Сяо Ли и жизнь в цикле Смерти

Сяо Ли боится поднять глаза, боится посмотреть, боится вздохнуть, боится… всего, на самом деле. На его руках — кровь. — Гэся, вы совершенно не слушаете этого старого учителя! — Морщинистый поседевший старик бьёт линейкой по рукам, и Сяо почти безразлично наблюдает, как покраснели костяшки пальцев и как собралась кровь у заусенца. Вероятно, будут синяки на ладонях, но это было не тем, что волновало Ли. Пятый или седьмой удар за урок? Возьмём между: будет шестым. Сяо медленно моргнул: голова казалась тяжёлой, а дыхание отчего-то — сбитым. Мог ли он, сам того не ведая, заснуть на уроке? Мог ли провалится в чёрную дыру глубины сознания? — Прошу прощения, учитель, — произносит хрипло, — а на большее и сил-то нет, — и тихо, — я постараюсь, чтобы этого больше не повторилось. Прошу, простите этого глупого ученика и его невежество. Впрочем плевать. Пускай думает, как хочет. А я… всё равно не оправдываю чужих надежд. Снова. Сяо срывается с места в одно смазанное для пожилого учителя мгновение, выскальзывает за дверь, даже не утруждая её — дверь — за собой закрыть и старается бежать как можно тише, едва ли не срываясь в прыжки во время бега. Пульсирующая точка на шее задала бешенный ритм: била и била, била и била, била и била; так всегда начиналась позиция «жертвы», с которой Сяо справлялся всё лучше и лучше — к собственному горю и стыду; он ненавидел играть за неё, но, — вот так неожиданность! — именно так ему было удобнее и масштабнее «играть» и сбегать. Игра называлась «Охотники и Жертвы», и, на самом деле, никто не знает, что все они в неё играют — вообще-то, это как бы жизнь, а саму игру придумал в своей «больной» — как сказали доктора — голове сам мальчишка, прячась от очередного выродка, решившего проверить племянника одно из глав великой Триады на зуб. Вся суть игры была как игре догонялки-прятки, только смешанный вид игры. «Охотник» обычно человек, который ищет и бежит искать. А «Жертва» — это человек, который убегает и прячется. Если охотник тебя поймал — ты проиграл. Если же не поймал — выиграл ты. Раньше, когда он только-только приехал сюда, с ним в эту «игру» никто не играл: после, заметив что таланта у «безродного» щенка, выданного за породистую псину, нет — то стали больше, но тонко… «замечать» в негативном свете; проверяли границы — терпения его самого, шифу, лаоши, других авторитетных взрослых, но на беду Ли никто даже и не думал смотреть на них, молчаливо даруя своё «дозволение» на попытки масштабнее и больше, обиднее и издевательские; и в конце концов уже почти не скрывая буллили его твой родной дом, ребёнок, можешь считать его не первым, но вторым, как твой шифу клянусь, что почувствуешь тут ты здесь только поддержку и крепкие узы семьи всем ученическим составом; не самые старшие взрослые, — жажда власти, наживы, жадности и мимолётное ощущение собственного возвышенного эго и своего превосходства над другим человеком, вседозволенность и садизм, оргазм от тёмного микса насилия и неприязни к Сяо — тоже делали это, но более тонко, не так очевидно, при этом так или иначе оглядываясь назад, проверяя — не замети ли кто?..; самые старшие или авторитетные либо не видели — пропускали мимо ушей, прятали глаза во мраке теней, зашивали себе рот белыми нитями, — либо молчаливо спускали «поводок» пубертатного возраста и выхода детской энергии на «невинные шалости». Всё это — нет, не прекратилось, если бы! — устаканилось особенно с приходом мрачного и неразговорчивого шиди, который был монстром в этих чёртовых боях: казалось, не было ничего, чего бы он не умел; метание ножей? — прекрасно!; бои на руках? — ты ещё думаешь победить меня?!; стрелять из пистолета? — всё в «соточку», в «десяточку», ни единого промаха; умение разгадывать и собирать улики против преступника, даже если тот только на экране? — просто прекрасно, замечательно, чу-дес-но! Вот уж у кого-кого, а у него система простая: травоядные-хищники. Шиди — Сяо бы не за что не подошёл бы к нему в прошлом, знай он столько же, сколько знает сейчас, никогда бы не попытался протянуть руку этой змее, что выпустила свой яд в ответ на протянутую помощь, — проверял детишек на зуб, определяя иерархию по силе, уму и способностям — последнее почти исключительно физические, только если мыслительные думы не помогли бы выиграть «везунчику» в бою с этим несдерживаемым монстром, а такого ещё не было, так что… Все, кто проигрывали, — а вызов малолетний убийца не стеснялся бросать и учителю, орудуя дерзкими словами, но всё чаще бросаясь даже без них, — автоматически становились «травоядными». Слабыми, беспомощными существами, на которых можно плевать с высокой колокольни — и они обязаны быть благодарны этому. Разумеется, и травоядные составляли иерархию: шумные и громкие травоядные; бесполезные травоядные; ноющие травоядные; слабые, ничего не стоящие травоядные — учитывая что и само понятие «травоядное» была обозначена как безумная слабость, то… Хищников было во много раз меньше: думаю, если сравнивать, то один к десяти из всех присутствующих в школе и на горе. Разумеется, сам Хибари в них входил и люди, которых он не смог победить — правда, это на взгляд Сяо было несколько ненормально, учитывая что взрослые, те самые, побывавшие во многих сражениях, те самые умные не по годам, те самые находчивые и предприимчивые, те самые «гении» своего клана, поколения, возраста, те самые… были снабжены необходимым опытом, а порой — многолетним, десятилетним опытом, против которого два-три года — или сколько там этот паршивец дерётся полноценно уже? — «маленького» шиди выглядят даже смехотворно; смех, правда, пропадает, когда «умудрённые противниками и жизнью» взрослые падают навзничь на землю перед меньше чем двенадцатилетним мальчишкой. Он умудрился победить всех здешних учеников; и не важно, сколько им лет, старшие они здесь или только вставшие на путь бесконечного боя и крови. И до самого Сяо он тоже добрался: испытание боем или хитростью мальчишка благополучно не прошёл, «слившись» где-то на второй минуте — и то до этого продержался так долго только потому, что не скулил как остальные от боли, — хотя чувствительность кожи зашкаливала, но человек тварь привыкающая, и привыкнув к повседневным побоям, в бою, под действием адреналина, почти не чувствовал сильные удары тонфа по коже, — и был довольно вёртким ублюдком, которому чертовски везло то вовремя упасть, пропуская удар сверху головы, то упасть набок, пропуская удар по бокам, то нечаянно подпрыгнуть от внутреннего непонятного желания, не позволяя сбить себя с ног. И всё же он «слился», как и остальные — казалось, ничем не выделился, кроме разве того, что продержался почти дольше всех из своей возрастной категории плюс «таких же» личных учеников лаоши; удивив разве что плавностью и одновременно неловкостью движений - и как же так, почему это он продержался дольше всех, когда мы, честные ученики лаоши, могут запросто поймать его и избить, повесив грязную работу по комнате?! Всеобщая злость, неприятие и ненависть к нему ощущалась прямо в воздухе; стали винить отчего-то не Хибари, вызвавшего на бой, а Сяо Ли, попытавшегося сбежать и в тоже время продержавшегося дольше всех.

