Сяо Ли и жизнь в цикле Смерти

кажется, этот фф просто создан для того, что бы бить мои рекорды по макс. кол-во страниц в главе за раз, иначе я не могу объяснить то, что я пишу уже 22 страницу, а не написала ещё дохренища всего. мои тараканы: давай напишем про смерть! Психопатию! Смееееерть! Кровькровькровь! Кишкиииии! И во главе бала — Сяо Ли и Чжун Су! Я: э… ну, я хотела почти милую историю про взаимоотношения двух муж- Тараканы: СМЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕРТЬ! я:… Я: /тяжёлый вздох/ я: ладно. . . . . . . Какого это: знать, что от каждого твоего решения зависит не только судьба, но и вся жизнь человека? Вы бы смогли равнодушно, без эмоций при надобности отправить человека на смерть, если это спасёт жизнь другой сотне людей? Когда-нибудь раздумывали ли вы, что это такое: ответственность за чужую жизнь? Что это вообще такое, ответственность ваша? А что будет, если ты не справишься с ношей? Способен ли ты взглянуть в чужие яростные глаза с осознанием собственной промашки? Поймёшь ли ты свою ошибку? Пройдёшь ли вновь по расстеленному пути или же пойдёшь в обход, по непротоптанной дорожке?

***

Камера. Камера. Камера. Щёлк-щёлк-щёлк. Ты не можешь вечно прятаться, шепчет разум, когда-то тебе придётся выйти наружу и столкнуться с проблемами в «лицо». Туалет, еда, вода — у тебя в комнате этого всего нет, кроме работающего и жужжащего в темноте компьютера, да мигающей тусклой лампы и трупа, которого ты снова «прибил». Он ведь пахнет. Он будет пахнуть. Разлагаться. Тебя не спрятаться вечно за пуленепробиваемой дверью. Но что делать, если тело тебя не слушается? Если ноги подкашиваются, стоит попытаться встать? Если тошнит при одном неосторожном взгляде? Если дрожит от страха всё тело? Если… Много таких «если», о которых Сяо никогда бы не задумывался, если бы не случилось… это. То, что случилось. Что могло случиться — случилось, что не могло — тоже случилось. С одной стороны — он не мог просидеть здесь всё время, до той поры, когда сдохнет. С другой… в том-то и проблема. что «другой» стороны не было. Либо — идёшь, либо — не идёшь. И самое паршивое, что даже смартфона у него не было, чтобы загрузить себе «трансляцию» в прямом эфире, дабы избежать… ну, любых ублюдков по пути. …На мгновение затылок кольнуло. Сяо посмотрел на свои бледные, едва трясущиеся руки, — да, я в диком стрессе, так что будьте добры заткнуться! — и вздохнул. Ему нужен кислород. «Нужно дышать, Сяо» — шептал ненавистно-любимый женский голос. Нужно дышать. Дышать, Сяо. Кис-ло-род. В светлых, почти розовых глазах вспыхнул огонёк: такой живой, настоящий, странно-умиротворённый и тем не менее — яростный. Кис-ло-род. Сяо потянул руку к груди, ощущая как равномерно начало биться сердце. Кислород. Теперь, это казалось… правильным. — Выходи, — бросает хриплый, почти такой же тихий голос, Хибари, — выходи и сразись со мной на равных. Ты не сможешь прятаться вечно. Верно. Вечно он не сможет. Ублюдок, как всегда, оказался правым.

Воздух.

Щелчок.

Пуленепробиваемая дверь тихонько отварилась, и Сяо — не будь сто раз параноиком! — сжал в руках сильнее дубинку. Он вспомнил — это не то, что он забыл, но напомнить действительно стоило, — что охранника-то он и не увидел, так что выскочивший зомби, — а они были на удивление шустрыми, хотя и не такими сильными, как мелкий шиди, так что спровоцированной реакцией Сяо Ли оказался невольно обязан этому ублюдку, о котором он старался даже в мыслях не вспоминать, — мог оказаться серьёзным противником. Именно. «Противником». Противник — это не человек. Зомби. Сяо намеренно обезличивает чужую сгинувшую личность, — даже так, убери всю кровь да вставь глазные линзы, и вуа-ля, получиться «человек стандартный, штука многочисленная», а походку можно связать с травмой, — чтобы было проще. Кому? Ему, разумеется! Совсем скоро, часов так через пять или шесть, когда он выберется отсюда, — а иного выхода он не находил, стараясь не оставлять почти бессмысленного оптимизма, — окажется в безопасном проверенном месте, то… Он порыдает. И от этого будет не стыдно — по такому-то поводу! На него «нахлынет» волной эмоций, страхом и ужасом пережитого, переживаемого. Сейчас, когда голова холодная и разум чист, сама мысль о лишних эмоциях — роскошь… Но вот после — это будет полноценная истерика со всеми её вытекающими. Сяо Ли хорошо себя для этого знал. В таком он уж точно не ошибался. Топ-топ-топ. Были слышны только его шаги. Дверь за ним тихо закрылась, а связка ключей, — О, Сяо знал, что как в тех глупых фильмах про выживание они звякнут в самые ненужный момент, а потому и «перевязал» их тугой резинкой! — исчезла в медицинском халате дока. Да и не то чтобы он ему сейчас так понадобился… Было неспокойно; хотя с другой стороны, было бы странно, если бы Сяо чувствовал себя спокойно, в полной бе-зо-пас-нос-ти. Это даже как-то… ладно, окей, не будем про это. Вообще-то, он впервые за семь месяцев, две недели и три дня, — Сяо мучительно считал, не смотря на все попытки докторов сбить его «режим», уверовать в другой распорядок дня и то, что солнце заходит в три часа ночи, — самостоятельно шёл, свободно идя по коридору не будучи связанным, избитым или полуживым. Он — Будда! — даже может тщательно посмотреть стены, найти в них эти проклятые микро-трещины, и от этого улыбается. Его обязательно накроет после того, как он окажется в безопасности. Но не сейчас. Не сейчас. Сейчас он волен делать то, чего был незаслуженно лишён; в том числе свободно вдыхать воздух. Когда Ли был последний раз на свободе?.. Это было… было очень… давно?.. Нет! Его вообще хоть раз оставляли у окна?.. Сяо уже и забыл про свежий воздух, впитывая тепло-сухой и стоялый кислород. А ведь так просто по началу его не могли оставить… хитроумные ублюдки, которые думали, что на него можно воздействовать пламенем Тумана!

