мои золотые рыбки

Когда становится холодно, Накахара неприятно ёрзает на месте, натягивая одеяло выше и потирая носки друг о друга, — либо Дазай забыл выключить кондиционер, либо оставил балкон открытым, Чуя проснулся посреди ночи из-за этого холода и несколько минут вертелся в кровати, ещё не придя в себя полностью. На самом деле почти утро, но Чуя не знает об этом — в номере по-прежнему темно, а проблесков солнца даже в помине не наблюдается. Инстинктивно рыжий переворачивается на другую сторону, случайно задев тело рядом с собой. Совершенно неосознанно двигается ближе, уперевшись головой в шею брюнета и даже закинув на него ногу, — Накахара не помнил ничего. Может, и Осаму не очень нравилось проводить с ним ночь в номере, когда у него есть своя квартира, к тому же новая, а может, он слишком не привык к ней, потому и оставаться ночевать с Чуей было не такой большой проблемой. Во всяком случае, наверняка самому Накахаре было спокойнее, когда рядом есть человек, а не темнота и неизвестность, хотя для рыжего каждый момент наедине с собой такой спасительный и губительный одновременно. Можно было отдохнуть и расслабиться, но только он позволял себе это — волной накрывали тяжёлые мысли и суицидальные наклонности, всё то, что он прятал подальше в обычной жизни. Дазай всегда просыпается раньше. Смотрит по утрам на лицо Чуи, пока он спит, и думает обо всём случившемся, печально переживая каждый миг заново. Ему было не просто жаль Накахару. Он с огромным сожалением и злостью представлял всё происходящее с ним и искренне желал помочь, каждый вечер размышляя над тем, как это сделать. Но сегодня с утра Дазай внезапно почувствовал рыжего слишком близко, видать, замёрз ночью и стал жаться под бок. Обычно рыжий отворачивался от него в другую сторону и отползал подальше на край кровати, не желая соприкасаться даже случайно ногой или рукой, — ему неприятно было любое прикосновение. Осаму аккуратно касается рукой его лица, убирая чёлку назад и заправляя выбившиеся локоны за ухо. Вчера они разговаривали впервые настолько искренне — больше не возвращались к сложным темам, потому что Накахара не хотел обсуждать свою жизнь, но и прочих общих интересов у них оказалось немало. Чуя говорил тихо и спокойно, редко менял интонацию, порой улыбался, но теперь ему наконец интересно было говорить и слушать, даже если в этот раз они легли намного позже, — часа в два или три, Осаму не помнит. Помнит, что они говорили о музыке, хобби, немного о политике — о том, зачем людям спать, какой смысл каждый день просыпаться и в каком уголке мира можно видеть солнце чаще всего. Потому Чуя сейчас так хорошо спит. До момента, пока ему не звонят. Сперва Дазаю кажется, что это его телефон, но, приподнявшись на одном локте, случайно задевает Накахару, заставив того проснуться. Смотрит на тумбу с другой стороны, где и лежал телефон рыжего. Чуя сразу же поднимается с кровати и, ничего не говоря, берёт телефон в руки. — Алло, — несколько сонно выдыхает Накахара, потирая заспанные глаза пальцами. В ответ слышит его голос, который будит намного лучше любого будильника и пугает страшнее чудовища, — да, уже проснулся... — Через сколько ты поедешь домой? — Фёдор спрашивает строго, без привычных любезностей и воркований — настроение с утра у него всегда было дерьмовое, к этому Накахара уже привык. — Через час примерно. — Я заеду за тобой к тому отелю. — Как скажешь. Спрашивать что-то и спорить с утра желания не было, к тому же сейчас его сонный мозг не воспринимает до конца все слова и события нормально — Накахара соглашается скорее автоматически, чтобы от него отстали. И лишь после того, как трубку бросают, Чуя поворачивается к Осаму, который смотрит на него. Понадобилось всего несколько секунд, чтобы он вспомнил, что вчера они беседовали полночи, а сейчас Фёдор хочет видеть его пораньше. Неудивительно, если это дело рук самого Осаму, — в любом случае этот человек и так уже много сделал для него. И плохого, и хорошего. — Доброе утро. — Доброе, — отвечает рыжий. — Что-то случилось? — За мной заедут. Дазай в ответ молчит. В голове рыжего при упоминании его сутенёра всегда была не просто печаль, а сильное сожаление и откровенное желание никогда больше об этом человеке не вспоминать, он даже имени его не произносил лишний раз, а тем более не хотел обсуждать. Но Осаму не мог ему помочь сейчас, да и советы здесь будут лишними — Чуя не идиот, он сам явно знает, что делать. После вчерашнего диалога ему стало чуть понятнее то, что Чуя точно не рад своей жизни. Но делиться другими подробностями не спешил, сохраняя собственные силы и голову на плечах, — ему всего лишь стоило отвязаться от Дазая, и всё. Чуя садится на край кровати и протягивает руки к своим вещам, которые он к вечеру переложил поближе, чтобы не раскидывать их по номеру. Снова сбегать в ванную уже не было смысла — они, чёрт возьми, проснулись сегодня достаточно близко, и Накахара не сразу это осознал даже. К тому же теперь он не так сильно уже опасался Дазая, хоть и не был до конца уверен, что их общение вообще к чему-то его привело. Может, он журналист или пишет книгу, а может, просто тупой поклонник, который внезапно решил поиграть в рыцаря, — в любом случае это уже не имеет значения. Он снимает с себя белую кофту, слегка проводя пальцами по коротким рыжим волосам, и аккуратно складывает её на коленях, прежде чем надеть свою рубашку с жилеткой сверху. С утра они никогда особо не были разговорчивы. Возможно, настроение сонное, да и говорить спросонья не о чем — а может, просто не хотелось расставаться, поэтому становилось грустно. Ведь в следующий раз они увидятся только через пять дней, хотя Чуя вообще не уверен, что это произойдёт. Если Дазай действительно обманул его, он больше не придёт сюда. Парень переодевается полностью и на пару секунд зависает, глядя куда-то в стену. Скорее всего, ему позвонят, когда надо будет выходить из отеля. — Чуя, — Дазай произносит его имя так, что по коже бегут мурашки, — он так часто его слышал лишь от Коё и Фёдора, что сейчас это вызывает смешанные непонятные чувства, — я могу всё-таки заходить в гости? Накахара медлит с ответом. Пару секунд раздумывает, стоит ли соглашаться, если это неискренне. А вдруг он захочет в отместку