Сяо Ли и жизнь в цикле Смерти

Я убью тебя. Не сегодня. Не завтра. Но я тебя убью. Рик Граймс Тяжело верить тому, кто улыбается, получив по физиономии. Рик Граймс Значение имеет только настоящий момент.

Эта история углублялась так далеко в прошлое, что никто не мог рассказать её достоверно. — Чтобы быть туманом, нужно страдать, — говорит Вайпер-Маммон, и это решает всё.

***

Впервые за долгое время он видит свою названную сестру за решёткой. Она улыбается, разукрашивает краской холсты. Некоторое время Фонг не двигается. Наблюдает за плавными движениями руки, за тем, как мелодично пела Сонг Ли. Крепкая и уверенная сосна. Маленькая лисичка их клана. — Она ни с кем не разговаривает, господин Фонг, — вежливо, но отстранёно говорит охранник окружной тюрьмы. — С самого начала ареста она лишь что-то напевает себе под нос, и если и говорит, то обращается к сыну. Фонг прикрывает тёмные глаза, убирая косу волос за спину. Он не брал своё животное с собой. И теперь мимолётно смотрел на молодого охранника, сделав характерный жест головы: «Уходи». Молодой мужчина мнётся, не уверенный в том, нужно ли ему исполнять приказ; это в какой-то мере хорошо, но Фонг не хочет сейчас никого хвалить, он сдерживает собственное пламя, лишь бы не разнести здание на жалкие кусочки. И пепел. Куда же без него. Без пепла. — Будьте осторожны, господин, — говорит мужчина и исчезает за дверью. Отпечаток пальца и ключ. Слабая защита, как считает аркобалено. Фонг маленькими шажками приблизился к решётке, обратив свой взгляд на картины, что рисует Сонг Ли: их всего три, и они, вероятно, последовательны. На них изображён ребёнок, мальчик, с привлекательными розовыми волосами и живыми, того же цвета глазами. На первой картине он сидит в тени от стеллажа библиотеки, закусывает щеку и внимательно читает. Розовые пряди падают ему на глаза, книга раскрыта чуть больше, чем на середине. И много, много книг вокруг маленького мальчика, лет шести, не больше. Никаких игрушек, никаких забавных вещей. На лице молодого господина Ли лишь сосредоточенность и детская пухловатость. Выпирающие щёчки и тонкие пальчики. Вся картина была соткана из мрачных оттенков, и в них Сяо Ли выделялся розовым пятном света. Фонг никак не отреагировал и посмотрел на вторую картину - на ней был всё тот же мальчик, но куда старше, лет так девяти, не меньше. Его лицо стало острее, а глаза, подобно фениксам, начали смотреть прямо — на смотрящего картину. Тельце, одетое в строгую официальную одежду, а за мальчиком была школа. Фонг присмотрелся. Там, в школе, были изображены злые, ненавистные лица, смотрящие гневно, зло, словно искренне ненавидя, но только на детских личиках - взрослые же… у них отсутствовало лицо. Они были высокими, повёрнутыми в сторону зрителя. Но безликими: ни носа, ни глаз, ни рта. Их волосы могли быть длинными и короткими, в ушах могли быть серёжки, а на шее блистать цепочки с подвесками. Но лица… Пугали. Сонг Ли, весело напевая, заканчивала третью картину. Здесь уже не было равнодушного мальчика; там был изображён злой, отчаявшийся мятежный подросток, едва вступивший во взрослую жизнь. Розовые волосы находились в беспорядке, глаза смотрели устало, ожидая от всех предательства и обиды, а губы были искривлены не то в обиде и желании расплакаться, не то в злой зубастой ухмылке. Одной рукой он кому-то передавал девочку с небесными синими глазами, а