ВСПЫШКА!

— Вставай! — Бросает Гай Деминг, щёлкнув сигаретой. Не боится. Да и чего? Это Сяо Ли лежит на кровати с завязанными руками, — брыкался много, — и он, стоящий в стороне, перед которым ещё тройка охранником, имена которых Сяо даже не запоминал. Или они не представлялись?.. Ай-ай-ай! Какие невежливые сукины твари! — А тебе ещё что не нужно? — Едко поинтересовался он, с подозрение глядя на вдавливающего его самого в кровать охранника, — для этого пришлось повернуть голову, которую он не зафиксировал, как при аресте, — перевязывающим руки за спиной. Прошлось неприятное покалывание, когда приток крови возобновил своё движение: слишком сильно, слишком туго, слишком… Сяо впору подозревать о личной мести или садисте-охраннике, которого забавляют его тихие (только из-за того, что в другом случае его затыкают) проклятья с пожеланиями сдохнуть в самых муках и обязательно в груде своего — и чужого, чего уж — дерьма. — Вообще-то да — нужно. Я бы хотел себе, наконец, накопить на BMW такого чёрного цвета; ещё чтобы моя дорогая мамуленька наконец сдохла с этой шалавой-сестрой, оставив всё наследство — мне; или, например, не заниматься такими идиотами как ты, а спокойно грести деньги лопатой. Боги, ну почему я не родился таким же богатым засранцем?.. Гуй Деминг с брезгливостью посмотрел точно в глаза Сяо Ли, выдыхая большую струю дыма, закрывающую его лицо тонкой дымкой. Сяо прикусил себе язык, что бы не показать, куда он его «желания» посылает. Неве-ж-ж-жливо, м-мать вашу! — К слову, я пришёл не за нашими «занятиями», — невозмутимо махнул он рукой, убирая дым с лица. — Да? — Ехидно отозвался юношеский голос, — Правда что ли? Так «это» теперь называется, да? Занятие?! — Ну разумеется, — невозмутимо или взаправду не уловив сарказма ответил мужчина на недо-вопрос, который не требовал ответа, — чем же ещё это может быть?.. — Действительно, — закусив подушку зубами, буквально прорычал Сяо Ли, чувствуя, как находится на тонкой грани между бешенством, за которым последует… ха!.. «занятие»! — Чем же ещё это может быть?.. — Так, к слову, о чём же это я? — Гай потёр рукой второй подбородок, жеманно клацнув зубами; сама мысль и идея ему, видно, тоже не нравилась, но… кто их спрашивал-то? Руководство приказало — исполнители исполнили. Всё чин по чину. Деминг покрутил сигарету между двумя пальцами, посмотрев на блеснувшее золотое колечко, — ублюдочная мамаша со своими правилами и грёбанная больная психопатка-шлюха-сестра, — выбор был не таким уж и большим. А ему тогда требовались деньги. Много денег. Так что… Деминг перевёл на всё ещё не сломившегося парня взгляд. Сколько он тут? Месяц? Не-е-е-ет… два месяца и полторы недели. Точно. Его новый «проект», о котором Мистер столь вдохновлённо шепчет, доводя себя до оргазма. Мужчина медленно облизнул губы, щурясь — из-за чего его глаза превратились в две тоненькие полосочки, — и неимоверно выводя из себя Сяо Ли. Они друг другу не нравились. Но всё же — Гай Деминг был лучшим, кто мог бы «сработаться» с Сяо, если судить по сделанной доками моральной и психической характеристике. Вообще-то, некоторые изменения Гай и сам заметил, как и допустимые ошибки: тут бы подумать, обманул ли этот хитрый непробуждённый пламенный их одних из лучших специалистов; или это сама его личность «эволюционирует», меняется и ломается, доставляя проблемы рабочему персоналу. На лице Гая повисла едва видимая злорадная ухмылка. Он и сам потратил дохренища времени на Мистера с его компанией, но взамен получил, ну… только деньги. А ведь он уже давно-о-о-о намекает на большее. Деминг не хочет быть исполнителем. Он хочет быть командиром. Двое охранников, чьи имена никто из главных ролей не запоминает, переглядываются — наёмники отрабатывают свой долг, а взвывшая интуиция подсказывает: что-то будет. И не факт, что к добру. Взвывшая интуиция вообще обычно не к добру. Что это такое — интуиция? О, вещь, на самом деле, простая: каждый с годами начинает больше понимать людей, замечать вольно-не вольно характерные жесты знакомых, с которыми ты часто общаешься, а потому легко заметишь что-то неправильное в «подмене» человека; легко догадаться, что это — не твой друг, если ты хорошо его знаешь. Знаешь, что ему характерно, а что — нет. Знаешь, что рассказать, а о чём бы «оригинал» не стал даже заикаться. — Я это к тому, что ты сейчас не на «занятия» идёшь, — и посмотрел в сторону, якобы совсем не заинтересованный в дальнейшем рассказе. Медленно и мучительно испытывая терпение ослабевшего разума молодого и горячего на расправу парня. Сяо поджал губы, прикусив щеку с внутренней стороны. Но всё же буркнул: — Куда? Совершенно недружелюбным тоном голодного зверёныша, который ещё не стал взрослой особью, да и клыки пообломали, но волю духа в тщедушном теле так просто не запрёшь и не сломишь, так что почему бы вам не пооткрывать свои хари и не восхищённо сбегать, оставляя Сяо Ли одного? — В приёмную комнату. На встрече с… — Гай сделал самым гадким образом затяжку, смахивая пепел на пол, когда второй охранник резким слитым движением как щенка за шкирку поднял Сяо Ли с кровати, поставив на ноги, — с семьёй. Сяо Ли казалось, что его оглушили. Это было… Было… Было! Во рту пересохло, а неверие сквозило в распахнутых розовых глазах. Даже розовые волосы — и те «скинули» свою бледность, как-то неожиданно приобретая такую неуверенную радость и жалость одновременно… Сердце защемило: ещё пару дней назад после «процедур» Сяо проклинал родственничка, который «спровадил» его сюда, лишив возможности даже на нормальную жизнь, — хотя, если смотреть объективно, у него этой возможности никогда не было, а здесь… здесь он хотя бы мог быть уверен, что Сяо Ли доживёт до тридцати лет, — правда, он не знал какие «процедуры-обычные» творятся тут…; но сейчас, сейчас же… Сердце защемило от радости ближайшей встречи. Не забыл! Цзюцзю не забыл его! Цзюцзю не забыл его! Он его ещё помнит! Он пришёл проведать его! Он! Сяо хотел всего час назад проклинать родственника до самой ужасной смерти, но сейчас…! Эта была его натура: прощать семью. Если был даже молча, шифу забрал бы его — Сяо был бы счастлив. Он простил бы?.. Не забыл. Но принял. Цзюцзю здесь! Он пришёл за ним! За своим двоюродным племянником! Не забыл! Сяо потряхивало. Кончики его пальцев дрожали, из-за чего охранник немо удивился, — его предыдущему предшественнику этот безумец откусил ухо и едва ли не вцепился крепкими зубами в шею, с большим желанием вцепиться в гортань, вырвать горячую плоть зубами, а сейчас… Верно доктора говорят: безумца не поймёшь, вот тебе и не надо, коль ты не доктор. Переведя на «доктора» Гай Деминга взгляд, охранник выпрямился, прижав сильными руками жилистое юношеское тело, которое начало всё ярче содрогаться, не то от смеха, не от от слёз, не то от чего-то ещё. — Моя семья? — Почти с безумием спросил он, поддавшись вперёд, глядя точно на доктора, словно и не видя преграды в вооружившихся охранниках, словно и не чувствуя боли оттого, как сильно и предупреждающе сжали его руки сзади, как встряхнули его самого. — Правда? Там правда моя семья? Доктор Деминг замер, завороженный момент проблеска безумия. Два месяца его добивался, а стоило только заговорить о семье…! Впрочем, с сожалением подумал он, богатенького сынулю ждёт большо-о-о-ое разочарование. И я бы, содрогнулся он, с неудовольствием едва коснувшись живота, который предсказывал что-то недоброе, не хотел оказать с ним в одной комнате. До добра эксперименты Мистера не доведут.