КАК?!

— читалось по их глазам. Они не верили, смотрели, видели, но не верили, не допускали и единой мысли, даже вскользь, даже в полусонном состоянии, никогда на свете… Сяо тоже таких мыслей даже на ночь не допускал. Он вообще старался не думать в это время: ему не везло на ночных гостей, решавших «смешно пошутить» над бездарностью, которую всё ещё почему-то не вышвырнули взашей. Хотите факты? Сяо вам о них расскажет: глупые травоядные порой умнее могучих хищников просто потому, что осторожнее и внимательнее, чем вторые; не всегда, конечно, работает это правильно, но вот что — травоядные всегда впереди своих «убийц» просто потому, что их гонит страх, адреналин и огромное желание не быть «сожранными». Именно поэтому жертвы опережают своих… Мы в итоге знаем, от кого и как, зачем и почему защищаться, в чужой крови инстинкт лишь один — поймать и сгрызть заживо, стой, стой, я всё равно поймаю тебя, трусливое травоядное! мышонка, а в мыслях набатом не звучит, куда и как сбежать, как защищаться, какую руку лучше подставить под удар, чтобы не снизилась скорость побега и процент «выживания»… …Конечно, Сяо не говорит про всех. Но своего личного «убийцу» он знает в лицо; другие ученики или учителя, — исключая лаоши, он имел свой особый статус, — и вполовину не заставляли его так бегать и прятаться, как шиди; и вполовину он не чувствовал подобный страх в сравнении с другими на ринге, и с ним — лишь оказавшись в одном доме; и вполовину он не считал серьёзными жестокие шутки вроде капкана у головы по утру в кровати, как то, насколько внимательно рассматривал Хибари его за обязательным всеобщим завтраком, на которой являться обязаны все, и единственное исключение — это медицинский блок, выпуск и смерть. Сяо пусть и избегает — в народе говорят про удачу, но Ли упорно уверен, что просто ученики немного «недостарались», пусть и были чертовски близки, — опасностей, словно чуя их, но в отсеке медицины бывал часто. Просто то было почти единственное место, где он мог вздохнуть свободно: старая обладательница пламени Солнца отчего-то молчала и даже помогала прятать его розовую голову за ширмой, а ещё давала отсыпаться на жёсткой койке и порой даже приносила еду, когда мальчишки, громко хохоча, запирали его в каком-нибудь пыльном и почти заброшенном месте, открывая лишь под утро — или его находил кто-то другой, недовольный; до этого самого злополучного утра Сяо-эр обычно срывал свой голос, переходя на едва слышный шёпот, хотя казалось что он просто шевелил губами, не издавая ни звука — как та самая рыба, которую когда-то показывала в виде домашнего недавно купленного питомца Суй Су. Хрипота проходила к концу недели и история вновь повторялась. Бабулю ту уважали и немного побаивались: лечила она болезненно, и по мифам и историям, передаваемым из одного поколения в другое поколение учеников, — была отъявленной садисткой, которой нравился весь процесс «запуска организма», его «пробуждение» перед лечением; а ещё она была одной из немногих, кого Хибари обошёл стороной, — на самом деле, тут скорее сыграло когда-то даваемое воспитание, вбитое через плеть в спину, говорящие об уважении к старшим; а может он и сам тут уж понимал, что старушка — она и есть старушка, может и отравить через еду и лечение, но в прямом бою хуже чем бесполезна, — просто балласт, который тем не менее необходимо защищать; а может понимал, что одна она такая на все руки мастерица у них в медицинском отсеке, и поранься шиди сам, ей бы пришлось его лечить, вот и решил — нет, не то чтобы «испытывать судьбу» — скорее просто поступил «благоразумно», как простой человек. Хотя словосочетание «простой человек» вкупе с «благоразумно» уже пробуждало в Сяо Ли дикий припадок смеха от нервного стресса, истощения и приближающейся истерики, которую он будет переживать в одиночку, потому что безумно глупый и слабый, а ещё одинокий. Не такой одинокий, как Хибари — по нему видно, что ему никто и не нужен, он и своей компанией доволен, а лишний шум лишь раздражает, заставляет срывать свою ярость и злость на детях, ломая им кости, — а скорее одинокий-одинокий. Такой, знаете, тот тип, который, ну… одинокий не потому что сам так решил, а потому что так решило общество вокруг него. Не потому что Сяо странный, точнее, не только поэтому — а потому что он выделяющийся. Люди — они такие твари. В лицо говорят милости, а за спиной гадости. Никто не любит выскочек. Всех забавляют чужие неудачи. Все радуются, когда узнают, что у кого-то ситуация/оценка или что-то другое хуже, чем у него самого. Люди злорадствуют, когда понимают что не нравившийся ему человек сел в лужу. Такова природа. Таковы эмоции. Все мы не без греха. И Сяо — такой же. Скрежет зубами от злости, когда видит что у кого-то что-то лучше получается, просто потому что ну у него ведь талант, а ты, ну… да, эм… сказать тебе правду? Отвратительно! талант, а ты, потратив кропотливые ночи и дни без сна, с подозрением на невроз — хуже. Талант. Просто талант!.. Выделяться — это привлекать внимание. Пока что у Сяо Ли это получается только в самом худшем проявлении «внимания». Сердце билось часто-часто, и, оглянувшись, Сяо поступил так, как обычно возмущался, когда в фильме кошмаров-ужасов жертва вместо выхода бежит наверх дома, на верхний этаж, чтобы спрятаться. Сяо побежал на пыльный, почти заброшенный чердак: он как-то решил, после того как Ли заперли в каком-то заброшенном и неработающем туалете, что стоит по ночам исследовать это огромное поместье и прилегающий к нему большой и заросший сад, чтобы, если уж и прятаться от игры «поймай Сяо Ли!», то хотя бы знать, где можно сворачивать, а где — стопроцентный проигрыш; этот чердак, с едва-едва висящим замком, слишком хлипким, чтобы быть кому-то помехой, оказался довольно большим, но едва ли — просторным. Повсюду была пыль, от которого нос то и дело раздражался, посылая сигналы в мозг на «чихнуть», а после ещё раз и ещё, пока раздражение не дошло до покрасневшего носа и большого желания открыть окно, которое как назло висело достаточно низко, чтобы мальчишка, встав на одну из коробок, мог дотянуться и открыть. Тут было много коробок, — таких, знаете, деревянных, этакие «дощечки» приколотые друг к другу, — и по большей части все они были пустыми; не то склад забытых вещей, не то склад пустых коробок с ошибочно пустыми поломанными вещами-игрушками и потёртой и временем и человеком старой, посеревшей и потерявшей свой цвет одеждой. Маленькое окошко, большой чердак с лежащими шторами и тканью, прикрывающей брошенные то тут, то там — книги; какие-то листочки и карандаш самого давнего года, тупой, не заострённый, застрявший между половицами наполовину. И пыль. Много пыли. Чертовски много пыли. Сяо даже тщательно — просто плеснул, не мыл — вылил ведро воды на пол, не соизволил и тряпкой поелозить; стоило только пройтись как тут же оставались светло-серые следы, намекающие, куда и где мог бы спрятаться их хозяин, что было совсем не выгодно мальчишке, который для «пряток» как раз и искал подходящее место. А ещё здесь были твари, под стать — по общеизвестному, а потому и авторитарному мнению как минимум девяносто процентов живущих в этом поместье, включая и взрослых и детей, — Сяо: тут было несколько непримечательных углов и сам небольшой лабиринт, который Ли старательно выстроил деревянными коробками, — если не знать, где искать, то это будет очень трудно и долго, а на такое занятие не у каждого найдётся время и сильное желание. Плюсы в этих коробках нашлись очень скоро: они были тяжёлыми, так что ни пнуть, ни толкнуть так, чтобы они исчезли с пути не получалось — требовались усилия для того, чтобы сдвинуть их или поставить одного на другой. У самого мальчишки это заняло около месяца, а ведь требовалась ещё и хаотичная — так надёжней — схема, составленная грамотно и так, чтобы было несколько углов, куда можно спрятаться, а ещё парочка «тайников» с навесом из старой ткани, через которые, — при определённом должном усилии, — на коленях, стараясь локтями можно было бы проползти и спрятаться в другой угол. Так насчёт тварей: в дырках ткани виновата была порхающая по вечерам моль; по полу часто бегали тараканы, от которых Сяо уже только привычно — и спокойно — оттряхивался, не поднимая кипиша голосом; по холодным и жарким ночам под ухом зудели комары, пытающиеся цапнуть горячей молодой крови; а по одежде иногда прыгали клопы или блохи — более менее безразличные к малолетнему тщедушному детскому телу насекомые; в углу по утрам работали пчёлы, у которых возле окна, на верху, было своё гнездо прямо тут; и Сяо, кажется, видел тут таки парочку крыс, пробегающих бесстрашно по его телу, — пытающихся своими лапками и глазами, полными любопытства, его цапнуть когтями, — даже когда он шевелился и спокойно перехватывал за бока, швыряя куда подальше. Но даже так, не смотря на все очевидные недостатки, Сяо любил находиться здесь больше, чем в собственной комнате, в которой не чувствовал банальной безопасности, а оттого и не мог спать нормально. С таким временем у него появились и синяки под глазами, и усталый, почти больной вид, и сероватая кожа с выступающими от нездоровья и недостатка сна синюшными венами. Спать на полу было неудобно, без одеяло — холодно, а про подушку он и вовсе молчит. Но всяко лучше, чем на удобной кровати, в которой проснувшись ты рискуешь своей конечностью или любой другой частью тела. Кто-то вот просыпается и встаёт, а кто-то — Сяо, который, просыпаясь, не открывает глаза, а прислушивается к тишине в комнате, надеясь не обнаружить не званных гостей, боясь пошевелиться, потому что совсем рядом может быть неприятная не только телу ловушка. Поворот. Поворот. Поворот. Кроссовки нещадно натирают ступни-пятки, но удушливый страх вновь почувствовать боль, вновь быть избитым заставляла болеющие ноги перебирать ступни вперёд, идти и идти, не смотря ни на что. Перепрыгнуть через ступеньки. Руками оттолкнуться от перил. Шаг. Прыжок. Шаг. И ещё прыжок. Резкий поворот налево. Вбежать в заброшенную часть. Перейти на тихий шаг — более медленный, к сожалению. Шаг-шаг-шаг-шаг. Топ-топ-топ-топ. Сяо Ли взбирается по крутой лестнице, прикрывая за собой дверь: всё оставалось ровно так же, как он и оставлял. Сяо осторожно — к чёрту, поспешно и нихрена не тихо, он слышит, как за ним бегут, удушливый жар под кожей в горле, — падает на колени и ползёт в самый дальний угол, подальше от окна. Руки автоматически потянулись ко рту, закрывая прерывистое и удушливое, громкое дыхание — сердце отбивало чечётку. Как же он устал. Прятаться. Бежать. Снова прятаться. Вновь бежать… быть битым. Глотать злые слёзы в подушку от собственной жалости и самоненависти к самому себе. Сяо жаждет стать сильнее. Едва ли кто-то так же, как и он до окоченения в стылую зиму упрямо тренируется прямо на снегу, рискуя отморозить себе всё что можно и нельзя: тренировка духом, ну да как же! Сяо больно и страшно. Страшно и больно. Топ-топ-топ-топ. — Выходи, — бросает хриплый, почти такой же тихий голос, Хибари, — выходи и сразись со мной на равных. Ты не сможешь прятаться вечно. Верно. Вечно он не сможет. Хотя стоит познать, у кого терпения и упрямства больше: у Сяо, который уже почти привык быть «жертвой» в этой болезненной игре, научившись сидеть и игнорировать