сам, стоя в эпицентре картины, хватался за биту. На глазах мелькнули не пролитые слёзы. Его окружали люди в рваной одежде, с гнилыми частями тела; они тянулись ломающимися, но крепкими руками, их плоть падала прямо с них. Но они не сводили с Сяо Ли голодного взгляда, в котором не было ничего разумного. Разрушенные дома на фоне и битое стекло на земле. Сонг Ли дрогнула рукой, привнося в розовые глаза капельку красного. Дикий взгляд. Теперь у неё получился дикий взгляд. Их челюсти — челюсти мертвецов — были распахнуты, словно уже чувствовали плоть живого человека у себя на зубах… кровь… плоть… кости и мясо… Это был настоящий Хаос, который внимательно рассматривал Фонг. — Есть ли смысл в том, что ты рисуешь, Сонг Ли? — Спросил мужчина в детском теле, подходя вплотную. Сонг Ли на миг замолкла и опустила кисточку. Она невидящим взглядом осмотрела свою камеру, пока не наткнулась на названного «брата» за камерой. Стоящий в своём ципао ярко-красного цвета. Женщина молчала, наверное, минуты две, прежде чем ответила, и голос её звучал глухо: — Смысл-смысл-смысл, — она хихикнула, как маленькая девочка, и растянула губы в улыбке, обнажая белые зубы с клычками, словно собиралась впиться в его шею и сломать его кости. Фонг не был впечатлён. Он окинул Сонг Ли внимательным, цепким взглядом и покачал головой. Проговорил, как неразумной: — Со мной этот трюк не сработает, ученица. Камеры отключены во время нашего разговора, а прослушки тут нет. Этот ничтожный просит прекратить и начать говорить. У этого ничтожного мало времени и желания брать чужого сына. В последнем он солгал. Не видя мальчика, Фонг чувствовал за него ответственность. Он бы не бросил, но кто сказал, что мужчина не может лгать или увиливать?.. Сонг Ли вздрогнула, и вот на него посмотрели смятённые глаза всё понимающей зрелой женщины. Ни грамма безумия, что было в ней до этого момента. Она лгала, прямо как их учитель. — Брат, — слабо произнесла женщина, отложив кисть. — Ты и впрямь бываешь жесток. Эти слова показались ему жутко ироничными. — Каждый воспринимает жестокость по-своему. Кто знает, может, для кого-то оно благо. — Проклятый младенец тронул красную соску и склонил голову на бок. Его боевая сестра, ставшая родной по духу, но не по крови, что они ото всех скрывали, была откровенно больной. Её кожа побледнела и стала прозрачной, а глаза, лихорадочно блестя, всё смотрели куда-то в сторону, словно не могли уставиться на что-то одно. — Просто пообещай, что не бросишь Сяо Ли. Будешь заботиться о нём, как о своём родном племяннике... Сыне любимой сестры… Фонг! Она впервые позвала его по имени. Аркобалено вздохнул. — Скажи мне, для чего всё это и почему. Мальчишка - я разузнал - ни слова не сказал о твоём «приступе». Играла с ним и трупом? Воображала идеальную семью без главы? Понять бы мне твои мысли, вот только сумасшедших мало понимают. Сонг Ли не обидчиво захихикала. Её глаза вспыхнули, как золото, и уста растеклись в приятной, сладкой улыбке. Она запрокинула голову назад и заговорила: — Да… моя кровь и плоть. Разве Сяо Ли не идеален? Я отдала ради него одиннадцать лет своей жизни. — А он потерял свои десять лет. Пропустим эти воспоминания, Сонг Ли. — … — Сонг Ли вздохнула. — Ладно. Я ненавидела его, своего мужа. Но не могла возненавидеть собственного сына: ты знаешь, что шанс на беременность у меня крайне мал. Нужен действительно… выдающийся