рассказать Коё? Но это глупо, ведь это самое главное, что держит Накахару на этой работе, — он не может уйти только из-за того, что боится реакции Озаки, когда она узнает. — В воскресенье после пяти, в остальные дни я работаю, — сухо отвечает рыжий, всё же повернув голову к Осаму. В его голос вернулись те самые равнодушные нотки, что были в нём до вчерашнего вечера, — лучше приходи вечером, когда Коё спит. — Коё? — Моя тётя. — Хорошо. Тебя провести? — Нет, — спокойно выдыхает Накахара. Несмотря на то, что он только проснулся, он до сих пор чувствует себя уставшим — чертовски хотелось домой и снова спать. Как повезло, что у него выходной сразу же после ночи с Дазаем, он всегда помогал ему отоспаться и чувствовать себя чуть лучше. Ведь прежде перед выходным Чуе приходилось долго работать и заваливаться домой спать аж до самого вечера, теперь у него освобождалось немного больше времени на другой отдых, кроме сна до пяти часов. Не сказать, что он тратит его куда-то в более полезное русло, но теперь выходные стали чуть более разнообразными. Дазай также встал с кровати. Узнав, что Чуе ждать ещё час, попросил никуда не уходить, сам натянул на себя плащ и вышел из номера, ничего не сказав. Накахара немного переживал, успеет ли он, но решил не забивать свою голову лишней информацией — завалившись на кровать спиной, ему стоило лишний раз посчитать оставшуюся сумму и количество денег, которые стоит отдать и собрать для Озаки на первое время. Каждый раз, когда Чуя думал о своём суициде и Коё, которой придётся жить с этим, у него болело сердце ещё больше. Накахара не хотел её бросать и оставлять на произвол судьбы, но его силы уже кончались, и с каждым днём всё больше — иного выхода у него нет, помимо апатии, депрессии и сильнейшей соматизации, если Накахара не умрёт собственным способом, он буквально сгорит и скончается в муках. Из-за истощения, сильной потери веса, из-за которой постепенно откажут почки, перестанет работать нормально печень, будут выпадать волосы, ногти и зубы — он развалится через год или два. И вряд ли ей будет приятнее наблюдать за этим, нежели за тем, как он тихо и по собственному желанию уйдёт. По крайней мере, так он себя успокаивал. Чтобы не думать о вчерашнем и не надеяться вновь — он действительно смеялся с ним, обсуждал любимые песни и слушал его глупую полемику, хотя их диалог даже не выглядел как что-то осмысленное. Словно два незнакомых человека, одиноких, потерянных, напились в одном парке или на одной крыше и высказывают свои мысли по очереди: «вот созвездие большой медведицы совершенно не похоже на медведя, почему его так назвали?» и прочие философские вопросы. Ему правда было так хорошо, что сейчас Накахара ощущает чистоту и лёгкость на душе. Чувствует себя так, словно наконец выговорился и его поняли. Дверь снова хлопает с привычным звуком, и Накахара слегка поднимается на локтях. В комнату проходит Осаму, держа что-то в руках, он сразу же подходит к нему и протягивает стаканчик с кофе и круассаном или какой-то другой булкой. — Держи, позавтракаешь, подождёшь здесь, а мне нужно срочно бежать. Прости, что так быстро, мне просто позвонили, — тут же оправдывается Осаму, быстро собирая все свои вещи, пока Накахара рассматривал в руках кофе и до конца не понимал, почему он это делает, — тебя ведь точно встретят? — Да. — Хорошо. Но... — на секунду Дазай замолкает, и по его виду кажется, что ему... неловко? Хотя, скорее, пытается подобрать более уместные слова и не спросить лишнего, — может, запишешь мой номер? — Зачем? — Чуя задаёт вполне логичный вопрос. Они ведь друг другу никто, а для того, чтобы снимать Накахару на ночь, Дазаю нужен лишь номер его сутенёра. — На всякий случай. Если что-то случится, ты сможешь позвонить мне, — брюнет достаёт телефон, и его предложение звучит даже как-то сказочно — что у него может случиться, чтобы Дазай помог ему? Но Накахара, оказывается, и не против. Дазай убежал слишком быстро, хотя Накахаре оставалось дождаться всего лишь минут десять, пока ему не позвонили и не сказали выходить. Конечно, побыть одному, размышляя о вчерашнем, намного приятнее, чем в машине, а тем более с Фёдором — Накахара вспоминает его действия и не понимает такой любезности. Слишком переигрывает. Фёдор любил контролировать все его передвижения и всё, что он делает, не звонил так часто, как мог бы, но Чуя чувствовал, что Достоевский знает о нём ровно столько, сколько нужно, чтобы шантажировать, а это уже было больше, чем нужно. Потому Накахара забирает те вещи, что ему подарил Дазай, и молча выходит из номера, и не торопясь направляется к лифту. Накахара ненавидит видеться с ним, старается оттянуть этот момент каждый раз, но здесь так же, как с уколом, — проще сделать это быстро, чем очень долго бояться. Всё же приходится выйти из отеля и сразу же увидеть Фёдора на улице вместе со своим псом, которого он держит на поводке рядом с собой, — Фобос сидит у его ног, даже не виляя хвостом от грубости и тихо оскаливаясь на всех подряд. Фобосу никогда не надевали намордник, хотя ему это явно было необходимо. Пришлось аккуратно подойти поближе, но сохраняя дистанцию, поскольку этот идиотский пёс бросался на всех за своего хозяина и постоянно рычал на Чую. — Доброе утро, — говорит Фёдор, аккуратно намотав поводок так, чтобы мастиф оказался на короткой шлейке ещё ближе и не мог достать рыжего. Пару секунд взгляд Достоевского был таким же жестоким и насмешливым, пока он не заметил наконец отрезанные волосы Чуи. — Доброе. — Что с твоими волосами? — голос его не звучит недовольно или грубо, даже кажется, что он действительно интересуется. И Чуя стискивает зубы, выделяя самому себе ровно две секунды на то, чтобы решить: врать или сказать правду. Если придумает достаточно хорошую ложь, избежит наказания, а если скажет правду, то тогда надеяться останется лишь на чудо, ведь он настолько непредсказуемый, что либо прощает ему даже грубые ошибки, либо срывается на каждую мелочь. — Я обпалил случайно. Пришлось подровнять, чтобы не выглядеть как придурок, — звучит даже вполне неплохо, пока Фёдор не прикасается к нему, сжимая ладонью челюсть и заставляя поднять на себя голову, — какого чёрта он такой высокий? — Ты не хочешь ничего рассказать мне о