затёкшие мышцы до победного конца — или не всегда победного, но всегда есть шанс вырваться из круга и перепрятаться, выбежать к взрослым, — детишки ведь ещё не настолько обнаглели в своей вседозволенности, чтобы на глазах у учителя избивать его; или у Хибари, который являлся отменным «хищником», умеющим выжидать, поджидать без устали, игнорируя позывы организма в виде усталости, голода, жары или холода, упрямо следуя по обрывающимся следам «травоядного». — Я не люблю повторять дважды, — Сяо готов поспорить, что Хибари недовольно щурит свои серые глаза, да опускает в немой угрозе брови. Мальчишка не хочет выглядывать из своего прикрытия, но едва слышимые шаги заставляют его сделать это: он смотрит в щель между досками и видит потёртые шорты, испачканные в… это кровь?; а так же босые ноги, — говнюк специально снял обувь, чтобы не звучать слишком громко — надеется застать в врасплох или что-то другое? Шиди действительно повторяться не любит. Не то чтобы это как-то влияет на желание Ли выползти и сбежать, но… Теперь он может доверять только своим инстинктам — таким же животным, как и инстинкты «хищника» Кёи; он сам не сразу начинает понимать, почему вдруг сердцебиение учащается, почему руки холодеют, потеет спина, а зрение мутнеется; лишь сопоставив приходу ищущего именно его Хибари со странным поведением своего организма Ли понял, что чует «хищника» за версту, — к сожалению, впрочем, как и он — его самого… Сердце Сяо делает кульбит, когда он, казалось, пару раз пересекается взглядами со своим шиди: он мог бы чем угодно поклясться, что они пересеклись взглядами, но тот, — что странно, будь это так, — лишь смотрел и вынюхивал дальше, тщетно пытаясь найти. Одно жаль было только — в своих мыслях Сяо Ли был уверен — пока никто не будет обращать на это внимания, тёмноволосый упрямый мальчишка вновь придёт сюда, чтобы исследовать «запретную» территорию, и когда Сяо побежит вновь сюда прятаться… ублюдок будет готов, и легко загонит в ловушку. Сяо хотелось расплакаться: это было его любимое место, пусть и полное вредных насекомых, но это было его место, в котором он мог спокойно поспать, спокойно переждать и-! Сяо хотелось по-детски закатить истерику. Ну почему всё так?! Наверное, прошло минут тридцать уже, как тёмноволосый мальчишка начал «искать» его, когда на чердак влетает какой-то мальчишка — Сяо не то чтобы запоминает всяких людей тут, но… ладно, он не запоминал почти принципиально никого, кто до него не донимается, — и спешно падает на колени, опасаясь получить тонфу под рёбра, да лепечет: — Глава… зовёт… идти… гости… время… Сяо слышит лишь отдельные слова, но картинка в голове складывается и без того отлично. На секунду его топит собственная зависть и горечь, ощущающаяся горьким привкусом на кончике языка, которым Ли облизывает едва слышно подсохшие от волнения и потрескавшиеся от обильного обветривания губы. Мальчик с розовыми волосами, растягивая на лице слабую и неуместную улыбку почти слышит, как цокает шиди; будто сам перед ним стоит и видит, как в ярости закипают серые, обычно безразличные глаза; будто стоит рядом и ощущает этот жар и жажду боя — точнее, жажду избить «зарвавшегося травоядного» — хотя в чём он зарвался — это тот ещё вопрос…; почти на уровне инстинктов ощущает полное нежелание так рано сдаваться и уходить отсюда, — отчего-то легко представить, как шиди в злости скрипит зубами, делая лицо «повседневное, маска один-ноль» в «яростное и злое, маска один процент из тысячи». Он ощущает, будто шиди совсем рядом кивает головой и одевает свою обувь, так и не сказав ни слова. Сяо не ошибается — он почти в ужасе давит вопль, когда буквально у глаз — только руку протяни, и достанешь! — проходятся чужие ноги; сердце вновь сбилось с ритма, рискуя выдать его. Почему-то кажется, будто шиди не человек вовсе, а потому и способен услышать чужое громкое сердцебиение. Дверь открывается, но… — Я всё равно тебя найду, — хрипло обещает, окидывая строгим взглядом помещения, но не замечая долгожданной розовой макушки, отчего раздражение вновь разжигает пламя костра в груди, удушливыми нитями охватывая шею, — найду и заставлю сразиться со мной. В следующий раз ты не спрячешься. И уходит, захлопывая за собой дверь. Последнее звучит как угроза — Сяо проглатывая хмык, потому что ну, камон, это и есть угроза. Ли, вопреки сдавшим нервам, вылазить не спешит, ждёт и выжидает некоторое время, чтобы уж точно получилось без ловушки или какого-нибудь подвоха. В этот раз обошлось — и это хорошо. С появлением шиди есть, конечно, и положительные моменты — или просто Сяо слишком старается искать позитивные стороны в том, что какой-то чудик преследует его и нападает, когда только в голову придёт одно лишь желание. И, что непонятно, одна такая «любовь» у него только к Сяо Ли — к тому, что продержался не больше трёх минут. И сейчас продолжает убегать не больше трёх минут, после чего оказывается битым. 0н почти не обращает внимания на старших учеников, у которых опыта-то гораздо больше, из-за чего и «сражения» идут гораздо дольше. Не обращает и на младших, которых только предстоит научиться сражаться. Почему-то из всех людей, которых он может достать, мальчишка решил прицепиться именно к Сяо Ли, сделав его намеренно именно своей помеченной мишенью. Но есть и маленьких плюс, не перекрывающий жирный минус: доставать его посторонние стали гораздо меньше, да и вообще, почему-то даже порой — младшие — взгляд бояться поднять, а старшие брезгливо обходят стороной с непонятной эмоцией в глазах. Единственные, кто остаётся неизменными — это его одногодки, плюс-минус один-два года. Печальное зрелище.