Он ещё никогда не был таким правым, как в тот день.

— Правда-правда, — лениво бросил, хотя язык так и подворачивался сказать, закричать «нет!» Доктор не хотел признавать, но природный магнетизм, — красота, харизма? — притягивали чужие взгляды к жилистой фигуре юноши, заставляя внимать и слушать, а потом говорить-говорить-говорить-говорить. Словно что-то говорило, подначивало слушать, говорить, делиться и быть искренними. Это были не его проблемы: говорить неправду. Это просто работа — чистый бизнес. Гай только дёрнул нервно головой, настолько отчаянно он не хотел лгать, смотря в засверкавшие надеждой глаза. Если бы Сяо Ли можно было сравнить с наркоманом, то сейчас он выглядел бы как все те, кто получил новую порцию, — а после пребывали в долгожданном экстазе. — Веди себя хорошо, — неожиданно даже для себя, бросает мужчина, заставляя нервно бормочущего Сяо заткнуть свой рот, слегка — всего на мгновение! — уставиться на него. Парень не моргал: лишь смотрел своими вишнёвыми глазами, полными надежды и тоски, — от которой внезапно чувствующее сердце слегка «пососало», заставляя поскрипеть смутными чувствами, от которых Гай, как он незадолго до этого думал, избавился; ему вдруг стало тошно, но как это чувство появилось — так и пропало. Как наваждение. Сяо моргнул. А затем робко улыбнулся — напоминая солнце, и не то, что пламенное, а то, что светит над Землёй, — вместив в эту улыбку что-то восхитительное. Гай Деминг был кем угодно, но не педофилом или насильником. А ещё он чётко отслеживал свои эмоции, чувствуя когда на них влияют. Удивительно, подумалось ему, то, что не смогли разбудить специалисты Мистера с лёгкостью манипулировал пациент, даже сам, видно, того не подозревая. И после чего с лёгкой совестью отмахнулся от гнусной, едва живой совести, — право, он хочет власти и денег, а в таких вещах эти две «подружки» будут здорово ему мешать, — вернув себе самообладание и самоконтроль. Да, может его и жалко. Парень просто родился не там, вырос не там, и стал не тем. Что уж тут поделаешь?.. Привлёк не тех людей, и к собственному несчастью — эксперименты слишком удовлетворительные, чтобы «убрать» его с дороги. Где они ещё найдут такой потрясающий материал? Шанс один на миллион. Никто не подходил также, как проклятый парень. Но чтобы всё удалось… Гай облизнул губы, закрывая за собой дверь палаты — выходил он последним. Чтобы стать ручным псом… …Нужно полностью воссоздать новую личность с новой семьёй. Сяо едва сдерживает нетерпение, когда входит в кабинет для посещений: его заметно поддёргивает от возбуждения, и он уже глубоко в мыслях с семьёй, не представляя и иного варианта. Кто угодно… …Даже если шиди… …Будда, прошу… …заберите меня!.. Ответ «нет» даже не предусматривался. Они пусть и обжигали его, ранили своим… своим «характером», способом «обучения», но они ведь… они ведь семья! Кривая-косая, неправильная, но — семья! Те, кто готов перегрызть чужим людям горло за страдание члена семьи! Да, они не идеальны. Да, может у Сяо от них несколько… травм. Психических. Но… …Они семья. Семья. Те люди, которые поддержат друг друга, дадут смачного удара до состояние «наполовину жив, но по большей части мёртв» если пойдёшь по кривой дорожке. Они семья. Семья. Люди, которые будут стоять друг за другом не смотря ни на что. Семья. Сяо не обращает внимания ни на других пациентов, ни на шум столовой, мимо которой они проходили, ни на презрительные взгляды ещё совсем юных обучающихся, ни на насмешливый фырк сидящего за стол — слишком официально одетого для подобного места, — мужчины, ни на изумлённый вскрик и окрик знакомого голоса, обладательница которого являлась Чжун Су. Его ждёт его семья. С большой буквы. Семья. С-е-м-ь-я. Семья! …Его заводят в обычную и даже в чём-то милую комнату, — Сяо начинает подозревать, куда помимо охраны, оборудования, зарплаты и защищённости здания, включая кормёжку уходят деньги, — и развязывают руки, предусмотрительно сняв электрошокер с пояса чуть правее. И недоверчиво уходят почти спиной, не давая ему шанса — если бы Сяо Ли так задумал бы, — напрыгнуть на них со спины, одному как минимум свернув шею. Гай Деминг смотрит дольше всех своим нечитаемым взглядом, — и на мгновение ему показалось, что там была капля сочувствия в диком потоке садизма, — но это было лишь мгновение, прежде чем он спокойно развернулся, — был ли он глуп, поступив так, или слишком самонадеян, или что-то третье? — и вышел, бросив тихое: — Не буйствуй слишком сильно. Сяо недоумённо моргнул, не понимая значения