мужчина, чтобы я смогла не только забеременеть, но и выносить ребёнка. Сонг Ли облизнула пересохшие губы. Фонг знал об этом и её одержимости завести себе ребёнка. Доченьку. Её ранили в шестнадцать, и с тех пор она стала чёрной вдовой, опутывая своим танцем мужчин, завлекая их в свои сети. Юн Ли был из тех простаков, у которых хватало власти, но не хватало сил сдержать одну-единственную женщину. Никто не знал, сколько у неё было мужчин. Не один десяток, верно. И всех она в конечном итоге убивала или калечила так, что они больше не могли жить так же, как и прежде. Она считала, что они разочаровали её. Предлагали весь мир, но не смогли подарить ни одной маленькой жизни — она не могла забеременеть. А затем она встретила Юн Ли. Он был… не таким выдающимся, как те, прошлые мужчины, по-своему милый, а потому Сонг сдалась, сделав вид, будто он вынудил её выйти за него замуж. Молодой корректор и красавица-танцовщица. — Я хотела его убить тогда, а после выяснила, что забеременела, — говорила Сонг Ли, облизнув губы. Она поставила картину досыхать от красок, иронично поднимая красивые брови. — И решила дать ему шанс. Думала, девочка, будет как я… Похожая на меня доченька. А родился Сяо Ли. В её голосе сначала было разочарование, а после — необыкновенная нежность. — Знаешь, мы ведь даже не дали ему домашнего имени. Юн Ли обо всём узнал: о плане собственной смерти; о том, как я всё подстроила; и он хотел меня бросить. Правда, хотел. Но теперь его сдерживал ребёнок. Сяо Ли. Фонг молчал, слушая прорвавшуюся исповедь. Сонг Ли не могла всё хранить в себе, но и не могла признаться кому-либо — многие годы её изнутри раздирали слова, пытающиеся вырваться наружу. Вот только со словами пришла бы и ответственность. А её… Сонг Ли не любила. Ой, как не любила. — Развода не было. Но он запретил мне встречаться с ребёнком. Я ведь… была так разочарована в следующие два года после его рождении. И пыталась его убить. — Сонг Ли ухмыльнулась. Ностальгически и чуточку печально. — Забавно, но всегда случалось что-то, что помогало ему выжить в итоге, не всегда без последствий, но… выжить. Я была удивлена. Словно благословение Будды! — Не знал, что ты пыталась убить собственное дитя, сестра. — В его же тоне почудилось разочарование. Но Сонг Ли ничего не заметила, улыбаясь в стену. Её больше занимала собственная исповедь. — Юн Ли запретил нам видеться. И все мои попытки убийств… принял на себя. Ха! Стоит признать, у этой семьи Ли такая большая удача, позволяющая избегать смерти. Благословение дракона и феникса! — Но что-то поменялось. Догадка Фонга оказалась очень удачной. Сонг Ли застыла лицом, глазами возвращаясь в прошлое. Она едва слышно прошептала вслед за братом: — Верно… кое-что поменялось. Мой мальчик. Мой сын. — Сонг Ли склонила голову, и пряди волос упали ей на лицо. Она пыталась их сдуть, но они только разъединились друг от друга, отчего убирать приходилось рукой за ухо. — Я его… не знаю, как. Я его полюбила. Сонг Ли ненавидела мужчин. Исключая только названного брата, она едва сдерживала ненависть, будь это ребёнок или старик; мужчина в возрасте или подросток; импотент или нет. Инвалид, умирающий, здоровый. Она просто ненавидела мужчин и очень удивилась, когда в её тесный мир «не ненавижу, но мужчина» втиснулся крохотный, наивный Сяо Ли. Это… От него пахло чем-то родным; его кожа отдавала запахом молока, а