ВСПЫШКА!

Иногда Сяо очень жалел, что так и не смог пробудить своё пламя. Особенную энергию, делающую людей более сильными, более умными, — раскрывающие замки запертых в слабом теле способностей, помогающих совершать невозможное с точки зрения обычного среднестатистического люда. — Ну и зря ты так сопротивляешься, — качает головой Гуй Деминг, убирая записывающую ручку в карман белого халата. На нём — на халате — есть розоватые места от его крови, и Сяо уверен, что сейчас далеко не красавец: полопавшиеся капилляры — и оттого дико болевшие глаза — были лишь верхом айсберга, потому что что делать с затеканием ног и полным непослушанием рук не знал даже мимолётно сочувствующий охранник, эгоистично желающий не оказаться на его — подопытном — месте. Сяо вообще-то не в праве винить его за свой базовый инстинкт выживания, но ему, блядь, плохо и он просто ненавидит всех вокруг, кого не зовут Сяо Ли. И то — только потому что себя ненавидеть — моветон! Сяо может лишь хрипеть — голос сорван ещё на втором часу — и закатывать от усталости раздражённые глаза, смотря упрямо, бросая вызов не моргая — и глупо это всё, но выразить свой протест он иначе не может ну никак вообще теперь. — Ты ведь знаешь, что у тебя есть два пути: или ты умираешь, — а такой вариант не устраивает не только тебя, но и нас, потому что на тебя затрачено дохренища таблеток и терапий, включая нервные клетки головного мозга работающих идиотов; либо же твой мозг эволюционирует, открывая новые грани возможностей, о которых мы только мечтали. Ты — более эластичный материал, более подходящих из всех десяти тысяч заключённых, которые не выдержали того же, что и ты. Больные ублюдки, читалось по розовым глазам, сколько же таких же, и когда же вы, крысы, остановитесь и перемрёте в собственном помёте?.. — К…х…и…я… — Почему ты? — Отчего-то разобрал непонятный то ли всхлип, то ли хрип Деминг. — О, всё очень просто. Это из-за твоего отца. Для тебя и этого должно быть достаточно. Да и разве ты не понимаешь? Во всём виноват твой отец. Всё это — вина твоего отца. Ненавидь его. Ничтожество. Выблядок. Изменщик. Он тот, кто поднял руку. Он достоин смерти. А теперь повторяй. И глаза затуманиваются, забываются, бледнеют. Сяо слышит далёкий голос в голове, диктующий свои правила, которым мальчишка должен подчиняться; через боль, через «не хочу», через «не надо»; вот только, какая жалость, выбирая между «охотник-жертва» Ли больше не хочет находится во второй категории. Сознание плавно утекает в глубины воспоминаний, и открывает глаза уже мальчик, рано ставший взрослым, — но без капли шанса вырасти кем-то большим, проклятое общество и его скопированное мнение чем-то большим, чем о тебе говорят.

Вспышка!

Вместо воспоминания, которые следовали за «вспышкой», Сяо Ли внезапно оказывается в… нигде. Вокруг темнота, а он сам, кажется, парит в невесомости. Но не успел он оглядеться, ка-

Вспышка!

Сяо Ли вздрогнул телом, мгновенно взяв информацию в голову. Что-то не так? — Сказали бы любители. Сяо любителем не был. Потому что не так, блять, было всё. Во-первых, он не был прикован к своему личному орудию пыток. Во-вторых, колбы и таблетки, стоящие возле него были разбросаны по полу. В-третьих, никого в комнате не было: ни охранника ни Гай Деминга. В четвёртых, слабое и неконтролируемое тело стало… нормальным? Словно над ним поработали несколько часов, приводя в лучшую форму. Ничто не болело, не затекало, не сокращалось. Приток крови был более чем шикарный и неприятное покалывание от долгого безделья не было, что только доказывало сам факт лечения. Сяо затаил дыхание, осматривая на отличия комнатку: на сколько он отключился?; сколько времени был без сознания?; сколько всего произошло и что — или кто — за этим стоит?.. И это, отнюдь, не глупые вопросы, потому что Сяо в растерянности. Кто и как мог заставить доктора-садиста и охранник-на-все-зубы-молчок уйти? Тем более, этот «кто-то» или «что-то» исцелило Сяо Ли. В конце концов, не мог же он тут проваляться без памяти столько времени, что всё уже зажило само собой! И не просто исцелило — в комнате был полнейший кавардак, и парень говорил не только о разбросанных по полу то тут, то там капсулах и медицинские шприцы, — а ещё и освободило из крепких пут. Сяо осмотрел стул, на котором сидел. И, кажется, у него появился седой волос, когда сердце пропустило удар: оно было натуральным образом… разорвано?!.. Руки похолодели от ужаса, а желудок отказался долго жить и работать. Сяо Ли осторожно встал, ощущая кожей холод пола, из-за чего по коже прошлись мурашки. — Какого чёрта? — Слабо выдал он в пустоту, но, так и не дождавшись ответа, начал идти к столу, — там, кажется, был телефон и видеонаблюдение на компьютере, куда записывались данные о нём самом (не то чтобы Гай говорил об этом, но Сяо Ли не такой уж и тупой, и может догадаться, если припрёт), — постоянно оглядываясь по сторонам. Дверь к выходу была заперта изнутри. То есть — заперта так, будто это Сяо за ней закрылся. В голове проскользнули не самые радужные мысли. Пальцы на ногах рефлекторно сжались от холода, что добавляло маленькие — ну право слово, лучше чем когда ток проходит сквозь тело — неудобства. Ли тихонько вдохнул-выдохнул, успокаивая расшатавшиеся — ох уж эти шалунишки! — нервы, мысленно, медленно, чётко и с расстановкой посчитал до десяти и в обратную сторону, и только после этого пошёл в сторону удобного даже на вид кресла. Он в порядке, слышите? В порядке. Всё хорошо. Просто за-ме-ча-тель-но! Компьютер выглядит нетронутым, почти бесшумно жужжа, рядом чашка с уже остывшим кофе — Сяо не боится отхлебнуть для того, чтобы смочить горло, — которая стоит не больше трёх часов тут. Сяо проводит рукой по креслу, — мало