слов. Буйствовать от радости? Как-то ещё? Ну не накинется же он на свою семью как на охранников, словно дикий зверёныш! Это была милая комната: красивого и нежного цвета персиковые шторы в сочетании со светлыми обоями, на которых контурами выделялись серебристые цветы; хрустальный округлённый столик по центру комнаты и мягкий, щекотавший ноги ковёр какого-то непонятного, но всё равно приятного бежевого оттенка; напротив стола был невероятно чёрный диван — почти не вписывающийся в обстановку — с белыми подушками, на которых были хаотичные линии, но от этого не менее забавные, — словно сигаретный дым, устремляющийся вверх, — и это сравнение заставило парня слегка улыбнутся, да сесть на диван, и, как послушный мальчик, сесть с ровной спиной и вместе «сложенными» ногами, пока в руках теребил одну из подушек — признак нервности; напротив дивана, через столик стояло кресло такого же чёрного цвета, — странно, но уютно, да и мало ли какие были вкусы у человека, которые создавали эту комнату, а может их вообще несколько было, да, Сяо?.. так что не его право судить их, — кожаный, кажется; на столике стояла ваза с тремя цветками, и это, если помнить учения учителя по икебане, были яркие пионы с потрясающим ароматом, заставляющие вздыхать и вдыхать некогда любимый и давний запах, — кажется, у его матери в саду, под бдительным присмотром горничных, росли такие же острые и пёстрые пионы. На стене, где-то сбоку, не очень высоко, мирно тикали часики, вот так: тик-так, тик-так, тик-так, тик-так. Равномерно. С одинаковым по времени интервалом. Сяо настороженно смотрел на вторую дверь, — их тут было дверь, через одну привели его, а через вторую приведут семью, — всё чаще подёргивая ногой. Тып-тып-тып. Дверь открывается и-! Сяо Ли подскакивает, глядя на Фонга, но… почему он мерцает? Фонг улыбается, — краешком рта, но улыбается, — правда, кажется, он немного подрос. разве такие как он могут видоизменяться? — Я рад видеть тебя, А-Сяо. Стоп. Стоп-стоп-стоп-стоп-стоп! Он ведь… ведь никогда… никогда не называл меня так! Он ведь… Это же… он ведь!.. Сяо жёстко захлестнуло водоворотом эмоций, из-за чего он непредумышленно раскрыл рот, стараясь дышать. Что бы жить — дышать необходимо. По крайней мере людям. Ты ведь помнишь, Ся-о? Собственное имя теперь казалось проклятьем. Ли надавил на глазные яблоки, почувствовал боль, но… Это не он, ныла душа, душераздирающе скребя почерневшими когтями изнутри грудной клетки, это не он, не он, не он, не он!

ЭТИ! СУКИ! ПОДСУНУЛИ! ЕМУ! ФАЛЬШИВКУ!

Сяо часто-часто задышал, чувствуя как от поднявшегося гнева дрожат руки, жаждя сомкнуться на чужой шее. Они обманули его. Жестоко обманули. Заставили… Сяо сглотнул. …заставили поверить. А он — дурак наивный — взял да и поверил! Просто взял и… Сяо всхлипнул. Мерцающая иллюзия пропала, но сам актёр этого ещё не понял: в его глазах Сяо плачет от радости встречи или… ну, чего-нибудь ещё. Пока он сам не покажет, что иллюзия спала, то… Никто не узнает. Сяо знает это. Это единственное, в чём он выделялся даже на фоне Хибари, — пусть этого и было слишком мало, да! — на него иллюзии действовали… не так. Не заставляли верить взаправду, мало действовали, а когда спадали… обычно, когда иллюзии спадают, иллюзионисты об этом узнают; ну что же, Сяо не такой, потому что когда перед ним спадает иллюзия, то иллюзионист об этом не узнаёт. Почему-то. В этот момент Сяо возненавидел свою «особенность». Может быть, тогда бы он поверил, может быть, тогда бы он…! Семья его бросила. Она им не интересовалась. Потому что он… никто. Он никто. Он… никто. Никто! Никто, никто, никто, никто! ОН БУКВАЛЬНО НИКТО! ЧТО заставило его поверить в такую откровенную чушь?! БУДТО БЫ ЕГО ЗАБЕРУТ! Наивный идиот. Идиот. Наивный. И-ди-от. — А-Сяо, ты так рад меня видеть? — Вопрошает лже-лаоши, — и почему я до сих пор зову его «лаоши», раз узы разорваны, а связи оторваны? — даже не подозревая, что как никогда не похож на легендарного Аркобалено. Он так не говорит. Он так не двигается. Он так к нему… к нему не… не обращается. Это не он. В груди похолодело: Сяо, если бы у него было пламя, сказал бы, что оно от горя взбунтовалось и… Умерло. Пламенные без семьи долго не живут. Сяо тоже… зачем? зачемзачемзачемзачемзачемзачемзачем?! Брошенный ребёнок в одиночестве. Оторванное дитя. Никому не нужный бесталанный ублюдок. Кем я ещё могу быть? Как посмел мечтать о… как я посмел? Сяо завалился спиной на диван, а после резко подскочил. Правильно-неправильно. Свет и тьма. Добро и зло. Да какая к чертям разница?!