волосы были мягки; в нём было многое от неё, но не характер. Характер у него был отцовский. Сонг Ли поздно поняла, что лишила собственное дитя обоих родителей: сама она потеряла шанс реабилитироваться в глазах мужа и упустила шанс взять, схватить сына и сбежать с ним; и лично убила любые попытки Юн Ли контактировать с собственный ребёнком, буквально сходя с ума. Он не мог с ней справиться, не до конца. И поэтому осмеливался любить собственную кровь и плоть лишь на расстоянии; слишком слаб для убийства собственной жены, слишком боялся за его - ребёнка - жизнь, чтобы приблизиться к нему, улыбнуться, а не отталкивать холодным и отчуждённым поведением. Их крохотная жизнь даже не плакала к семилетию. Он спокойно смотрел, пытаясь добиться любви и капельки свободы, искренне веря, что его отец — тиран, его не любящий; а мать — больная, зависимая женщина. — У тебя был приступ пламени, — догадался мужчина в теле ребёнка. Такое бывает, но не у тех, у кого хороший контроль или отличное взаимопонимание с пламенем. Либо слишком слабые, либо слишком сильные, чтобы сосуществовать с пламенем, понимать его природу. — Я убила Юн Ли. И туман… знаешь, мой туман не убил нашего сына. — Голос её был глух, печален и радостен. — Он незаметно стал нашим якорём. Способом держаться в сознании. Юн Ли тоже держал нас в сознании, но для этого приходилось расщедриться на пощёчины, а он так не любил меня бить… или даже пытаться замахнуться. Слабак. — Действительно. Тебя следовало бы давно убить. Сонг Ли лишь улыбнулась в тон его слов. Этот ничтожный, как и обычно, был прав. — Я не могу. Я слишком слаба, чтобы воспитать этого ребёнка. — Сонг Ли обратилась к нему взглядом и произнесла: — Прошу. Фонг не собирался отказывать. Но он молчал, держа женщину в дёрганном состоянии. А затем поинтересовался: — Тебе стало лучше? — А?.. — С убийством мужа тебе стало лучше? — … Сонг Ли запрокинула голову. — Нет. Но я не хотела ломать Сяо-сяо жизнь, поэтому… Ясно. Сломленная материнская жертва. Лучше быть сыном сумасшедшей матери, чем матери-хладнокровной-убийцы. — Я позабочусь о нём, — Фонг прикрыл вспыхнувшие ярким цветом глаза. — о своём племяннике. Сонг Ли улыбнулась. И отвернулась, показывая уязвимую спину. «Спасибо.»

***

— …и тебе не стоит бояться, это нормально, — вежливая и нежная на вид женщина сидела на карточках прямо перед Сяо Ли, который сидел на стуле. Он отрешённо, словно не здесь был, смотрел на… Фонг прищурился. Смотрел на «Велена Цзянь», социального работника по защите детей. Сяо Ли равнодушно смолчал. Находясь явно не здесь; вся комната была пропитана отчаяньем и возмущённым пламенем маленького, не пробудившегося мальчика. Его пламя, ревностно защищая его, отражая все эмоции, в отличии от равнодушно повёрнутой головы взревело: «КТО ТЫ, КТО ТЫ, КТО ТЫ?» Дракон его груди заинтересованно поднял свою голову, выдохнув пар. «Семья, мальчик», спокойно ответило его пламя ощущением. Они не могли говорить в понятной нам, людям, форме; но могли говорить ощущениями, которые облекались в слова, чтобы быть проще. «НЕТ, НЕТ, НЕТ, БОЛЬНО, КТО ТЫ, НЕНАВИДЯТ, НАС НЕНАВИДЯТ, БОЛЬНО, НЕ ЛГИ!» «Всё хорошо. Успокойся. Я тебя не брошу.» Его яркое пламя, такое прелестно жёлтое, скрылось. Фальшивая оболочка: а вот истинное, пурпурное, зло задвинуло за собой фигуру Сяо Ли, превращая комнату в туман. Только просвещённые люди могли бы это увидеть; мальчик