ваших встречах? — тихий холодный тон с этими растянутыми словами леденят душу, поскольку сейчас Чуя стоит на крайне тонком льду, — видимо, Осаму всё уже успел рассказать ему. Он так быстро перевёл тему, что даже непонятно, поверил или нет, но думать сейчас об отрезанных волосах не получается, когда назревает проблема посерьёзнее. Отпираться нет смысла, Накахара поджимает губы и хочет отвести взгляд, но это будет выглядеть так, словно он врёт. — О чём ты? Мужчина смотрит ему в глаза с пронзительным равнодушием, проявляя чудеса, несвойственные людям, — пугать одним лишь взглядом и видом. Пару секунд он задумчиво молчит и всё же отпускает чужую челюсть. — Садись. Чуя сглатывает ком в горле, но сохраняет твёрдость: с ним нельзя показывать себя слабым, иначе тебя просто затопчут. Фёдор открывает дверь машины, сперва позволяя залезть своему псу, а затем и контролируя, чтобы сел Чуя. Находиться на одном сидении с этой огромной и страшной собакой до сих пор неприятно, особенно когда Фобос смотрит в сторону рыжего своими огромными чёрными глазёнками, постепенно начиная рычать и скалиться. — Фобос, угомонись, — грубо обрывает Достоевский, после чего мастиф гавкает и тихо завывает, но уже не угрожающе, а так, словно разговаривает с ним. Накахаре всегда казалось, что у Фёдора с его псом отдельная связь и они понимают друг друга лучше, чем люди. Парня никогда не сажали на переднее сидение, оставляя сзади, словно он недостаточно человек и слишком убог, чтобы сидеть рядом с водителем, — даже собака чаще ехала спереди возле него, только не Чуя. И всё же он не понимал, что именно хотел узнать Фёдор и о чём говорил, а потому нервничал перед неизвестностью — только в том, что Дазай оказался ебаным мудаком, у него больше нет сомнений. — Чуя, ты же знаешь, я могу узнать всё про твою жизнь. А ещё я могу сделать её невыносимой, — начинает Фёдор, попутно заводя автомобиль, он бросает короткий взгляд на рыжего в зеркале заднего вида, — что у вас с этим парнем? — А что у меня может с ним быть? — внезапно спрашивает Накахара, искренне не понимая, с чего он сегодня завёлся. И, видимо, причина была вовсе не в том, что Чуя сказал своё имя и даже жаловался на жизнь. — Ну, знаешь, эти ваши встречи... выглядит так, словно ты что-то от меня скрываешь. — Совершенно ничего. Он просто клиент. — Да? Я просто немного переживаю за тебя. Ты же знаешь, что тебе будет, если заведёшь отношения с клиентом. Да, Чуя точно знал, поскольку к нему это наказание будет применяться гораздо жёстче и охотнее, — Фёдор не сможет смириться с тем, что когда-то Накахара выбрал непонятного незнакомого ему урода и даже полюбил его, а самого Фёдора отшил. У Достоевского больные наклонности, больная голова и самолюбие — Чуя снова поджимает губы и понимает, что Фёдор бесится не из-за того, что мог узнать от Осаму. Он бесится из-за самого Осаму. — Я не собираюсь встречаться со всякими отбросами, — Накахара подыгрывает ему, хоть и немногословно, но озвучивая то, что мужчина желает услышать больше всего. — О, ну, просто вы так часто видитесь, я не дай бог подумал... Может, ты ему нравишься? Мальчик просто влюбился в тебя, не думал об этом? — да, он точно хотел вытянуть из рыжего хоть несколько хороших слов о Дазае даже таким идиотским способом, но Накахара уже привычно говорил то, что должен. — Скорее ему нравится мой минет, чем я. — Тоже возможно. Расслабиться не удаётся ни на секунду — разговор откровенно идиотский, но вроде бы Чуя смог утихомирить его истерику с ревностью, однако от того, как мастиф рядом порой обнюхивал его ноги и руки, переходя на рычание и оскал, становилось не по себе. Накахара не любил собак и без того, но сейчас он откровенно боялся. Хотя Фобос ничего ему не сделает без приказа Фёдора, ни за что в жизни бы Чуя не остался с ним наедине в одном помещении. И подумать здраво о разговоре тоже невозможно в таком-то положении, в котором Накахара сейчас находится. Однако мысль, что Дазай влюбился в него, засела в голову. Странно, что до подобного предположения от Достоевского Чуя совершенно не думал об этом, как слепой не обращал внимания на очевидное, хотя вряд ли сам Дазай полностью осознавал свою тягу как романтическую. По крайней мере, никаких комментариев с его стороны по этому поводу не было. Он не говорил, что Чуя ему нравится, и не говорил, зачем это делает, единственное, что он сказал, — это то, что хочет ему помочь. Когда машина останавливается, Накахара тянется к ручке двери, открывая её. Но не может выйти так легко, поскольку Фобос снова начинает скалиться и рычать, глядя на него. — Будь аккуратным, Чуя, — напоминает мужчина. Чуя выходит из машины, когда Достоевский дёргает пса за ошейник. Все эти его намёки и полуугрозы напрягают, Фёдор всегда делал вид, что всё знает, — или действительно знал всё, потому хранить тайны от него Чуя не смел. Да и какие тайны могут у него быть? Почти никакого свободного времени и возможности заняться чем-либо за пределами квартиры — о каких секретах можно говорить? Возвращаясь домой, Чуя вспоминает — с момента первой встречи с Дазаем он объективно ни разу не вёл себя подозрительно. Ничего, кроме паранойи Накахары и его уверенности в том, что он действительно его обманывает, не доказывало его связи с Фёдором. Хотя и предыдущих тоже, каждого, кто приходил к нему, чтобы сделать вид, что он спасатель, казалось бы, ничего не связывало с Фёдором. Но, узнав, о чём Чуя действительно думает и чего хочет, они испарялись на следующий день, заменяя собой грубый страх и крики после того, как Фёдор узнавал об этом. Скинув обувь в прихожей, Накахара потёр глаза снова, чувствуя приятный запах с кухни, — видимо, Озаки что-то решила приготовить, хотя Чуя обычно старался брать это на себя, чтобы не беспокоить её лишний раз. — Доброе утро, — женщина сразу улыбается, когда видит Чую. Сегодня она была чересчур весёлой и позитивной, что не могло не радовать и не заставлять его чувствовать умиротворение, — по крайней мере, пока твоим близким ничего не угрожает, ты не испытываешь стресс. — Доброе. Что-то случилось? Ты чего такая?.. — Накахара не успевает сесть на стул, как Озаки подлетает к нему и моментально кладёт ладони на его щеки, после наклоняясь, чтобы поцеловать в лоб, и от этого