Я! ХОЧУ! УНИЧТОЖИТЬ! ДАЙ! НАМ! ВЫХОД! ДАЙ! НАМ! УНИЧТОЖИТЬ! ЛЖЕЦА!

Сяо хрипло рассмеялся, покачнувшись с пятки на носок. — Бери всё, — хрипло говорит он вслух, пока лже-Аркобалено вскидывает в неосознанном страхе и недоумении бровь. — Забери всё… Шепчет, а после будто падает, проваливается в бесконечный круговорот боли, являясь наблюдателем в собственном теле. Его словно жжёт изнутри, выжигает сосуды, будоражит органы, кипятит кровь, заставляя её булькать; словно он, Сяо Ли, горит заживо изнутри, горит и ничего с этим не может сделать. Потому что так правильно? Потому что так нужно? …Был один факт, о котором не любили рассказывать. Назывался он «жажда жить». Сяо Ли был кем угодно, но такая жажда встречалась действительно редко. И он был редким носителем этой жажды. Не хотел умирать настолько, что даже предал собственную сущность, променяв на другую шкуру. Не хотел умирать настолько, что самостоятельно пошёл на такие муки, как убийство самого себя и так и не вызванного огня. Сяо горел. Впервые за долгие годы жизни. Но он горел. Сгорал изнутри. Кричал, молвил закрытыми устами о помощи — его не услышали, не захотели, не решились; сейчас его единственная помощь — это он сам. Ведь он… феникс. Как феникс. Возродится из кучи пепла вновь и вновь, чтобы однажды прийти и спросить, получить ответ на долгожданное: «за что?» И они ответят. Обязательно ответят. Ведь таков… смысл? Затея? Идея? Сяо жаждал вернуться к семье. Один вопрос и только один правильный ответ, оправдывающий чужое «предательство», а пока… Сяо громко расхохотался, напрыгнув подобно дикому животному из семейства кошачьих на фальшивого Аркобалено. И вцепился, вцепился зубами в шею, зубами вырывая куски плоти, о, он убедиться что фальшивка не уйдёт из комнаты живой!

Заорала сирена.

ВСПЫШКА!

Сяо едва заметно качнул головой, недовольно цокнув. И чего это он вспомнил то… то что нужно похоронить. Он изменился. Мир изменился. И пусть мозг пока что это не понимает, а сам Сяо действует как параноик, — а ещё как тот, кто привык вечно прятаться и убегать, бить исподтишка, но это главный залог выживания, вообще-то! — на голой интуиции и затаённом страхе, пока психика отказывается всё признавать правдой, а не болезненной иллюзией, навязанной головой от недостатка воздуха или навязанной кем-то умелым… Палец почти равнодушно надавил на седьмой этаж с минус первого. Там, если считать последние запомненные данные с неразбитых или сорванных камер, более-менее спокойно; в его крыле, в комнате, почти никого не было так же, как и в коридорах. Забавно, что воспоминания, которые дерут душу в этот момент помогают успокоиться, но не потерять бдительности. Лифт медленно закрылся, — и лишь в последний момент он увидел медленно шатающегося охранника со сломанными руками и ногами: было ясно, что перед своей смертью его избили так, чтобы ни встать, ни как-либо пошевелиться он не мог, да жаль только — прогадали. Шёл не страннее, чем доктор Деминг. Да, руки вдоль тела шатались. Да, корпус тела то странно вперёд чуть ли землю не пахал, то назад, выгибаясь до пяток. Но шёл ведь. Шёл. Двери лифта закрылись, а значок загорелся красным. Не хватало только какой-нибудь ненавязчивой мелодии и женского механического голоса «двери открываются», «двери закрываются», «будьте осторожны при выходе», чтобы получилась шутка. Сяо даже притопнул ногой в воображаемый ритм, когда внезапно лампочка тревожна замигала, интуиция взвыла, крича убираться, — правда, куда убираться, так и не подсказала, всё-таки в замкнутой пространстве и всё такое… — а лифт противно заскрежетал, словно насильно останавливаясь на… на третьем этаже, — Сяо кивнул, глянув в последний раз на ярко мигнувшую цифру, в тот же момент пропавшую. Свет отключился. Сяо предчувствовал беду. Лифт опасно заскрежетал, — и слава Будде, что всё обошлось и тросы просто-напросто не оборвались, превращая «мальчик обычный» штука одна, в «мальчик-лепёшка», штука возможная, — и насильно открылся, сделав небольшой проём, в который, — с его-то телосложением худым и болезненным! — если повернуть голову… ага, и втянуть рёбра, то вполне можно… э… пролезть. Сяо Ли, в принципе, так и поступил. Третий этаж. Пациенты с депрессией, биполяркой, лёгкой формой шизофрении, склонностью у суициду, излишней агрессией… И всё в этом духе. Зрелище на третьем этаже в корне отличалось от минус первого: во-первых, тут было дохренище крови. Во-вторых, на полу валялись чьи-то кишки. В-третьих, пахло смертью, потом и… душнотой. А в четвёртых… Блядь, вам серьёзно всё ещё нужно были причины?! Сяо не смог сглотнуть рвоту в горле, а потому быстро упал на колени, убирая края большого халата назад: его стошнило прямо там, возле лифта, минуты четыре-шесть, — Сяо чувствовал, как вспотел его лоб, как тряслись от непрерывной рвоты руки, и как запачкался край белой одежды, которым он вытирал свой рот в перерывах. И ведь особо и еды нет: одна желчь и… о, это кусочки яблок! …Ли передёрнуло. Во рту гулял привкус, когда он ослабевшими руками оттолкнулся от пола, поднимаясь на шатающиеся ноги. Просто замечательно, подумал он с сарказмом, мало того, что тело не в самой лучшей форме, так ещё и ослабленный после рвоты организм, голод и… дерьмо! Приходилось признаваться: на кровь и чужие кишки, рядом с которыми его стошнило, он демонстративно не обращал, не акцентировал своё внимания, боясь вот-вот потерять от перенапряжения сознания, — и что с ним будет тогда, а…? Как никогда помогали, казалось бы, «ненужные» методики лаоши: спокойное сознание, немного в укуре, немного взбалмошное, но — чертовски холодное и рациональное. Потом поплачешься. Потом заревёшь. Потом будешь трястись «как девчонка». Сейчас его задача — не выдать себя. …И словно в противовес за подобные мысли его Будда решил наказать, лифт с громким грохотом заскрежетал, а после — ФЖГШУУУХ! — сорвался с петель, полетев вниз. Сяо застонал, практически ударив себя ладонью по лбу: теперь каждый желающий мог расценить это как «Я ЖДУ ТЕБЯ! ДА-ДА, ИМЕННО ТЕБЯ, ДОРОГУША/ДОРОГОЙ!» Только ему так могло повезти! Он побежал, как не бежал долгое время, постоянно оглядываясь по сторонам и- И всё равно, испугавшись плача знакомого голоса, доверчиво повернулся к спрятавшейся девушке с заплаканными глазами и взъерошенными волосами, порванной одежде и хриплым, немым, «читай по губам»: «Б-е-г-и!» вместе с «Л-о-в-у-ш-к-а!» — Добро пожаловать, — поприветствовал его елейный голос, склонившись над потерявшим сознанием телом юноши мужчина, мимолётно понадеявшись, что ударил не слишком сильно, и что позабавиться он ещё успеет. — Сяо проклятый Ли!