ли, где пружина может выступить! — а после задумчиво хмыкает, усаживаясь. Руки непроизвольно потянулись к волосам, — как было всегда, когда он был несколько… в стрессе, да, — перебирая шевелюру пальцами; что оказалось весьма неприятно, потому что они висели немытыми двухнедельными сосульками, слиплись в крови и… Будда, они были такими грязными что от одной только мысли всё внутри Ли переворачивалось от отвращения! Вот только — откуда кровь? Сяо сощурил розовые глаза, подавив хмык: — М-ма, ну и что за дерьмо, а?.. Ассоциация сразу подкидывает Деминга, который трахался на его глазах с мистером «Би», — идиот или думал что он в отключке в полуживом состоянии, или намеренно делал это на его глазах возбуждаясь от этого, потому что иных причин парень не видит, хотя для него и думать об этом просто… мерзко. Сяо мгновенно скривился от отвращения, как никогда жалея, что не может самому себе стереть память, — уж что-то, а вот это он не хотел вспоминать вообще никогда. Сраные гомики. Чтоб они все передохли. — Действительно — дерьмо дерьмовое, подвид номер один, тип — дебил, кодовое имя «Чтоб в меня Боженька срал». — Неловко отшутился в полной тишине, но нервозность вновь взялась за своё. Будда, он вообще когда-нибудь будет спокоен, а?! Компьютер — пароль он вводит почти закрытыми глазами, не раз видя как док неосторожно вводил его при нём, не ожидая что полумёртвый подопытный ещё в состоянии увидеть и запомнить какие-то комбинации цифр с буквами, — довольно быстро загружается для подобного отсталого места, где почти ничего не ловит. Сигнал, Сяо имеет ввиду. Жалкий ублюдок, похоже, не рассчитывал что Сяо к подобному отношению к себе привык, а от травм отходил довольно быстро, почти научившись контролировать свой не самый высокий порог боли, вот уж единственное, за что можно сказать своему «шиди» горячее-пламенное «спасибо». На заставке была полуголая девушка с большими и соблазнительными формами. Сяо растерянно моргнул, заходя на рабочий стол: тут было достаточно много папок, но как показала практика последних потерянных на пустое дело двадцати минут — часть была скрытой порнушкой, другая — шантажом и компроматом; оставшаяся треть была связана с ним самим, — Ли хмыкнул и пообещал порыться в них чуть позже, сейчас интуиция, свернувшаяся в желудке, подсказывала искать дальше, — и оставшаяся часть — записи видеокамер с досье на каждого сотрудника и пациента. Это был… внушительный список. Майкл Тревис. «…сумасшедший док, педофил и насильник, убийца… вырезал женщинам матки, срезал груди, насиловал, а после закапывал…» Джо Робин. «…психически нездоровый серийный убийца, посвятивший целый культ женщинам, которые по его мнению были «не чистыми», искавший «ту самую» среди проституток… выпотрошил и развешивал их внутренности у себя во внутреннем дворе в виде рождественских украшений…» Ева Дубова. «…по словам собственной матери, проклятая ею же… трое выкидышей и пятеро умерших детей, не достигших десятилетнего возраста… принесла в жертву трёх своих соседок — она почему-то решила, что спасёт так единственного выжившего сына от смерти в раннем возрасте… Она по очереди убивала несчастных, чтобы потом останки каждой из них использовать для приготовления мыла, а кровь — для пирожных особой рецептуры…» Стало гадко. По спине прошлись мурашки от ужаса: по сравнению с ними он — ничто и никто; он ни разу не солгал, сказав что тут все самые жестокие и беспощадные люди сидят-лежат-ходят, — он был прав, а единственное, что объединяет всех этих людей — это психические расстройства и проблемы, а ещё просто огромное нежелание властей видеть этих людей какими-либо, кроме как мёртвыми. Чжун Су…

Чжун Су?!

Сяо нервно сглотнул, — в его воспоминаниях… кажется, он знал её, когда-то очень давно, она ещё постоянно к нему лезла и- папочка, папа, пожалуйста, не надо, папа, папа, па-, ПАПА-ПАПА, ХВАТИТ, ПРОШУ ХВАТИТ ЕГО БИТЬ, ПОЖАЛУЙСТА, ПАПАААААААААААА! и её отец не был от этого в восторге. А положили сюда его бывшую одноклассницу за… о? Сяо просто почувствовал как его зрачки в удивлении расширяются. Чёрт возьми, я и не подозревал, что Чжун Су связана с наркоторговлей… и в школе?! Как же низко ты пала?! Подсаживать десятилетних и восьмилетних детей, у пяти из которых — передозировка?! …Хотя он может признать, что с одной стороны она тут — самая «невинная» пациентка; с другой стороны — это более чем отвратительно. Парень чувствует подходящую тошноту к горлу, усилием воли сглатывая, оставляя за собой тошнотворный привкус. А потом Сяо с горечью вспоминает себя и склоняет голову, смотря на пол под собой. Он ведь такой же. Ничтожество. Просто м о н с т р Да и с его стороны ещё более мерзко думать подобное, когда у него самого на руках — кровь чужая и павшая жизнь. Сяо в ломанном жесте почесал ногтями кожу, сдирая её в кровь. Должен ли он удивляться целым ногтям? И ещё ровненькие… ему сделали маникюр, пока он спал?! Рука потянулась за резинкой, и Сяо, задумчиво затянул отросшие волосы с секущимися концами в пучок, чтобы не мешали и не отвлекали от мысли почём зря. Длина, к счастью, уже позволяла — они не были слишком длинными, чтобы делать сложные причёски, но и не были короткими, чтобы их не могли обхватить резинкой, которая бы не соскальзывала, — и то только потому, что ему не позволяли брать ножницы или другое колюще-острое в руки, — включая вилки и даже блестящие ложки, — чтобы убрать длину. А он сам — точно так же — не настолько доверял сотрудникам, чтобы попросить кого-то подстричь его. Да и не факт, что его бы просто-напросто не послали. Ки Канг Ки Кианг Улыбка болезненно коснулась его уст — родители семьи Ки были не самыми оригинальными… …которая мгновенно исчезла, стоило прочесть