становится так хорошо и приятно. — Я нашла себе работу, — голос девушки звучит важно и даже с ноткой гордости. — Зачем? Не нужно было. — Чуя, я понимаю, ты заботишься, — не спеша она поглаживает его волосы и ласково поднимает на себя чужое лицо, — но не нужно списывать меня со счетов, я не бесполезная. — Я так не говорил. Пока что нам на всё хватает, в этом не было необходимости. — Чуя, нам не хватает тебя, — на секунду она делает паузу, когда Накахара распахивает глаза, желая парировать. Но не может — Коё явно тоже заметила это, и уже соврать не получится, поэтому Чуя поджимает губы — нечего было ответить, — я знаю, что в твоём возрасте тебе хочется гулять и почаще видеться с друзьями, получать образование и строить планы на жизнь. Я всегда буду виновата перед тобой за то, что тебе пришлось всё это бросить, — девушка снова делает паузу, сглатывая ком в горле, кажется, её голос дрожит. Чуя не хотел, чтобы она заплакала или винила себя, но её проницательность поражает. — Ане-сан, ты не виновата. Виноват твой бывший уебок, но всем нам может не повезти с другим человеком. Озаки снова улыбается и проводит пальцами по рыжим волосам, посылая стаю мурашек по телу Накахара. Это и вправду успокаивает, всегда беспечное лицо тёти и её ласка помогали успокоиться, порой Чуе даже казалось, что всё не так плохо, как могло бы быть, порой он даже думал о том, что так можно жить и пока ещё не все цвета запачкала серость, — в такие моменты Накахара не позволял себе слабости, но значительно расслаблялся. Общение с близким человеком помогало ему восстановить свои эмоциональные и духовные силы. — Ты проголодался? Я сделала мисо, будешь? — Озаки аккуратно целует Чую в лоб и, не дожидаясь ответа, отворачивается к плите с тарелкой. — Да, давай. Есть дома по-прежнему сложно — каждый раз приходится с усилием перебарывать тошноту и нервы, чтобы снова не потерять в весе. Чуя уже не помнит, когда ел по-настоящему с аппетитом, а не для галочки, от любой еды сейчас воротит, будь то банальный омлет или некогда любимый десерт — всё одинаково заставляет прилагать усилия, чтобы совершать банальные действия. Но зато Чуя научился радоваться мелочам — сейчас в груди поселилось небольшое тепло от мыслей, что у него свободен целый день, он может купить себе какого-то вредного перекуса, который с лёгкостью съест, и до вечера будет смотреть сериал или фильм. Это помогает отвлечься и на пару часов почувствовать себя обычным человеком. — Как на работе сегодня? — этот вопрос Чуя ненавидел. Однако с годами уже научился врать на него даже не задумываясь. — Ничего особенного, типичная суббота — людей много, все пьют. — Ты подливаешь им, если не просят? — Если вижу, что деньги есть. А так нет. — Опасно, наверное, так работать. Но ты-то парень крепкий, тебе нечего бояться. Озаки ставит перед ним тарелку с мисо, а Накахара усмехается. Порой Коё чересчур идеализировала его или воспринимала как-то иначе, хотя тот факт, что она считает его сильным, придаёт уверенности. Чуя и сам был согласен — каким-то образом он находил в своей психике лазейки, которые помогали ему сохранять голову в здравом уме. — Есть работа намного опаснее. — Да, я знаю. И всё же, иметь дело с пьяными людьми, которые себя не контролируют... У вас хотя бы охрана есть. В такие моменты у Накахары появлялось позорно стыдное желание намёками выведать у Озаки её мнение по поводу проституток. Естественно, можно и без подтверждения догадаться, что оно отрицательное, но, может, у неё есть хоть доля сочувствия? — Это не самое страшное. Я регулярно вижу... проституток — вот кому реально не повезло, — говоря такие вещи, Чуя ходил по очень тонкому льду, а есть от переживания стало ещё тяжелее, но сейчас рыжий внимательнее улавливал каждый оттенок в настроении Озаки, чтобы понять её отношение к этому. — Да уж, не повезло пасть так низко, — на этих словах Чуя стискивает зубы, но незаметно, — не завидую их душам, которые точно попадут в ад. — Ну, знаешь, у них жизнь намного сложнее... — Я уверена, это расплата за их грехи. — Даже если они в рабстве? — Чуя, — Коё так резко обрывает Накахару, что у парня по телу случайно поползли мурашки, поскольку показалось, что она о чём-то догадалась, — я знаю, кто они, я часто видела проституток. У них в голове только жажда быстрой наживы и лёгких денег. Была у меня одна знакомая... — Ладно, достаточно, — отрезает рыжий, моментально вешая на лицо каменную занавесу. Теперь выкинуть этот разговор и фразы из головы будет невозможно — он ещё не отошёл от встречи с Фёдором, но сам начал говорить об этом. — Я тебя понял. — Я надеюсь, ты не общаешься с проститутками. — Нет, не общаюсь. — Пообещай мне, что никогда не будешь общаться с ними. В этот момент Накахаре захотелось крикнуть — сказать ей, что она с ним под одной крышей живёт и ничего с ней ещё не стало, но выпускать эмоции и пар на неё нельзя, даже если досада и боль щемят сердце. Чуя лишь ощущает новую долю беспомощности, отвечая ей. — Обещаю. Так, что там по твоей работе? — перевести тему было наилучшим решением. — Это несложно, если мне удастся договориться, я смогу работать даже на дому. Всего лишь фасовать какие-то подарочные комплекты, и всё такое. Коё рассказывала о своей работе, хотя Чуя почти и не слушал. На самом деле, он против того, чтобы она работала, — у неё не то здоровье, но в то же время парень понимает, что просто сидеть у него на шее грузным балластом она не хочет. Хочет быть полезной и не казаться обузой, у Озаки, как и у любого человека, есть желание самореализации — а потому запретить ей и посадить за дверь на замок невозможно, к тому же покидать квартиру она будет крайне редко, поэтому это не должно стать особой нагрузкой. Хотя при мысли её словах о том, что он сгорит в аду, сложно было сосредоточиться хотя бы на чём-то. Она осудит его, даже если Чуя попытается объясниться, — у него не получится, он точно запнётся, станет путать слова, получит от неё дополнительные обвинения и окажется на улице — да, может, Накахара драматизирует, но именно это и есть самое главное качество страха — когда начинаешь преувеличивать и становишься уверен в своём провале. Озаки, может, и поймёт это, но только если правильно подать. Но правильно подавать Чуя никогда не умел.

