мои золотые рыбки

Дерево казалось слишком высоким и непокорным с такого роста, оно представляло собой целый отдельный мир или дом, в котором интересно побывать и даже спрятаться от многих проблем — Дазай в силу своего любопытства и непоседливого характера слишком хотел собственноручно добраться до кошки на верхушке вишни. Дерево не особо высокое, зато достаточно раскидистое с хрупкими ветками, но его детский мозг это не особо волновало, когда слишком хотелось испробовать его. И, вцепившись в тонкий ствол и ветку рядом, ему удаётся подняться. В таком возрасте глупо рассуждать, как ребёнок: все деревья — отдельная крепость, пчёлы — враги, а собаки — главный страх после того, как его покусала какая-то мелкая шавка у чужих ворот. И родители уже не кажутся сильнее всех в мире. Тогда Дазаю было всё равно на все эти мелочи, он оказался так высоко, что видел отсюда весь двор Мори — тогда на нем еще не было проезженной дороги от телеги и машин, не было прохода на задний двор и псарню, был лишь дом, который ещё строился, дополнительное здание на улице и первые задатки конюшни рядом с амбаром. Всё это поместье практически выросло на глазах Осаму, когда он попал сюда, но в том возрасте Дазая больше интересовала кошка, что молча грелась на солнце и даже не знала, что ей собирались помогать. «Упадёшь, глупая», — думает Дазай и тянется к ней. Кошка внезапно прыгает с ветки с громким мяуком, напугав Осаму — он выпускает ветку из рук, неуклюже полетев вниз. Разодранная рубашка, подбитые колени, ссадины на щеке и запястьях — поднимаясь с холодной земли, Дазай не думал о том, что мог что-то сломать себе или повредить, он думал в первую очередь о том, что Огай будет злиться. Он ведь вечно ему говорит — «ты должен вести себя достойно», «в первую очередь будут смотреть на твои манеры», «проявляй хорошее воспитание». А воспитанные мальчики не лазят по деревьям, не падают с них и уж точно не рвут на себе рубашку. В голове не особо взрослого ребёнка возникает хитрый план, способный своей продуманностью обдурить взрослого опытного человека — незаметно пробраться в дом, переодеться в чистую одежду, а грязную и порванную попросту спрятать. С высоты полёта детского мозга это казалось очень логичным и правильным, чтобы тебя не наказали — справедливости ради, Осаму никогда не наказывали, но почему-то он всё равно боялся. В это время дня Мори работает в своём кабинете, и Дазай может встретить его где угодно, если Огай захочет спуститься вниз по любому поводу. Поэтому Осаму незаметно подкрадывается к дому, чтобы обойти его и зайти со двора через вторую дверь. Убедившись, что в общем зале никого нет, Осаму оглядывает быстро лестницу наверх, и пока на ней было тихо, он быстро поднимается, сразу же убежав в свою комнату. Такое поведение для Дазая было типичным — несмотря на старания Мори и его собственное чувство долга перед ним, Осаму всё равно был непослушным, с трудом поддавался воспитанию и приучению к манерам, не хотел учить языки или играть на пианино, как типичные аристократы — он был слишком прост, как хозяйственное мыло, лазил по деревьям, обнимал уличных котов, регулярно опаздывал, возвращался домой поздно, часто не справлялся с поставленными задачами. Но Мори ни разу не ругал его. Он видел с каким трудом Дазаю даются банальные вещи, как глубоко внутри себя он переживает неудачи и падения, коих у него было много — как порой он не спит по ночам, пытаясь наверстать упущенное в школе и оправдать его надежды. Огай понимал, что с той травмой, которую оставили Дазаю родители, ему крайне сложно правильно интегрироваться в общество, нормально общаться и успевать за сверстниками. Обычные задачи вызывали у него особое затруднение, требовали больше времени, чем другим детям. Дазай мог днями пропадать и не возвращаться домой, а его семья ничего не замечала, только изредка задавая недоверчивые колкие вопросы о том, чем Осаму занимается днями напролёт. Судьба складывалась как-то непонятно и слишком тяжело. Стоило Дазаю выйти из своей комнаты в новой одежде, он тут же встречает в коридоре Мори. И Осаму намерено делает вид совершенно спокойный и беззаботный, пока Огай не останавливается напротив него. — Ты что, упал с дерева? Проницательный вопрос сразу же даёт ему выбор солгать и отрицать всё или же во всём сознаться и не отрицать очевидного. Но помимо такой резкости вопроса, что заставила Дазая замереть на месте и ощутить холодок по коже, Дазай старался считать его настроение и заранее продумать, что сказать, чтобы Мори не злился. — Нет, — тут же врет Осаму, делая вид ещё более спокойный, даже если он сам сейчас был словно на иголках, — с чего Вы взяли? — Я видел сломанные ветки, а ещё у тебя царапины на щеках. — Блин, — шипит Дазай и опускает голову вниз, виновато тупя взгляд в пол, прикусив губу, — простите, я больше не буду за... — Не сильно ударился? — Мори аккуратно поднимает чужую голову, смотря на лицо подростка. — Нет. — Никогда не ври мне. Я не стану на тебя злиться.