небольшую «приписку», не стоящую почти «никакого внимания»: »…мясники, поклоняющиеся своему Богу… приносящие жертвы…» Чёрт возьми, это реально каннибалы! Мерзкие типы… каких же ещё отбросов держат тут?.. Сяо закачал головой — с хрустом шея заболела, всячески показывая, что против резких действий со стороны чрезмерно активного ребёнка, — и тяжело вздохнул. Ему нужна флэшка. Он должен… должен… просто обязан! — собрать всю информацию. Отчего-то это казалось безумно важным. Жизненно необходимым. …Флэшка была чертовски быстро найдена и подключена к компьютеру. Пока рабочий стол передавал, — не копировал, а именно забирал, — файлы с информацией, Сяо решил посмотреть таки на камеры видеонаблюдений: мучали его сомнения по поводу разрушенной комнаты и отсутствия каких-либо людей. топ-топ-топ Что-то царапнуло сознание. Хм…? шорх-шорх-шорх Предчувствие взывало белугой. Сяо напряг спину, вцепившись одной рукой в проклятую мышку, замерев, а другой — в сам стол, за его острый край, ощущая себя дичью. топ-топ-топ Сяо Ли приготовился и-! Будда милосердный что это за хренотень такая?! блядьблядьблядьблядь боже помилуй уберись исчезни тварь ЧТО ЗА ХУЙНЯ Я ВАС СПРАШИВАЮ?! Это был… это была… это было нечто: по комплекции и судя по одежде — это был мужчина, вот только странный. это не правда Рыжие тусклые волосы с сединой по центру башки; прихрамывающее на обе ноги чудище; забрызганная, точнее — искупавшаяся в буквальном смысле в крови одежда, на которой и живого места-то и не было; серого цвета кожа с пустыми, чёрными глазницами, — сам зрачок или заполнил собой радужку или закатился куда-то внутрь глазницы; открытый рот с белоснежными зубами, на которых была стекающая по подбородку, капающая на одежду гнилая кровь. это ложь Странная, почти неуверенная походка будто бы младенца, — но обманная, быстрый шаг лишь подтверждал мысль о «странности» силы и ходьбы. Почерневшие обломанные ногти с кровью под ними; лицо было расцарапано как в тех американских ужастиках из семидесятых, и из-под ран сочилась красно-чёрная кровь… это розыгрыш?! Воняло разложенным трупом. Трупные пятна уже распространились по видным участкам тела. бред умирающего мозга?! Сдавленный хрип — ни то вой ни то всхлип. скажите… что это просто шутка… Сяо вскочил на ноги быстрее, чем мертвец — зомби! — успел своими окровавленными зубами с капающей слюной впиться ему в правую руку. Зомби я не верю в это не верю я не верю в это я не верю я не верю я не вер-! зарычал?! Да, он… он зарычал! Гай Деминг, — а прежде это был именно он, — с небывалой силой бросился на него вперёд, заставляя Сяо Ли упасть на колени, сбивая тварь с ног. Да, Сяо был не в форме. Да, он всё ещё чувствовал слабость. Да, он был шокирован. Но первое умение, которое его учили — вольно-невольно — шиди и лаоши: это всегда быть начеку. Как бы не был силён твой соперник, как бы не был слаб ты — всегда есть шанс победить, вовремя сбежав с битвы. Умей просчитывать, оценивать и понимать свои шансы. Умей проигрывать и извлекать из этого выгоду. Умей выигрывать и учитывать свои шансы на последующий проигрыш. Считай: так ли тебе нужен этот соперник тебе во врагах?.. Тварь взвыла, словно почувствовала боль, когда Сяо Ли, не сдерживая сил — ну право, их и так после «волшебного восстановления» было немного, а тут и последнее отбирают! — ударил вовремя оказавшейся под рукой — почему-то валяющейся на полу — дубинкой охранника, заставив голову смачно похрустеть. Сяо замер. Зомби, чья голова неестественно вывернулась в другую сторону, замер. Один глаз буквально вытек Будда, фу-у-у-у-у! из глазницы, как будто его прожарили как какую-то яичницу. Но трупак всё стоял на ногах, пока Ли — стараясь не двигаться и вообще звуков не подавать, — в положении полусидя был напряжён на полу. Дерьмо, хотелось ему смачно крикнуть на всю комнату, но даже дыхание задерживал не иначе как от страха и шока, дерьмо-дерьмо-дерьмо! Сжав дубинку в руках, Сяо вновь замахнулся и-! …Кости головы снова смачно хрустнули в оглушающей тишине, а голова прокрутилась все свои сто восемьдесят градусов; тело безвольно упало, в этот раз абсолютно точно мёртвое. Ли медленно подтянул к себе ноги, наблюдая как кровь просачивается из глаз и рта на пол, рискуя запачкать его: дубинка всё ещё нервно сжималась в его руке, готовая в любой момент «вдарить» посильнее; тело больше не двигалось, не издавало подозрительных звуков, не дышало и не пыталось напасть на него с целью — съесть? — сделать что-то. Сяо Ли не знает, но старые-добрые американские фильмы говорили что-то про зомби-апокалипсис и мозги. Парень не знает, почему именно мозги, но… мозги? Серьёзно?! Зомби Зомби-и-и-и. Зом-би. Да. Вот. Мистический архетипический персонаж современной массовой культуры. Под зомби понимается оживлённый фантастическим образом труп или зомбированный живой человек — полностью потерявший контроль над собой и своим телом или подчиняющийся чьим-то приказам. В переносном смысле слово может означать одержимого человека, который находится под сильным влиянием каких-либо убеждений, увлечений или деструктивного культа. Сяо почти не смотрел фильмы о выживании с уничтожением земли — ему и в собственной жизни триллеров хватало, да и зачем портить себе сон и развивать никому не нужную паранойю? — а потому и знал немногое. Всё таки по большей части он был слэшером. Да и то — потому что поведение одного шиди очень как-то смахивало на безумие отъявленных маньяков, а становится первой жертвой в списке ему как-то не очень улыбалось. Вот вообще не улыбалось Сяо мрачно хмыкнул, отряхивая штаны. Но и этого «немного» было достаточно, чтобы дать крохи информации и понять, в какой глубокой заднице он оказался. Во-первых: зомби — это, блядь, укушенные