***

Чуя смотрит в телефон на новый номер в контактах, мысленно прогоняя всё, что было. Чуя возненавидел Дазая, когда увидел его в первый раз: тогда этот человек в его образе застыл, как сам дьявол. Почти как и все те, кто его покупал, поскольку все они совершают преступление, но если от большинства из них воротит по причине их жалкого вида и поведения, то Дазай выглядел как один из тех, кто может отнять твою жизнь. Нет, Чуя не боялся его — он уже давно никого не боялся, кроме сутенёра, но в какой момент его отношение стало меняться? Возможно, Накахара чересчур наивный и глупый, раз поверил в его речи и «искренние» раскаяния — мол, я всё осознал и понял, что вёл себя ужасно, но сейчас я не такой. Чуя не верил в «не таких» спустя долгое время, спустя кучу обманов и предательств, но Дазай правда делал для него много, что Накахаре непонятно. Тогда Чуя не хотел его видеть, но сейчас брюнет стал одним из тех, из кого состоит его общество каждый день, а избавиться от него так легко не выйдет — да и не хочется уже. Он стал каким-то даже приятным. Даже дал свой номер, чтобы что? Чтобы они созванивались, как это делают друзья? Но Чуя не позвонит первый, у него нет сил на общение — их у него никогда нет. Выходные подходили к концу, а Накахара смотрел в дисплей и думал о том, что скоро они увидятся, — и когда Фёдор стал угрожать ему, Чуя был уверен, что это именно Осаму сдал его. Но ничего не происходило. И не произошло даже в течение недели — обычно кара наступала мгновенно. А сейчас всё было похоже либо на очень качественный фарс и обман, либо Чуя действительно так сильно напридумывал заговор вокруг себя, что ему сложно воспринять правду. Неделя выдалась даже не такой отвратительной, как могла бы, Фёдор звонил всего несколько раз, поэтому Чуя чаще находился дома. Порой вечером сидел возле Озаки, следя за тем, как она шьёт что-то специально для него, попутно что-то рассказывая, — ей чертовски хотелось разговаривать, а Чуе нравилось её слушать. Он бы так и прожил всю жизнь — в тихой светлой комнате, с чаем на столе, когда на улице бушует ливень, но вы смотрите какой-то фильм и спокойно общаетесь. Может, жизнь не до конца стала невыносимой. Да, порой были вещи, которые неплохо отвлекали от его будничной реальности с насилием, извращенцами и вечным желанием захлебнуться слезами в ванной. Некоторые мелочи по-прежнему делали его счастливым.

***

— Меня попросили подвезти тебя, — чужой голос мерзко скрипит где-то рядом с ухом, пока Накахара спешит застегнуть шорты и поправить на себе вещи. Он снова морщится и скалит зубы, точно как собака, но сделать ничего не может. Фёдор заранее попросил какого-то своего друга после подвезти его к гостинице, нахождение в которой уже стало для Чуи ожидаемым. Фёдор часто в качестве особого «подарка» своим друзьям или партнёрам давал Чую, как бы мерзко это ни звучало, — он предоставлял им практически полную свободу действий, позволяя делать что угодно. И выглядят все отвратительно-мерзко, спать с кем-то бесплатно вдвое унизительно — и, видимо, аукнулось ему за отрезанные волосы. Вся неделя проходила спокойно, Накахара уже ни о чём не подозревал. Но в последний момент в вечер пятницы ему снова не повезло, и Чуя догадывается, в чём дело. Он уверен, Дазай не просто постоянный клиент. Непонятно, с чего он делает эти выводы: то ли нарыл об Осаму какую-то информацию, то ли ему просто кажутся их встречи подозрительными и Фёдор на всякий случай наказывает его заранее, ну, чтобы напомнить, кто Чуя такой и кому принадлежит, что он не может и не должен заводить друзей или отношения. А тем более делает это как раз перед встречей, столь символично, чтобы Накахара всё ещё ощущал на себе чужие прикосновения и не мог смотреть в глаза человеку, который, по мнению Фёдора, ему дорог, — ведь он думает, что Чуе придётся неловко врать ему о том, что всё в порядке, и это бессилие сделает ему больнее. Возможно, так и есть, но Чуя ненавидел сдаваться перед ним — он скорее гвоздей поест, чем кусок хлеба из рук Фёдора. — Ладно, — немногословно отвечает Накахара, забирая свой телефон и посматривая на время. Он старается не смотреть в глаза этому мужику, делая вид, что его вовсе не существует. Хотя колени и бёдра всё ещё болели, напоминая о том, что всё это было реально, при ходьбе приходится прикладывать усилия, чтобы не хромать и не шататься. Каждый раз Чуя испытывает подобную агонию после вызова, успокаивая самого себя и отходя довольно-таки долго, чтобы не сойти с ума и оставаться в строю ещё какое-то время. Выходя из многоэтажного дома, Чуя оглядывается по сторонам — сейчас ему пришлось вырядиться крайне ужасно: снова в этих чёрных латексных шортах, настолько коротких, что они больше похожи на бельё, в каком-то кроп-топе, который позволили прикрыть хотя бы кожаной курткой, хоть и почти такой же короткой. Отвратительно, просто отвратительно — Чуя ненавидел своё отражение, старался не отождествлять его с самим собой. Мужик, чьё имя вообще не имеет значения, старался о чём-то поговорить с ним по пути, натыкаясь либо на молчание в ответ, либо на односложные ответы. Чуя не смотрел в его сторону, то втыкая всё это время в окно, то зажмуривая глаза и желая оказаться сейчас дома. В машине он так же не оставлял попыток разговорить его или сделать вид, что он порядочный и хороший, а проститутку он купил впервые и никогда прежде такого не делал — он же не мудак какой-то с этими ничтожествами связываться. И Чуя это уже так много раз слышал, что сейчас даже на злость не хватало сил. Он лишь молча считал до десяти — в детстве ему часто говорили, что если закрыть глаза и досчитать до десяти, то все демоны исчезнут. Хотя, чтобы избавиться от всех демонов в жизни Накахары, проще залить себе глаза скипидаром. Машина останавливается в нескольких метрах от гостиницы в одном из дворов. Чуя не понимает, почему они остановились не там, где нужно, и это выглядит подозрительно. Накахара поворачивает к нему голову всё с тем же равнодушным, но слегка недовольным лицом, не задавая никаких вопросов. — Почему ты остановился? — Накахара первый прерывает тишину, однако тут же взгляд его цепляется за то, как ловким движением мужик блокирует двери, — ты... — Слушай, — он кладёт ладонь на колено рыжего, из-за чего Чуя напрягается