***

— Вы когда-нибудь отрубали своим жертвам конечности, Сяо проклятый Ли? — спрашивает Джо Робин с ухмылкой. — Мясо режется легко. А знаете, с каким звуком ломаются кости? Разрываются сухожилия? Иногда нужно рубить дважды, потому что с первого раза не получается. Обычно ко второму заходу жертва уже не может кричать. Срывает голос. Мне интересно, какой звук издают ваши кости? Попробуем? Что? Говорите громче. Сяо проклятый Ли?.. Чжун Су молча уставилась пустым — пугающим — взглядом в Сяо, и то, что было в её глазах напугало Ли. В них было… ничего. Пустота. Словно все эмоции высосали. Сяо нервно сглотнул, отступая назад, но — сразу натыкаясь на стену. Он ведь мог просто уйти. Сбежать в одиночку. Бросить бывшую одноклассницу. Просто… эгоистично и правильно спасать свою жизнь. Только свою. Потому что это правильно. Такова натура человека и- Ответственность. Сяо устремил свой взгляд на тёмные волосы бывшей одноклассницы. Да. Она делала ужасные вещи, которые привели к ещё более ужасным последствия — но не Сяо в праве был за неё решать как и что тогда делать, тем более он не был на её месте. Он — это только он. И он воспитывался у лаоши с мыслью о том, что рано или поздно, — да, его берегли и довольно долго оберегали от всяких ужасов и гнили мафиозного мира, но… таков закон выживания, и никто не был вправе укрывать его по достижению совершеннолетия, как и указывать, да и Ли был должен, — ему придётся убить человека. Лишить жизни… видеть его последние мгновения, как чужое тело замертво падает, как разрушается чужая жизнь и- Это выбивает почву из-под ног — Трус, — презрительно бросил равнодушно-брезгливый мужчина, проведя по женскому животу, размазывая белую… жидкость. Сяо сглотнул. Верить отчаянно не хотелось. На Чжун Су разорванное некогда белоснежное платье, — если это платье таки, а не небрежная накидка, — криво сшитое, кажется, из халатов докторов. Сяо хочет отползти, но цепь, — типа, у Сяо почти дежа вю, потому что кое-кто знакомый точно так же связывал его руки верёвками, а не ремнём, а ещё не к батарее, а к стулу, — не даёт и шанса. Ему просто нужно выиграть немного времени. Совсем немного! Ли уверен, дай только повод, — а повод был, и очень весомый! — и он сможет вырваться из ремня, даже если придётся сломать хоть все пальцы на руках; да, это будет больно, а после будет лишь мешаться, но Сяо достаточно свободолюбивая личность, и- К чертям. Сяо хрипит, когда взгляд, который он старательно всё это время отводил, натыкается на чужой развороченный желудок, словно разложенный действительно так, чтобы выглядеть картинкой. Тошнота подходит к горлу, когда он едва-едва терпит всё это, отводя старательно взгляд. Парень почти проклинает свою память, что то, что он увидел — это не забыть. В кошмарах и наяву, он будет видеть это и слышать, и видеть, и ощущать, верно, мамочка?.. Но Джо Робин забавляется. У Джо Робина — красноволосого, в цвет крови, и тёмные бездушные карие глаза, почти как у Чжун Су, только отчего-то всё равно другие карие, — это вызывает смех и азарт, он хочет видеть как Сяо будет страдать, хочет видеть как его тошнит, хочет видеть его сломленным, а не таким же, как сейчас — опасно-верующим. В свободу. В себя. В реальность и мир вокруг. Робина бесит почти святая уверенность, проклюнувшаяся в чужих глаза, о свободе, о желании и о том, что у него всё получится. Бесит эта неуверенная улыбка и паника в глазах у лифта, бесит узнавание в глазах Чжун Су, на мгновение вспыхнувшие надеждой. Джо здесь семь лет. Семь проклятых лет. Семь. Семь лет. Восемьдесят четыре месяца. Две тысячи пятьсот пятьдесят семь дней. Шестьдесят одна тысяча триста шестьдесят восемь часов. Ему с самого начала показали, что выбора нет. Что он не сбежит. Не вернётся. Не вкусит вкус зрелой… женщины.