был силён, даже сам этого не понимая. Фонг вздохнул. Это было… хорошо. Но он желал, чтобы Сяо Ли был слабым. Ведь так его было бы гораздо проще защитить. Или… сделать гражданским. Он смог бы прожить спокойную, не мафиозную жизнь; взять в жёны девушку, которая ему бы понравилась и даже дать маленькую жизнь. Он мог бы прожить счастливую, долгую, спокойную жизнь… но живое пламя всё резко перечеркнуло. Социальная работница поднялась с корточек, как только его заметила. Её брови нахмурились. — Этот ничтожный — Фонг Ли, дядя Сяо Ли, — и совершил едва заметный поклон, который и вовсе делать был не должен. Социальный работник чуть не веря окинула его взглядом, полным сомнений, но поклон вернула. — Вы заполняли бумаги об опекунстве? — Да. Всё готово, я пришёл, чтобы забрать племянника. Сам «племянник» смотрел в никуда. Словно не слышал, не видел их. Не мог говорить. «Не слышу зла, не вижу зла, не говорю зло». — Хм, — она явно не поверила. Дело об опекунстве — большой процесс. Он решается порой месяцами, но тут пришёл этот… карлик. И говорит, что решил его за три дня? Невозможно. Женщина, погладила Сяо Ли по волосам и нежно прошептала: — Не бойся, ты в полицейском участке. Кричи, если тебе что-то — её взгляд скосился, — или кто-то будет не по нраву, хорошо? Сяо Ли никак не отреагировал. Только моргнул, смотря куда-то в сторону. Социальный работник устало вздохнула, но направилась к выходу, чтобы бросить угрожающее: — Пойду, проверю ваши слова. Словно если бы он был «преступником», то должен был испугаться. Фонг хмыкнул, но пропустил женщину к выходу. А сам, держась на разумном расстоянии, послушно давал двум огонькам общаться между собой, стараясь напоминать своему внутреннему дракону, чтобы тот не давил на не сформировавшееся животное Сяо Ли. Не стоит задавливать потенциал мальчишки, только его встретив. Этому ничтожному Фонгу было даже приятно, что ребёнок Сонг Ли воспринимал всё осторожно, если не настороженно, так, будто все могли нести угрозу. С его стороны в такой ситуации это было правильное поведение. «КТО, КТО ТЫ, КТО ТЫ, КТО.» «Родня. Родственник. Семья. Мы — семья. Семья.» Его пламя, словно неразумному, повторяло по несколько раз, пытаясь заглушить отчаянный крик помощи слабенького пурпурного огонька. Пурпурный огонёк постоянно перетекал из одной формы в другую, а жёлтое пламя, что под ним скрывалось, готово было лечить, стоило лишь Сяо Ли почувствовать боль. Фонг нашёл это занимательным. Пурпурное пламя было ещё совсем маленьким, и неразумным, и много слов не знало: оно повторяло, словно боясь быть не понятым. А ещё совершенно не контролировало интонацию. «НАМ БОЛЬНО, БОЛЬНО, ЛОЖЬ, ИГРА. БОЛЬ-БОЛЬ-БОЛЬ-БОЛЬ!» «Боли больше не будет. Стоит идти за нами. С нами — хорошо. Тепло, уют, еда и крыша. Тепло и уют. Еда.» Сяо Ли чуть вздрогнул. Фонга охватил мимолётный интерес: что показало пурпурное пламя маленькому мальчику? Как огонёк защищает своего владельца, спрятав в иллюзии, как в кокон? Он мог бы порвать его, но не мог сделать это, не навредив хрупкому детскому разуму. А потому просил своего дракона говорить с огоньком, что ещё не выбрал своего зверя. «ТЕПЛО. ТЕПЛО? ЕДА-ЕДА-ЕДА. ГОЛОД, ГОЛОД, ИГРЫ.» Маленький огонёк с малоразвитой речью. Но даже так Фонг понял — ребёнок голодал, пока его свихнувшаяся под гнётом собственного пламени мать играла с ними, как в последний раз, только без