и сильнее сжимает собственные ладони в кулаки, начиная крошить зубы от раздражения, — мы же неплохо провели время? Может, увидимся ещё разок без всего этого официоза? — Иди нахуй, — Чуя убирает его ладонь, пытаясь открыть дверь, но не получается — и с каждой секундой желание сдерживаться пропадает всё больше. — Я обидел тебя? Почему ты такой грубый? — Дверь открой. — Перестань. У Чуи резко сдали тормоза — он наклоняется вперёд, хватает мужчину за волосы и с силой бьёт об руль его собственной машины. Наконец рука с колена пропадает, чтобы схватиться за нос, а Накахара старается поскорее открыть автомобиль, но дверь заблокирована, поэтому Чуя с той же злостью выбивает локтем стекло машины — затаскивая руку обратно, Накахара царапает её об осколки, торчащие из окна, но всё же открывает дверь и наконец вылезает наружу, даже не захлопывая её. Пару секунд ничего не чувствует от шока и злости — он был только рад дать по ебалу какому-то уебку, который прикасался к нему, сейчас это даже приносит небольшую долю садистского наслаждения. Он бы никогда не дал себя в обиду и никогда бы не позволил кому-то собой пользоваться, если бы не стоял буквально под дулом пистолета от Фёдора и его угроз, что он может сделать с остатками его семьи. Быстро направляется в сторону гостиницы, чувствуя острое жжение в области локтя и предплечья, кровь уже начинала стекать по коже, но Чуя старался скрыть это, поскольку может привлечь лишнее внимание в гостинице, или же его вовсе выгонят — с таким-то внешним видом и окровавленной рукой можно многого надумать. Мало ли кем он является — люди в этом городе настолько прогнившие и равнодушные, что их не удивит даже чей-то труп на улице. Пройдут и не заметят. — Здравствуйте, я в сто пятый номер, — рыжий старается выровнять голос, хотя сейчас не шипеть крайне сложно, так же как и не держаться за руку, чтобы не выглядеть подозрительно. Девушка на ресепшне окинула его равнодушным взглядом, видимо, ничего не заподозрив, и протянула карту. Его тут уже запомнили, судя по всему. Чуя направляется в сторону лифта. Будет крайне неприятно, если останутся кровавые следы, но пока на пол не капало. Входя в лифт вместе с другими людьми, Чуя старается делать вид, что всё в порядке, хотя лучше бы он забился в угол подальше: он даже затылком ощущает эти осуждающие взгляды. По нему же видно, что он не просто постоялец гостиницы, что не маму пришёл наведать. И в молчании людей читался этот немой вопрос: что «это» делает в таком приличном обществе? Это ведь не какой-то хостел — чуть ли не лучший отель в Йокогаме, но здесь ошиваются такие, как Чуя. И так каждый день — все ненавидят тебя, даже если не знают, даже если видят в первый раз. Пока ещё не плюют в спину, но уже по внешнему виду складывают своё впечатление. Может, скоро его будет знать весь город — все будут знать, кем он работал, с кем спал, а с кем ещё нет. И даже статус «элитной» шлюхи ускользнёт из рук на зло Фёдору, который этим очень гордился. В такие моменты хочется исчезнуть. Снова тошнит и начинает слишком быстро биться сердце, Чуя ничего не понимает, но эти несколько минут в лифте кажутся ему вечностью. Наконец выходя из него, Накахара спешно добирается до двери, проводит картой и оказывается внутри. И ни секунды покоя, даже не поздоровавшись, Чуя бежит в ванну, кидает куда-то в сторону на пол порванную куртку в крови и опускается на колени на холодный пол возле туалета. В голове снова проносится всё происходящее, и Чуя не сдерживается снова, ощущая дикую боль в желудке и груди, когда его тошнит. Где-то над ухом раздаётся знакомый голос Дазая, но Накахара не разбирает слов, не намеренно игнорируя. Зато Осаму, несмотря на знатный шок, не стоял, как идиот в растерянности, — несмотря на количество вопросов, которые он хотел задать, он становится сзади рыжего, слегка наклоняясь к нему, чтобы подержать волосы, — сомнительная помощь, но даже это помогает Накахаре прийти в себя спустя пару минут. В голове Осаму вертится куча вариантов случившегося и волнительных догадок, но парень намеренно оставляет их на потом, решив сперва помочь, а затем уже спрашивать и говорить. Как теперь объясняться — непонятно. Хотя наконец оказавшись здесь, Чуе в голову осознанием бьёт воспоминание о том, что Дазай не друг Фёдора и не подставной человек. Будь он подставным, Накахаре бы устроили «показательную порку» — практически сразу, совершенно другую и с чётким пониманием, за что это делается. Дазай бы больше никогда не появился в его жизни. Чуя садится на кафель рядом, прикрывая рот одной рукой. Он не может смотреть на Дазая, хотя видит рядом его колени и ноги, а после чувствует и руки на своём запястье, когда Осаму тихо что-то говорит и помогает ему встать. — Прости, — тихо выдыхает рыжий, но извинение выходит не жалким или просящим — Чуя просто хотел справиться самостоятельно. Но, когда его сажают на край ванны, он наконец успокаивается и приводит дыхание в порядок — с тем, как Чуя мало ест, ему казалось, что он выблюет сейчас свой желудок или ещё какой-то орган. Всё ещё не может поднять взгляд на Дазая, видя только его руки, рубашку, рукава, закатанные до локтя, пока он пару минут осматривает его изрезанную руку, молча ужасаясь тому, как этом могло случиться, — несколько порезов были особенно глубоки, и Осаму подумал, что, может, придётся накладывать швы. Но больше ничего не говорит и аккуратно смывает с чужой руки кровь, пока Чуя вытирает лицо свободной ладонью и смотрит на плечо брюнета. Блять, да почему он всё это делает? Возится с ним, как с ребёнком, буквально нянчится, с ложки кормит. Будто заняться нечем. Кажется, что Чуя сошёл с ума и Осаму просто плод его воображения, созданный по памяти с одного из клиентов. Иначе сложно объяснить, почему всё так резко меняется с очередного вызова на это место, где о нём пытаются заботиться. Стирая противные разводы на щеке, Накахара наконец поднимает голову на Дазая и видит его лицо: спокоен, сосредоточен и не задаёт идиотских вопросов, словно не человек вообще. Хотя их накопилось у обоих немало, Чуя знает это и понимает, что хочет спросить сам, но сказать ничего не может. Он падает головой вперёд, утыкаясь лбом в чужое плечо, тут же соскребая пальцами рубашку на парне. Осаму останавливается и несколько мгновений