Всё мои грёбанные проблемы из-за этих тупых сук!

Его бесит Сяо Ли и его несломленная вера в глазах. Он хочет иррационально сломить её, сломать, уничтожить, стереть в прах. Робин хочет стать персональным красноволосым Дьяволом, и от этого — от одной только мысли! — на губах расплывается оскал, от которого неопытный мальчишка дёргается, забивается в угол, да пытается «незаметно» освободиться. Рассматривает обстановку. Глядит. Узнаёт. И думает. Не принимает и не думает понимать. Но — внимает. Мозг запоминает, фиксирует, чтобы после в кошмарах показать это как самый любимый сериал-ужастик, из которого у них не будет выхода. Потому что это не в духе Джо Робина. В его спектакле должно быть не так. Не так. Не так! — Сяо проклятый Ли, — хихикает он, и в миг замолкает, вскинув тёмную бровь. Он радостно — возбуждённо — вдыхает аромат-запах страха, исходящего от юноши и девушке. — Скажи мне: ты ещё невинный мальчишка или… муж-чи-на? Джо Робин — хищник. Опасный хищник. Цветок, сжирающий другие цветки, которому нравится уничтожать самое последнее в глазах других. А сейчас он хочет только одного: прекратить семилетнее воздержание и разрушить разум молодого юноши. Разумеется, неопытного. Джо с одного взгляда это может разглядеть. Сколько он таких исправил?.. И теперь все они стали такими чистыми! — Я СКАЗАЛ ТЕБЕ ОТВЕТИТЬ! — Кричит он в совершенном гневе; как посмел такой чёрт, как Сяо Ли, игнорировать его?! Как посмел ублюдок развлечений Мистера и Главы посметь посмотреть на него с высока?! Он думает что лучше него?! Лучше Джо Робина?! Я-я… о-о-о-о, я быстро могу показать ему на его место! Когда Робин злится — плохо окружающим. Очень плохо. Просто безумно, блять, плохо! — Девственник, — бросает Сяо и сам кривится; только Джо думает, что он не хочет показывать слабости, а на самом деле от одного только бестактного для его национальности вопроса ему хочется закопать Робина под землю. — О, тогда, я полагаю, — улыбается он, пока глаза сверкают… маниакальным блеском, странным, сумасшедшим, — ты справлялся рукой да? Сяо не хочет вызывать вспышки гнева. А потому — и быстро отвечает. — Да. Нет. Я не… не делал этого здесь. Робин усмехает, словно: «ну конечно, иначе и быть не могло», и Сяо не понимает, действительно ли оно было молчаливо промолвлено в ухмылке с сарказмом, или с немым понимание, — странным, но пониманием, типа, кому нравится делать это на потеху камере?! — но в чужих глазах он не находит ничего. Робин отворачивается, доставая красную отвёртку, кажется, из… из… из красной грудины, как из куропатки на мясобойке, и Сяо ебёт, но тут есть ли хоть один цвет, который является не ярко-красным или белым?! Его тош-нит от красного и белого цвета. Он мог бы разукрасить стену, но, — вот жалость! — не время и не место для этого. Даже для мыслей. И это странно — то, что он всё ещё думает. Когда не должен думать. Проще быть Хибари — он сильный, он действует, у него получается и он не… не такой как Сяо Ли… и-! Ли залепляет себя мысленную пощёчину — руки в реальности, увы, не дотягивались, — прежде чем поджал губы в яростном, едва скрытом озлобленном оскале, так напоминающем со стороны на дикого хищника. Робину этот взгляд не нравится. О-очень не нравится. Просто до безумия. До желания. До жажды стереть грёбаную ухмылку его мамаши на чужом блядском лице!

ВСПЫШКА!