или умершие люди, — которые не имеют и капли сознания кроме базовых инстинктов. Базовый инстинкт, правда, у них очень ущемлённый — или ущербный, кому как проще, — и составляет из себя одно «жрать» и «охотиться», если Сяо Ли правильно помнил. Разум стал холодным и отстранённым. Так бывало всегда, — ладно, он врёт, не всегда, но в определённых случаях, в которых этот тоже теперь входил, — при опасности, когда требуется мгновенная реакция, холодный расчёт и полная безжалостность (и Сяо точно не скажет, что несколько приукрашает слова, чтобы звучать более жестоко). Равнодушно сняв чужие ботинки — не то чтобы они ему понадобятся, ну разумеется, они слишком большие и почти сваливаются с ноги! — Сяо затянул шнурки потуже, всё равно недовольно ощущая, как болтается чужая обувь. М-ма. Подумалось ему. Ну, нам вообще грех жаловаться — уже хотя бы есть то, чего не было! Да и как показывает практика: лучше думать позитивно, чем вообще не думать. Попытка развеселить или как-то пошутить провалилась. Жизнь вообще — горькая штука. Сяо скривился, почувствовав горечь на языке. Вероятно, где-то в глубине мозга бурундуки, работающие над его «составом», уже знали, что он увидит, посмотрев на загрузившийся монитор экрана, — Ли благополучно пнул труп ногой, брезгливо отталкивая его от стола да подъезжая на крутящемся стуле ближе, с какой-то накатившейся тоской и в тоже время хладнокровием надавив на глаза, вызывая разноцветные вспыхивающие мошки, — но сам парень всё ещё не хотел это воспринимать… воспринимать буквально ни-че-го. Была далеко не позорная мысль застонать, пожелать чтобы это всё было сном, неверием, но — жизнь учила стоять твёрдо, смотреть ясно и бежать быстро, когда отпор получался… косым. Дают — бери. Бьют — беги. Камеры были в палатах пациентах, — тех, кто в самом опасном блоке проживает, а остальные как-то… обошлись мимо, да… — в коридорах, в столовой, в кабинете для врачей-охранников-санитаров и студентов, которые приезжали практиковаться сюда, так же связанные договором, ещё туалеты и душевые, — по правилам, вроде бы, запрещено, но кого они волнуют, если человек как тварь может себе и руку отгрызть в самых неожиданных местах?.. — в спальнях тех самых работающих здесь, в подсобках, внутреннем дворе, на заборе, а ещё вдоль центральной и задней дороги, входа-выхода. Проще, в самом же деле, сказать где этих камер не было. Сяо щёлкнул слайд на свою камеру — и когда ж успели установить, мразоты? — мрачно подумал он, — и ничего не заметил; точнее, вот вообще никаких изменений. В коридоре на его двери всё так же висел замок, не позволяющий туда входить или выходить, если бы кто-то в комнате был. Это хорошо. Вот второе место — если Сяо вообще сможет до него добраться, — где можно спрятаться и не ожидать нападения по причине закрытости. Окон-то у него не было. Вот и получается — четыре почти голые стены. А вот следующий кадр удручал: все камеры особо опасных преступников, которые были заперты с Сяо Ли на одном этаже… были раскрытыми. Кровь отринула от лица, делая и так болезненную и измученную кожу похожую на мертвецкую. И сейчас это даже не шутка была. Сяо начал быстро щёлкать по камерам, с каждым разом мрачнея всё сильнее: большинство из них были сломаны; та часть, которая не была сломана — была бесполезной; и небольшой процент полезно работающих камер ещё показывал удручающую картину вокруг психиатрической больницы — целая толпа восставших мертвецов окружила здание, и самое главное что многие среди них далеко не пациенты, а… Работающие. Кровь вскипала и холодела одновременно от такой «чудной» перспективы: внутри здания бродили сумасшедшие психи, убившие бесчисленное количество людей разными способами, — и, возможно, парочка зомби, но их гораздо меньше чем живых психов, — с возможностью передвигаться, взаимодействовать и… о Будда…; а снаружи — ходячие трупы, про которых Сяо Ли ничего не знает, — кроме того, что у них есть основной инстинкт «пожирания» и того, что чтобы их убить нужно бить в голову, ломая черепа или шею. Просто блеск. Шикарно. Потрясающе. И… самое главное: как Сяо Ли выбираться теперь? Когда он заперт с сильными и умными психами, — Сяо видел, а потому и знает, что даже попадая сюда люди продолжают тренироваться в комнате, не желая терять свою силу и расслабляться, а про ум… ну, разве не умный человек мог бы скрывать несколько лет от правительственных органов?.. — с одной стороны, и с другой — почти ничего не зная о пандемии, поразившей мир. Потому что он не верит, что «зомби» добрались до них первее всех: первое — главное думать, а дальше развивать мысль, — эту заразу сюда кто-то принёс. И если судить по тому, что пациентов не выпускают, то этот «кто-то» из рабочего персонала. Это объясняет то, почему среди… мертвецов так мало людей, одетых в больничную одежду. Одежду пациентов. Психиатрическая американская больница — признанная лучшей во всём мире в «исправлении» убийц, психопатов, а по сути: просто камера с заточёнными людьми с разными диагнозами и никакими шансами на нормальную жизнь или на выход отсюда, кроме как «вперёд ногами», — с убийцами, каннибалами, одержимыми, насильниками, педофилами. И Сяо Ли, попавший сюда… нет, не по ошибке. Точнее, по обману, но впору подозревать, что и он — сумасшедший, хотя и говорят, что настоящие сумасшедшие никогда не признают, что они психи. В смысле — псих не скажет тебе, что он псих, если только он не «особый» псих. Редко, на самом деле, когда больные люди действительно думают о себе как о больных людях. Так что… Сяо тоже не думал о себе, как о психе, — а потому и вполне может им оказаться. Психом, точнее. А не просто «казаться». Так что… Будда… да помилует его этот бренный мир хоть раз!