наблюдает за Чуей, который хватается за него со всей силы как за спасательный круг, — Осаму чувствует на спине стаю мурашек, когда слышит его дыхание и тихие хрипы вместе с кашлем, аккуратно проводя ладонью по чужой шее, медленно сползая к щеке, — Дазай поднимает его голову и заставляет наконец смотреть на него прямо. Хотя Чуе хотелось бы отвернуться, чтобы его не видели в таком состоянии. — Всё в порядке, — тихо говорит Дазай, хотя, может, это глупо говорить такое, когда всё нихуя не в порядке. Он хотел бы сейчас успокоить Накахару, но боялся спугнуть его ещё больше лишними прикосновениями или объятиями — Осаму предоставлял ему больше свободы, нежели Чуе требовалось, — Чуя, у тебя очень сильно порезана рука, может, я вызову скорую? — Нет, — моментально Чуя отказывается и старается сесть ровно, — зачем? — У тебя могут остаться шрамы. — Они и так останутся. Дазай в ответ молчит. Последний раз осторожно гладит парня по щеке, а затем встаёт с места, чтобы смыть всю кровь с ванны. Нужно будет найти где-нибудь бинты и чем обработать раны, а Накахару пока оставить в ванной — только бы он ничего с собой не сделал, хотя Осаму придётся его проконтролировать как-нибудь. — Я сейчас вернусь, посидишь в ванне или ты не хочешь? — Дазай смотрит на рыжего, вновь отмечая, что он оделся, как соответствует его «работе» и, видимо, домашних вещей не взял с собой. Но об этом он подумает позже. — Хорошо, — несколько невпопад отвечает рыжий, снова глядя куда-то сквозь него. — Сколько тебе понадобится времени? — Не переживай, я ничего с собой не сделаю, — как ловко Чуя научился разгадывать его вопросы с подтекстом, ведь Осаму буквально спрашивал, через сколько ему можно будет вламываться в ванную, если парень захочет вскрыться. Но даже так Накахара продолжает усмехаться, а затем смотреть ему в спину, когда его оставляют в помещении одного. Чуя бы никогда не хотел, чтобы Коё увидела подобную сцену дома, — хотя как теперь отвечать на её вопросы, если она заметит. Но что-то да придумает, может, стоит просто надевать длинные вещи или замотать руку чем-нибудь. В любом случае истерика кончается, и Накахара наконец чувствует себя так спокойно, как никогда прежде, — ему даже не нужно думать о том, чем придётся заняться ближайшие несколько часов, поскольку за него всё делает Дазай, а большего ему и не надо. Всего полчаса в ванне, чтобы отдохнуть, и нормальная одежда, ибо ходить в этом ужасе, сверкая задницей и животом, он уже не может. Просто скелет ходячий — хотя сейчас Чуя теряет в весе намного меньше, чем пару месяцев назад, но набрать по-прежнему не удаётся, а видеть эти рёбра и выглядывающие кости раздражает. Дазай спустился ко входу в гостиницу, соврав что-то о том, что его друг порезался и ему нужен бинт или пластырь, — отказавшись от помощи врача, Дазай получил всё необходимое и поблагодарил. На самом деле, происходящее шокирует его не меньше — он знал, что Чуе тяжело и происходит какой-то кошмар, в прошлый их разговор он достаточно доступно объяснил, что терпит это довольно долго и болезненно. О многих подводных камнях Осаму даже не догадывался, хотя его фантазия была способна на многое. Одно ему было ясно точно — Чую нужно спасать и вытаскивать отсюда любыми способами. Но зачем? Этим вопросом Дазай задавался всего несколько раз, и каждый раз получал разный и расплывчатый ответ. Прежде ему казалось, что он заинтересован, мол, сегодня ты видишь похотливую шлюху, которая готова ради денег на что угодно, — и об этом образе говорит буквально всё: фильмы, сериалы, музыка и книги — все шлюхи просто продажные и убогие, они так низко пали, что ради денег готовы даже продавать своё тело. И когда ты встречаешь такого человека вне работы: с продуктами в руках, с больной родственницей или с детьми — что-то в голове щёлкает. Может ли человек столь ответственный быть аморальным? Это бред. Хотя сейчас уже сложно отрицать, что Дазай привязался и ему банально больно следить за этим. Бросив Чую в любой момент, самому Осаму ничего не станет — да, его совесть будет кричать ему до конца жизни, что ты закрыл на это глаза, но он закрывал глаза на вещи похуже. Выходит, что-то особенное и притягательное в Чуе заставляло Осаму постоянно думать о нём. Глупо было верить на слово, но Дазай поверил. Оказавшись в номере, Осаму скинул на кровать всё ненужное и стал расстёгивать рубашку, чтобы снять с себя футболку и сложить. Возможно, имело смысл ещё купить заранее что-нибудь на ужин, но вряд ли Чуя сейчас захочет принимать пищу. Его придётся заставить. Дверь в ванную открывается сама, чему Осаму чрезмерно рад, и оттуда выходит Накахара, вытирая волосы полотенцем. Сейчас на малые доли секунды ему стало стыдно — по сути незнакомый человек увидел его в таком состоянии, ещё и возится с ним, как с ребёнком. Будто Чуя сам о себе позаботиться не в состоянии. — Дазай, — Чуя не успевает договорить, поскольку замирает на месте, глядя на то, как Осаму застёгивает рубашку, — это первый раз, когда в рамках этого номера Дазай начал перед ним раздеваться. Этот жест уже давно настораживает. — Ты не взял другую одежду? — Осаму спрашивает первым, поднимая голову на рыжего, когда тот всё же подходит ближе. — Нет. — Держи, — брюнет протягивает ему свою чёрную футболку, на что Накахара пару минут тупит. Выходит, он раздевался, чтобы снять её. Чуя не берет её, поскольку в голову приходит странная мысль: он смотрит в глаза Осаму, а затем опускает взгляд и стягивает с себя верх, кинув куда-то в сторону вместе с полотенцем, желая уловить реакцию Дазая, — будет ему так же противно и неприятно глядеть на его кости, рёбра, живот с синяками и шею, покрытую неизвестно чем, или же, наоборот, ему это покажется соблазнительным и возбуждающим, как другим? — Спасибо, — не заметив никакой необычной реакции в глазах Дазая, Накахара даже разочаровался. Надевая чужую футболку, которая ему чуть велика, Чуя садится на кровать рядом с ним. — Дай мне руку, — просит Осаму, и Чуя протягивает ему изрезанное запястье, наблюдая за тем, как Дазай достаёт антисептик и бинты. Неизвестно, где он их нашёл, но Накахаре уже кажется, что он может что угодно, — так что случилось? — наконец спрашивает брюнет, хотя знает, что Чуя может и не захотеть делиться. — Один извращенец начал приставать ко