слова «как». Ведь она с самого начала, убив Юн Ли, решила не подвергать сына опасности. И сдалась. Подчинилась устоям. Её ждали в Вендикаре, где точно смогут сдержать любое сошедшее с ума пламя; где она не сможет навредить другим людям, будь они мафиози или нет. Фонг знал, что тот небольшой приход — это последний раз, когда они друг с другом виделись. (Она, вероятно, убьёт себя. Больше её ничто не держит: женщина знает, что её сын в полной безопасности.) «Верно, еда. Тепло и еда. Хочешь есть? Дай мальчику осознанность. Перестань его оберегать. Дай прийти ему в сознание.» «…СОЗНАНИЕ… БОЛЬ. НЕТ. НЕТ-НЕТ-НЕТ. ВЕЗДЕ БОЛЬ. ВСЮДУ БОЛЬ. ОДНИ ВРАГИ. ВСЕ ЛГУТ. ЛОЖЬ. БОЛЬ!» «Я не лгу.», — дракон хлёстнул хвостом и потянулся. Его алые глаза сверкнули, а чешуя помрачнела, словно запёкшаяся кровь. — «Я — правда. Я не ложь. Дай сознание. Дай прийти. Прекрати защищать. Чуть-чуть. Только говорить. Не боль. Только слова.» Он старался говорить легко, чтобы огонёк пурпурный его легко понимал — и тот на миг замолк, закрыв собой фигуру мальчика полностью. Фонг за этим с любопытством наблюдал, преобразовывая сигналы пламени в слова. «Ты не защищаешь. Ты делаешь слабым. Слабым. Делай, чтобы защищать. Нужно учить. Направлять. Отпусти и направляй.» Сяо Ли чуть вздрогнул. Фонг наклонился на стуле, который он поставил напротив, вперёд. Достигли ли слова его дракона маленького пурпурного огонька? Наконец, огонёк неуверенно задрожал, линиями-лилиями-щупальцами ухватившись за стул, на котором сидел Фонг. Казалось, одно неверное слово — и пол станет лавой. Вот только это будет не как в игре, а по-настоящему. Всё, чтобы уничтожить противника. Фонг это оценил и серьёзно кивнул. Дракон внутри него замурчал, как большая кошка. «ЛАДНО. ОСОЗНАННО. ХОРОШО. СВОБОДА. ОСОЗНАННОСТЬ. СОЗНАНИЕ. ЗАЩИТА. СНЯТЬ.» И пламя, тонким слоем покрывавшее мальчика, резко схлынуло под кожу, светясь изнутри, напоминая: «Я ушёл, но не навсегда, ненадолго, и чуть что — я рядом.» Дракон фыркнул и вспыхнул. Благодаря за доверие. Сяо Ли крупно вздрогнул и осмотрелся. Его миловидная фигурка отмерла, и он с болью в глазах, посмотрел на Фонга, находя у него в сердце не умершее сочувствие, где-то прятавшееся долгие годы. — Здравствуй, Сяо Ли, — склонил голову Фонг, осторожно улыбнувшись. — Я — твой дядя. Шаое. И хочу забрать тебя домой, хорошо? Мальчик крупно вздрогнул и поднял заслезившиеся глаза. Ровно вздохнул и резко кивнул. (Я спал. Спал и видел поле, на нём был только я один. Я убрал волосы, лезущие в лицо, но они были слишком коротки для причёски, и ветер снова набросил их мне на лицо. Было щекотно. Ветер тут был мягкий и тёплый, а трава под голыми ногами — яркой, тёплой и мягкой. Мне нравится. Я не знаю, как я сюда попал. Но солнце тут почти не пекло, а облака складывались в удивительные фигуры, в которых можно было отгадать всё, что угодно. Я не помнил, кто я. На миг забылся. А потому лёг на траву, которая совсем не кололась, в которой не было противных насекомых, кроме красивых бабочек, и сложил руки на животе. Отгадывал фигуры в облаках, ощущал природу и её доброту, зов Мне тут нравилось. Я не знаю, сколько я тут был, но… Через некоторое время надо мной пролетел настоящий дракон. Правда, клянусь Буддой! Это был большой красный дракон. И он принёс за собой яростный вихрь, который поднял меня с земли, и я вдруг начал куда-то улетать, проснувшись…)