Сяо Ли и жизнь в цикле Смерти

Я знаю, что такое жить во лжи, когда кажется, что выхода нет. Но он есть всегда. Джон Риз — Знаешь, правду говорят: «Все умирают в одиночку». — Верно. Все умирают в одиночку, но если ты что-то значишь для кого-то, если ты помог кому-то или любил кого-то. Если тебя помнит хоть один человек, то, наверное, ты никогда не умрёшь. Я думал умереть, но понял, что зарплаты на это не хватит. детектив Шимански</i>

— Упрямый мальчишка, — послышался звук хлопка веера шифу о голову нерадивого раба имени Кёя. Хибари в подозренми сощурил глаза, и, как знал Сяо Ли ещё по той жизни, ничего хорошего это не предвещало.

Шаг влево, шаг вправо — расстрел. Издашь звук — привлечёшь зомби.

Я медленно кивнул, угрожающе сощурил свои глаза. Розоватые пряди волос удачно упали мне на лицо, скрывая чуть кровожадное выражение лица. — Что ты выучил из того, что этот ничтожный учитель сказала? И ещё один хлопок веера о голову. Я помню — с виду это кажется лёгким подзатыльником. Но на самом деле достаточно больно, чтобы сморщиться, как это сделал бы старый Сяо Ли, потирая образовавшуюся позже шишку. Хибари даже не морщится, однако его выражение глаз оставляет желать лучшего. Совсем нехарактерно для этого зверёныша было лишь то, — отличие от прошлого, то, что стирается в памяти, остаётся размытым в моих воспоминаниях, — что он так сильно оказался ко мне привязан. Он? Ко мне? Сложно сделать иной вывод на несколько отличном поведении, однако казалось, что это так: моя рука давно стала заложником в чужой руке, а старшие ученики ещё в начале и посмеивались, мол, детский сад, за ручки-то ходить! За что позже оказались нещадно биты; я не видел этих учеников неделю, что для нас, учеников нашего шифу, было огромным сроком, учитывая шапочное знакомство с лучшими мастерами Солнца — известных врачей. Хибари зарычал. Глухо. Тихо. Точно зверьё дикое, загнанное в угол. Хлопок. Кёя больно стиснул мою руку, заставляя уголки губ искривиться. Сенсей была исключительно не права, наезжая на этих учеников. В прошлом её выгнали из школы — то, чем мы на официальных бумагах занимаемся, называется, — с позором. Она была моей четвёртой лично убиенной женщиной, жертвой. Первым был старик, который передал информацию о яде совершенно не тому, кому следовало. Вторым был молодой мужчина, парень, чуть старше моего тогдашнего возраста: он просто увидел то, что увидеть был не должен. И случайно проговорился тому, кому доверять тоже не должен был. Печально и грустно всё это. Я до сих пор… этот никчёмный ученик Сяо Ли до сих пор питает неопределённое отношение к своим «заданиям». С одной стороны — им с детства прививают равнодушие к жертве. Почти неспособность на сострадание, безразличие, верность к «хозяину», к «Главе» клана, идеалы которого — твои идеалы. Приказы которого должны выполняться без раздумий и идеально. С другой же — этот ученик вновь промазал там, где должен был стрелять в цель; не существовало привязанностей, стоящих тогда выше Фонга-самы; сострадание, не вытравленное со временем и годами мешало устранять быстро и точно все цели; а умные мысли догоняли меня, заставляя задаваться вопросом извечным «почему?», «зачем?» и «как так вышло?». — Что этот учитель глуп и невежественен, — оскалился Кёя, задвигая меня назад. Впервые это движение, — нервное дёрганье за руку, заводя за собственную худощавую спину, — мне так нравилось и будоражило. Шиди промышлял этим и в прошлой жизни, но более, эм… грубо. Если можно так назвать выворачивание руки назад за спину, небрежно закидывая этого ничтожного раба за себя; может сейчас этот Ли себя накручивает, решая что это жест защиты; но порой так хочется уплыть в собственных мыслях. Пусть и таких странных. Учитель — сенсей, — волнующе подалась вперёд, в раздражении расширив свои ноздри, вдыхая кислород. Но делать ничего не стала — я тут был невольным немым слушателем, который очень был корректен в том, чтобы доносить всё «неправильное» и «стоящее внимания» своему учителю. Впервые жалею о том, что не делал