мне в машине, и мне пришлось выбить стекло, — коротко объясняет Накахара, следя за тем, как аккуратно Дазай проходит антисептиком по краям порезов, — хотя иногда было неприятно, Чуя лишь стискивал зубы и молчал, не показывая, что больно. — И часто у тебя так? — слишком буднично интересуется Дазай, хотя, честно, если бы он сейчас всплеснул руками и сказал: «Ох, мне так жаль тебя, крошка!», Чуя бы выбил ему зубы. — Да, часто. Один раз на меня с ножом бросились, я закрылся в ванной. — И как отбился? — Позвонил, мне помогли. — Я бы всё-таки показал тебя врачу. Чуя молчит в ответ. Он не хочет ничего говорить, поэтому просто следит за тем, как Дазай раскатывает бинт и аккуратно начинает обматывать его руку, — точно как наседка с цыплятами. Ему действительно не о ком заботиться? Внезапно в нос бьёт смешанный запах одеколона Осаму с антисептиком. Накахара не до конца различает, чем он пахнет, но это не что-то резкое и неприторное — что-то на уровне запаха винограда или яблока, но вряд ли это фрукт. — Спасибо. — Не за что, — спокойно отвечает Осаму и даже незаметно улыбается. — Зачем ты помогаешь? — наконец спрашивает Накахара. Этот вопрос, честно говоря, волновал его ещё с первого дня, как Чуя оказался в этом отеле, — но тогда он думал, что нет смысла забивать голову бессмысленными вопросами, поэтому как-то быстро забыл о подобной рефлексии. Однако сейчас игнорировать эти вопросы сложно, они достаточно часто видятся и знакомы уже почти месяц, даже если ничего друг о друге по-прежнему не знают. — Ты кое-кого напоминаешь мне, — по лицу брюнета сложно сказать, что он хочет продолжить эту тему, но Чуе кажется, что, если он так долго добивался его расположения и хоть какого-то диалога, сейчас он будет не против обсудить что-нибудь. — Кого? — Одного важного для меня человека, — пальцы брюнета осторожно завязывают бинт на запястье Накахары, но после он берёт в руки пластырь, чтобы наклеить его на несколько царапин на пальцах и тыльной стороне ладони. Дазаю не нужно его тело, ему не нужен секс, и в обслуживании он не нуждается — помогает, потому что имеет такую возможность, даже не делая прямых намёков о том, что чувствует. Однако Чуя по-прежнему держит в голове, что Осаму можно доверять, но он так отучился это делать, что сейчас испытывает диссонанс. — Он подумал, что между нами что-то есть, и отправил меня к своему больному дружку. Ты ему точно не нравишься, — начало что надо, но Чуе приходилось выбирать между «спаси меня» и «ты точно не друг Фёдора?», в итоге выбрав самое адекватное, что предложил ему мозг. — Честно говоря, он мне тоже не нравится. — Может, перестанешь тогда? — Я хочу помочь тебе. — У тебя не выйдет, — как-то равнодушно выдыхает рыжий, всё ещё пребывая в несколько нервозном состоянии. — Он контролирует всю мою жизнь, чтобы я так легко покончил с этим. Если бы был какой-нибудь выход, я бы уже нашёл его. Дазай молчит, глядя на него как на идиота. Осаму не знает, что говорить в такой ситуации, — он никогда не сталкивался с людской беспомощностью и бессилием в столь яркой картине, хотя в жизни видел многое. В итоге просто встаёт в места, чтобы убрать всё лишнее сейчас, а заодно застегнуть рубашку до конца. — Зачем он послал тебя к своему другу? Вопрос заставляет снова поджать губы. Он хочет поговорить об этом — о его работе. — Он так наказывает меня, — медленно произносит Накахара, а затем не спеша продолжает: — Ну, это не самый страшный способ. Иногда он отправляет меня к клиентам, которые доплачивают за садизм, крайне редко это доходит до банального насилия от его подручных, иногда лично издевается надо мной, — Чуя зачёсывает свободной от бинтов рукой край волос, заправляя часть за ухо, а часть придерживает пальцами, оголяя на шее след от ожога сигареты. — Но я очень редко делаю что-то «не так», поэтому мы с ним почти не пересекаемся. И общаемся, в принципе, редко. — И давно это продолжается? — Года четыре. — Ты удивительно сильный. В ответ Чуя лишь невесело улыбается, чувствуя, как моментально потяжелело на сердце и снова сдавило желудок. Но приходится отключиться от разговора, чтобы взять себя в руки и успокоиться, — все кошмары проходят, стоит досчитать до десяти. И брюнет снова оказывается рядом, рассматривая его шрам от сигареты, думая о том, что это отвратительно. Отвратительно, что это вообще происходит, хотя Чуя озвучил ему лишь верхушку айсберга своей повседневности. — Может, всё-таки к врачу? Тебе плохо, — настаивает Дазай, но Чуя делает вдох и поднимает на него голову. — Нет, это уже давно у меня. — Что именно? — Соматизация. Это... — Накахара старается подобрать слова попроще, чтобы не запутать его ещё больше, — это когда тело говорит тебе остановиться в стрессовых ситуациях. Меня всегда тошнит, когда происходит что-то ужасное, я из-за этого очень сильно теряю вес. — Полагаю, лечится это только уходом из «профессии». — Скорее всего. — Но уйти ты не можешь. — Нет. Я практически в рабстве, — Чуя также не был уверен в правильности своего выбора для того, чтобы открыться, но сейчас ему было это необходимо — он слишком долго терпел и ждал этого момента, может, хоть слегка это облегчит его ад, в котором он живёт. — Если я попытаюсь уйти, он всё расскажет Коё, а если она узнает, то будет в ужасе. С её слабым здоровьем это очень опасно. — Вы живёте вместе? — Да. — Ты собираешься рассказать ей? — Нет. Стрелка на часах снова разрезает тишину своим тиканьем, пока Осаму обдумывает это и смотрит на Накахару, — его тонкие руки, бледную кожу и полностью пустой взгляд. Как бы ему хотелось снова увидеть на нём улыбку, чтобы Накахара не страдал, но эти мысли заставляют его вертеться вокруг одних и тех же банальных мыслей. — Чуя, я найду способ. — Не надо. Я уже нашёл его, — в этот раз голос Накахары звучит как-то чересчур спокойно и тихо. — Осталось всего полгода, когда я смогу рассчитаться с долгами и всё закончится. — Ты же сказал, что не можешь просто уйти. — Да. — Это очень плохой план. — Он мне подходит. Осаму смотрел на него ещё несколько минут, зная, что он обязан спасти эту душу, но в голове не было ни одной конструктивной мысли, кроме бесполезной жалости и неожиданной эмпатии к нему. Не хотелось унижать Накахару утешениями, но обнять и успокоить — это единственное, чего он желал сейчас.