновенно оказываются в чём-то жидком, ещё горячем-тёплым, склизком и скользком. Руки у него начинают дрожать — едва ли не трясутся. Сяо боится открыть глаза. Он не хочет открывать глаза. «Я боюсь, я боюсь, я не хочу, мама, пожалуйста, не заставляй меня, мама, мамочка, мамуля!» — Ну что же ты! — Смеётся хрипло женщина, а после гаркает, как чеканит: — Я! СКАЗАЛА! ОТКРОЙ! МАТЬ! ТВОЮ! СУКА! ГЛАЗА! Сяо всхлипывает, давит совершенно не позорные слёзы и явственно дрожит. Мама, пожалуйста, не надо, не заставляй, мам-! Сяо ощущает звонкую пощёчину на щеке, распахивает глаза — тоже рефлекторно — и его взгляд мгновенно приковывает тело на диване. Будда. О Будда. О Будда… Будда! Тело, каждый чёртов миллиметр, пронзает ужасом. Сяо Ли переводит дрожащий взгляд вниз и… Его руки в крови. Пальцы дрожат. Руки в крови. Пальцы в крови. Этот металлический запах на коже. Словно въелся. Как таракан. Залез под кожу, извивается, отдаёт мерзостью… Таракан. А руки — в крови. Кровь алого тёмного цвета. Она не хлещет как фонтанчик. Но если немного надавить на грудь… Руки утопают в чужой крови. Они по запястья, но только надави — и будут по локоть. Её не смыть. Не спрятать. Не уничтожить. Это вирус, гуляющий по крови. Это вирус въелся Сяо под кожу, заставляя пальцы дрожать. Это не Ли. Не его кровь. Не его… Десятилетнему мальчишке хочется закатить истерику. Потянуть руки к голове. Потянуть за волосы, крепко сжимая кулачки. Но… Кровь. На руках. На его руках кровь. Чужая кровь. Чужая кровь на его руках. Его трясёт. Зуб на зуб не попадает. Мыслей давно нет. Они хаотичные линии цветные, что проскальзывают туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда, туда-сюд-! Кровь. — Сяо-эр, милый, что-то не так? — Хлопочет обеспокоенным тоном женщина, вскидывая брови. В её руках — нож. Острое орудие. В крови. Он тёмного алого цвета. …Розовые глаза почти с непониманием — и неприятным психологии человека влечением, заинтересованностью, странным знанием, — посмотрели на скатившуюся и упавшую каплю на ковёр. Раньше, промелькнула мысль, он был белоснежный. А сейчас — цвета крови. Нет, что ты, мамочка, подумалось ему, всё хорошо. Всё в порядке. В с ё н о р м а л ь н о — Я… я… я… я…! — Что ты, милый? — Я… я-йа-а! Изо рта вырвался всхлип. — Что же ты так, растяпа? — Ласково проворковала мама, обхватив своими руками щёки сына, вытирая слёзы. Красивые и нежные руки. Окровавленные руки. Розовые глаза, едва дрожавшие, наполненные слезами посмотрели в как никогда ясные светлые глаза матери. Не сожалеет, отстранённо, будто это не он дрожит и боится, будто не он вот-вот в истерике, даже не думает сожалеть. Для неё всё прекрасно. Просто чудесно. Замечательно. Превосходно. Я… Я! НЕ! МОГУ! ДЫШАТЬ! — Я не могу дышать! Просипел едва слышно и упал сначала на колени, а затем и на спину. Воздуха… не хватало. Кислорода… не было. Сяо, сколько бы не пытался, не мог вздохнуть, не мог улыбнуться, подойти и обнять, сказав «мамочка, всё хорошо»; не мог подняться; не мог шевельнуть осознанно своей конечностью, — и только болезненная пульсация и тремор заставляли дёргать ногами-руками-туловищем в непонятном движении; Сяо страшно, сердце бешено бьётся, стремясь пробить ему грудину, — холодный пот скатывается по спине, течёт у виска, глаза закатываются, но Сяо всё равно не может вздохнуть. Он за-ды-ха-ет-ся.

Меньше чем через минуту он теряет сознание, падая во тьму.

ВСПЫШКА!

Голова тяжёлая, будто чугунная. Сяо Ли не спешит открывать глаза: пусть в комнатке и темно, но даже так свет будет резать глазницы, заставит их слезиться; он не помнил, в какой именно момент потерял сознание, но мышцы до сих пор сокращались, болезненно пульсируя. — Ублюдку ублюдочная смерть, — почти равнодушно промолвил Гуй Деминг, стоило подростку открыть глаза; вертя с таким деланным весельем в руках чёртов пульт с большой красной кнопкой, привлекающей внимание. Сяо промолчал, зажмурившись: голова ещё адски болела, а в нос забился запах поджаренного мяса. Это было его тело. — Но-но-но! — Покачал рыжеволосый седеющий мужчина пальцем, специально подойдя ближе, чтобы испытуемый кролик мог видеть укоризненный взгляд мутных глаз. — даже не думай проблеваться мне тут! Знаешь как долго тут после тебя убирались, а? — Катись… Едва слышно пробормотал сквозь зубы. — Что? — Наклонился ближе. — Говорю, катись ты к чёрту, пидрила сраный. — Смешок самостоятельно царапает горло, вырывается изо рта; Сяо Ли знает, что даже если он промолчит, то боли меньше не станет, а потому даже не думает остановить себя, позволяя едва шевелящемуся языку говорить то, что нормальный человек должен воспринимать на слух исключительно стыдливо. — Думаешь, кто-то ещё не в курсе о твоих шашнях с мистером? — И хрипло рассмеялся, запрокидывая голову. О Господи. О Боже. О Будда. Чем он заслужил это? Вы слышали звук ломающихся костей? Ломали ли себе в детстве ногу, упав с велосипеда, или руку, неудачно рухнув? Сяо Ли незвучно хмыкнул, переведя пустой, — только там, где-то глубоко в глубине неясная эмоция, что заставляет пламя гореть, — взгляд в стену. Бело-серая стена, пошарпанная и такая же тоскливая. Сколько ему? Сколько он продержался? — Единственное, что меня смущает — это твой словарный запас, ты разочаровываешь, «сынок», мог бы что-нибудь и… по поэтичнее придумать. Голова-то ещё молодая, варящая. Немного поджаренная, да, но всё равно… Сяо поджал губы — до этого выплюнув ту тряпку изо рта, к слову — и в раздражении чуть ли не цыкнул языком. Ему не нравилось то, что с ним делали. И то, с какой целью. — Ну что же! — Восторженно воскликнул врач, — Повторим процедуру? И не сдерживая собственного блаженства от чужих мук, нажал на кнопку. На минус первом этаже вновь раздались крики боли и страданий, а в нос забился запах поджаренного мяса.

А после он снова упал в воспоминание.