это в своей прошлой жизни, но… вау. Я стукач. И это давало свои — выгодные мне — плоды: парочку учеников выгнали с позором; трое служанок не успели потравить невинных детишек, которые в последствии умерли бы от кое-чего похуже, чем наркотики и яд; я был превосходным диверсантом, оттачивая свои навыки в прошлом на маленьком злостном шиди, что смотрел диким взглядом, скалился недоверчиво и не сильно мне нравился. Странно осознавать это. То, что ты поменялся. За некоторые глупости мне до сих пор стыдно, — хотя казалось, что это чувство должно было исчезнуть, пропасть, раствориться и клясться не возвращаться обратно ко мне, — а за некоторые я до сих пор улыбаюсь, поднимая несуществующий бокал с шампанским. — Свободен, — отозвалась сквозь сжатые зубы сенсей, потемнев глазами. Шиди оскалился, утаскивая меня за руку словно за поводок. Как собачонку. Это неправильно, но я саботировал достижения в прошлом названного боевого брата. Делал всё, чтобы замедлить его прогресс; доходило и до порчи имущества, оружия и даже одежды. Поразительно и удивительно то, что мой маленький «каприз» в виде этой диверсии так и остался неузнанным никем. Подозревали? Полагаю что немногие. Только учитель, мой дорогой Фонг-дада щурив в интересном знании свои глаза, ставя неудобные вопросы, ответы на которых были ещё более неудобными. Как вспышка перед глазами. Сяо Ли щурится. Сглатывает вязкую слюну. Солнце светило ему прямо в глаза, очерчивая тёмную голову ученика подобно нимбу. — Вставай, — молвит шиди, словно не понимает, почему этот шисюн не может встать. — Вставай и сражайся! Но — вот незадача. Кости у Сяо сло-ма-ны. Глаза злющие, а в голосе — надрыв. А ещё ненавистное чувство унижения. Сяо Ли чувствует, что если обмолвится хоть словечком, то может не сдержать и капли выдержанного яда, который подобно порче и сглазу накапливался в его теле. В голове туман, дичайшая боль и эхом отдающий в ушах звук сломанной кости. А может даже нескольких. Этот шисюн мотает головой, отказывая смотреть на шиди. Так и распластается на грязной земле, пачкая не только одежду, но и волосы. В глазах потемнело. На его счастье — на его ли? на счастье ли? — никого на тренировочной площадке не было. Страх ли это был перед диким зверем, что побуждал древние инстинкты бежать и скрываться, или что-то иное — Сяо Ли не интересовало. Даже закройся он в своих покоях — только лишь этот шиди и вспомнит о нём. Позлословят другие ученики, разумеется, но и думать забудут о несчастном шисюне; им нет никакого до него дела. Горничные и другой наёмный персонал, наверное, поступит схожим образом. Или решат, что у него какая-то важная тренировка с Фонгом-дада. В общем — придумают себе оправдания. И молвить в ответ будет нечего. Сами придумали — сами поверили — сами всё решили. Люди вообще любят эти три действия. — Вставай! — Кричит маленький шиди, почти терпеливо дожидаясь момента, когда шисюн Ли приподнимется на локтях, невольно вставая в поклоняющуюся позу. Иронично и забавно: люди, которые должны стать семьёй, они почти не слышат и не видят его. Но заочно, шапочно ненавидят. Самой чëрной, что есть, завистью. И самая проклятая ирония во всём этом, что малолетнему шиди на всё это п-л-е-в-а-т-ь. Он ищет и пугает всех подряд, пытаясь найти Сяо Ли чтобы заставить пойти и подраться с ним. Ходит в настолько злом настроении, что милостивый шифу позволяет взять пропуски без наказаний у других учителей. Сяо не скрыться и не сбежать. Если — разве что — только на свой чердак. Но кто сказал, что там безопасно?.. — Нет, — шепчет глупый-глупый шисюн, и будда является свидетелем, что Хибари едва заметно — только для себя, исключительно для себя, разумеется, но не для Сяо Ли, — поддаётся вперёд. Что-то внутри режет, тянет вниз, заставляет смотреть и — вслушиваться. Глупое, глупое слабое травоядное, способное дать отпор в недолгие три минуты. Дело выносливости и закалённости костей, в способности подавлять боль. Кёя это умеет. Учится буквально с молоком матери, которой у него не было; а вот глупый