— Увидимся, Робинзон! — Кричат-смеются друзья Джо, пока тот, вскидывая руки вверх, седлает велосипед, надавливает на педали и катится с горки; ветер ласкает его яркие крашенные красные волосы, пока тот мысленно усмехается, потому что ну какой я вам Крузо, я — Робин! кличка его эта совершенно не устраивает, да. До дома около трёх километров, которые он едет под музыку. Кайл, его друг, познакомил его с классной девчонкой, Зови меня Джесси, дурак! по имени Джессика. У Джесси были яркие блондинистые волосы, кончики которых были крашены в зелёный, а глаза — туманного серого цвета. Джесси ему очень понравилась. Она… была очень милой, и доброй, и такой наивной, и…! Что-то внутри него, что всегда просыпалось с заходами солнца, посреди ночи, под визгливые вопли мамочки, такое тёмное и опасное злобно оскалило зубы, требуя… плоти? Требуя… чего-то. Чего-то, что он — Джо Робин! — ещё не понимает. Солнце уже начало заходить за горы, — Джо рос в деревне, ему девятнадцать, и он с треском провалил свои первые экзамены, теперь всё лето занимаясь к повторной подготовке, Неуч, бестолочь, это всё влияние твоих шлюх, за которыми ты с упавшими слюнями следишь! Да ты такой же, как и твой отец, да?! Такое же бесхребетное ничтожество, ни на что не способное, кроме как бросить женщину! Ты тоже бросишь меня, не так ли, бросишь, да?! потому что иначе мама ему весь мозг выест, он и так, кое-как смог впервые за последние два месяца встретиться со своими друзьями, которые весело хохочут и гуляют без него, — когда Робин устало затормозил развалившимися кроссовками, которые были ему слишком большими. Сердце затопило горечью и завистью. У Кайла, его друга, этого подонка, поди-ж посмотри: всё новенькое и чистенькое, а он вынужденно донашивает шмотьё своего вовремя свалившего старика от обезумевшей мамашки. Джо тоже хочет свалить, но слишком боится: ответственности; сдохнуть от голода; ничего не достичь; но ещё больше — умереть никем. Как кричит эта ублюдочная сука каждое раннее утро до позднего вечера, словно в жизни голос не срывая, — везёт же, блядь, кому-то! — стоя и третируя над душой: «Ты ничего не добьёшься» и «Ты жалок», «Ленивая бестолочь» и «За что мне такое горе и стыд?!», и, о! О! Её любимое: «Ты вообще знаешь, что про нас говорят?!» вместе с «Ты такой же, как и твой отец!» Джо хочется огрызнуться, мол: «Нет, говорят только про тебя и твою еблю» вместе с «Да когда же ты заткнёшь свою тупую пасть, ёбнутая сука!» — но всё ещё упрямо молчит, стискивая кулаки, а после до крови избивая висящую грушу. На грушу, значит, деньги есть, — а на то чтобы маме помочь — так сразу нету?! Он слышит этот блядский визгливый голос в своей чёртовой голове, слышит и морщиться, потому что не-на-ви-дит его, но и — жить не может по-другому. Не умеет. Никогда не жил. Джо пинает камень под ногами, закусывая губу до крови. О, он бы тоже хотел быть своим отцом, чтобы свалить к чертям от этой блядской сумасшедшей, которой требовалось контролировать каждое его, — м-мать вашу! — дыхание, чих и соплежуйство. По ночам он представляет, как вбивает в тело матери гвозди из сарая почерневшим и проржавевшим молотком, как ставит её на колени, заставляет извиняться сраным сорванным голосом, полным сожаления, заставит её глаза слезиться, пока он будет выворачивать каждый её тупой сустав в теле. Он будет бить, и бить, и бить, и бить, и бить, и бить! Гнев застилает его на глаза до следующего утра, но он, блядь, встаёт и готовит матери завтрак ты ведь лю-юбишь мамочку, милый?! — елейно слышится ему, пока мама обходит сзади, приобнимая со спины чтобы принести его ей в постель. Потому что мама, сука, такое любит. Любит. Любит… Робин кривится, прокручивая «любит» разными, но писклявыми голосами у себя в голове; почему-то все они выходили отчуждённым и осуждающим голосом матери, отчего он вздрагивает, оборачивается совершенно по-мальчишески, пряча руки за спиной, как тогда, когда она спалила его за сигаретами при первой ещё затяжке, но тут никого не было. И не было. Он был один. Всё это время. Джо Робин хрипло смеётся — так ненормально и странно, как сказал бы Кайл, но не проще ли его послать в задницу?.. — запрокидывая голову назад, смотря на постепенно, но быстро темнеющее небо. Уже и первые звёзды, особо яркие были видны. Он не хочет возвращаться домой. Не хочет возвращаться в тот наполовину разрушенный дом, пропахший спиртом, потому что его гребанная мамаша помешана на чистоте в руинах. Это вновь и вновь пробивает его на тупой смех, который он никак не в силах остановить. Рука автоматически тянется к сигаретной пачке, щёлкает зажигалку, и медленно дымит, представляя покрасневшее лицо мамаши от ярости, стоит только ей учуять от его футболки запах дыма, который она не-на-ви-дит. Это погружает в воспоминания. Он не хочет забывать, но с каждым разом желание всё сильнее: всадить ей гвозди в одно ухо; выколоть глаза, посмотреть, как они будут забавно болтаться на нервах; молотком зарядить по пальцам, по голове, и слушать-слушать-слушать-слушать то, как она ревёт, как кричит, как от слёз опухает лицо, как хрустят кости, как… Дерьмо, но это действительно возбуждает его! Он не хочет возвращаться домой. Его там никто не ждёт. Он не хочет туда возвращаться. Но всё равно садиться плоской задницей на потёртое седло почти распавшегося велика и катит-катит-катит педалями. Мама уже стоит на пороге, недовольная, злая и- О! Её лицо меняется, оно бледнеет, краснеет, синее, и в конце концов снова бледнеет, становится злым. Холодный ветер вызывает румянец, что смотрится просто уродливо на слишком бледной, неестественной коже. — В дом, — рычит она вместо приветствия, и Джо даже не кивает, когда его зло хватают за ухо, таща в гостиную. Ну да, бля, куда ж ещё? Велосипед прямо так и валится у порога, всеми брошенный; Робину кажется, что его сейчас убьют, рано или поздно убьют — и вот он, этот момент настал, настолько зло и противоестественно выглядит выражение её лица, её изгиб губ, её хмурые брови и привычная морщина между ними. Он ненавидит это женщину. Думает он. Я не-… ненавижу эту женщину! Она опрокидывает его на пол, — и откуда столько силы? — от злости прокусывает собственную губу, и капля крови, за которой с непонятным тогда для себя вожделением проследил Джо Робин, скатилась по подбородку и упала на старую, множество раз перешитую кофту непонятного серого цвета. Кажется, раньше она была чёрной. Или нет?.. Эта кофта куда уж старшего его самого. Может даже в двое раза. — От тебя пахнет! — Наконец вдыхает тварь запах с неприкрытым мазохизмом женщина, и её плечи затряслись от едва сдерживаемой злости. Её ногти — когти — с такой силой сжались в кулаке, что появились ранки, из которой покапала кровь, — но не то чтобы мать Робин обратила на это внимание, о не-е-ет! — Ты курил, да? Курил, да?! — С каждым её словом голос повышается, интонация где-то на ультразвуке и- Захлопни пасть, женщина, немо скалиться он, позволяя впервые эмоциям взять вверх, закрой свой паршивый, грязный в чужой сперме рот! Он устал. Устал. Но она не затыкается. Орёт-орёт-орёт-орёт и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и с-н-о-в-а! Пихает его в ванную. Потому что он грязный. Грязный. Гряз-ный. Он. Джо Робин. Он для неё «недостаточно чистый»! Спирт воняет. Убивает обоняние, забивается в носоглотку, оставаясь на коже. Джо Робин не-на-ви-дит спирт. Но для матери мыло — ничто. Иначе её «сынуля» любимый останется гряз-ным. Запах спирта втирается в кожу, проникает под кожу.

Мама говорила: смой запах похотливой суки и дешёвых сигарет. И не замечала, как сама пахнет шмалью, сексом и спермой.

ВСПЫШКА!