шисюн, которого он настойчиво называет «травоядным», лишь мысленно прибавляя уважительное звание старшего боевого брата — он не учится на своих ошибках; не понимает и не зрит, вынуждая действовать с каждый разом всё жестче. Но шисюн не понимает и борется своими средствами. Без него, наверное, тут было бы совсем скучно; но у этого шиди есть этот шисюн, и Хибари совсем не скучает. У него есть под надзором пока только маленький хищник, который совсем почти уверился, что он — глупое травоядное; и все как глупцы начали повторять это, словно зачарованные тупицы. Но что иначе ждёшь от жалкого сборища неспособных противостоять ему и минуту?.. Он невысокого мнения почти обо всех жителях дома-на-холме, в котором он проживает. «почти обо всех». — Нет? — Опасно переспрашивает шиди; и чудится в этом слове истинное шипение опасной и гадкой гадюки. Сяо Ли, — на глазах у милейшего шиди, — на миг сбрасывает овечью шкуру, во истину являя собой слепого, еще не до конца сформировавшегося хищника, которого умело забросили в стадо глупых овец и внушили, что он — ровно такой же. У Сяо Ли пакостливый оскал дикого зверья на лице, напоминающее лицо самого Хибари Кёя перед битвой с ним самим, и он повторяет, наслаждаясь собственным произношением: — Нет. — Шисюн, — зовёт его шиди, и я отрываюсь от прошлого, в которое всё чаще начинаю проваливаться. Воспоминания — они же такие бесценные. Дорогие. И легко рассыпающиеся, как пальцы сквозь песок. Именно так. Не песок сквозь пальцы. Я легко поднимаю голову, чтобы посмотреть в глаза своего убийцы, который сжирал чужую человеческую натуру, уничтожил и стёр в порошок меня-ученика, собственными руками поспособствовав возрождению моему, точно Фениксу. Намеренно? Не намеренно? Не ясно. И мне этого никогда не узнать; но я помню тот страх, то чувство, когда тебя объявляют добычей; когда никого нет на твоей стороне и тебе не на кого положиться. Все вокруг — враги, и ты настолько бесполезен и беспомощен, что даже обладая могуществом вселенной — никто бы не смел помочь. Склони голову аль назовёшься ты лисицей среди овец. Хотя реальность даст понять с помощью людей, что ты, может, и лисица, но вот они — матёрые волки. Им ничего не стоит наброситься толпой на одну такую «лисицу». — Тебе страшно? Голос у убийцы глухой, едва хриплый. С той же интонацией он кричал мне вставать на тренировках, пока моё тело не отключалось, выжатое полностью в абсолют. Будто энергия ушла не то чтобы на «ноль», а в полноценный «минус». Я неопределённо пожимаю плечами, чтобы чуть позже шокировано распахнуть свои глаза, замерев на месте одновременно и от удивления, и от непонятного сжавшегося в груди чувства. Шиди, который всего ничего выше нынешнего меня, — наши глаза почти на одном уровне, мы оба худощавые, и голодавшие, не набравшие ещё мышечной массы, не то что жира! — вдруг положил свою ладонь мне на голову, как-то даже аккуратно по ней похлопав. Раз-два-три-четыре. И с самым серьёзным выражения сказал: — Не бойся. Это травоядное тебя не тронет. Оно слишком слабое. Я сейчас пойду и прослежу, чтобы всё было ровно так, как я и сказал. После чего расцепил наши руки, и не глядя мне в глаза побежал за сенсеем, над которой у меня в голове невольно подвисла табличка с надписью: «Травоядное! Мишень!». Я и так знал, что значит фраза «я разберусь». Я часто начал слышать это от парней, с которыми вольно-невольно я общался в казарме, во время… после разрушения мира. Мне она нравилась; а ночами я порой и думал, что тоже хотел бы, чтобы ко мне в детстве подошли и сказали взрослое, серьёзное «я разберусь, не беспокойся». Странно для парня? Ничего подобного. Будь моя воля — я утопился бы ещё тогда, в больнице. Шансов и вероятностей было много, достаточно, чтобы мне никто не помешал. Но я этого не сделал. Пусть и другими словами, но шиди только что сказал то, о чём постыдно было думать мне-прошлому. То, о чём сказать вслух было никак нельзя. Ведь нельзя желать, чтобы кто-то разобрался с чем-то заместо тебя. Особенно — парню. Не стыдно ли?..