***

Впервые Осаму ощутил на себе гнев Мори через пару лет, когда уже в более сознательном возрасте решил говорить только правду. Неудачи всё ещё сопутствовали его решениям, даже если со временем становилось легче жить и общаться — после окончательной сепарации от родителей до совершеннолетия, Дазай смог оказаться в доме Огая практически, как у своего отца — однако ему он доверял намного больше и видел чаще, не в состоянии преодолеть этот барьер уважения и признания к нему, чтобы называть хотя бы на «ты». В семнадцать Дазай слегка остепенился, приобретя свою фирменную надменность и вынужденную серьезность, которая проявлялась только перед боссом во время напряженного разговора — Осаму мог общаться с ним с улыбкой, мог шутить и говорить несерьёзным тоном, но сейчас его практически трясло после сегодняшнего задания. По телефону голос Мори был сухим, резким, и это так было непохоже на рассудительного и вечно спокойного Огая, что к нему в кабинет Дазай шёл, как на канонаду — в голове вертелось много вариантов того, что случится там, но останавливаться и оттягивать неизбежное глупо, поэтому он идёт уверенно. Осаму не часто поручали слишком ответственные задания, в его характере было действовать импульсивно, хоть и обдуманно, и после такого провала босс точно его по головке не погладит. Осаму знает это. Постучав в дверь чужого кабинета, Дазай тут же открывает ее и оказывается в рабочем кабинете Огая, сразу же замечая, что поза Мори закрытая и напряжённая — он складывает руки в замок перед собой, наклонившись вперёд. Взгляд такой убийственный, будто сейчас Дазай должен сказать всё настолько ровно и идеально, что, если он произнесёт речь без ошибок его даже пощадят; но даже если он не ошибётся в своих словах это не меняло итога — ему точно пиздец. Но Дазай не боялся, скорее ему было нескончаемо стыдно за себя, а этого чувства в своей жизни он практически никогда не испытывал. Дазай спокойно закрывает двери за собой, не спеша подходя к столу Огая, останавливаясь возле него. Минутная тишина разрезает воздух между ними, прежде чем Осаму медленно склонит голову, отводя взгляд куда-то в сторону. — Я виноват. — Это я знаю и без тебя, — начинает Мори, тут же выуживая из металлической коробки один портсигар, также находя рядом зажигалку, — как всё было. Рассказывай. — Я скомандовал ликвидировать вражескую организацию, мы взорвали здание. Всё имущество погорело, помещения тоже... — Дазай замолкает, тяжело вздыхая и понимая, что сейчас нужно извиняться — он нанёс ему огромный ущерб своей ошибкой, а Мори и так терпел слишком много его ошибок. По-настоящему волнительно становится в момент, когда мужчина встаёт со своего кресла и слишком быстро направляется в сторону Осаму, из-за чего Дазай даже не успевает дёрнуться — он после замирает на месте, когда Огай оказывается перед ним и аккуратно поднимает его голову обеими ладонями. Смотреть ему в лицо по-прежнему стыдно, по-хорошему Осаму стоило бы выгнать из организации, чтобы больше ничего не портил. Но Огай молчит пару секунд, пока не убирает одну руку, чтобы вытащить сигару из рта. — Тебя не ранили? — внезапно спрашивает он, из-за чего Осаму недоверчиво поднимает на него взгляд. — Нет. — Это главное, — внезапно он тянет Дазая к себе ближе, аккуратно обнимая. Осаму также неловко замирает, не зная что делать и не понимая почему Мори реагирует вот так, зато чувствует на спине его ладонь, а после и вторую в волосах, и Дазай также неуверенно протягивает одну руку в ответ — в жизни Дазая обнимали слишком редко, чтобы он хорошо знал, как это делается. Тем более Мори никогда не совершал подобного в его сторону, — сильно испугался? — Нет, — также повторяет Дазай, — только Вас. Простите. — В следующий раз будешь умнее.

***

Чуя хватается рукой за спинку кровати, чтобы удержаться на месте и сжимать пальцы сильнее, это помогает отвлечься и сконцентрировать свою злость на чём-то другом, хотя в такие моменты он больше ощущает отвращение и дикое унижение, нежели злость. Закрывать глаза страшно, когда в него резко входят — это слишком часто подкидывает страшные картины и мерзкие лица, поэтому он держится, прикусывая губу и невольно царапая собственную ладонь через тонкие прутья. Перед глазами лицо Дазая — стоит лишь закрыть глаза, Чуя видит только его улыбку, сильнее сжимая губы и слабо выгибаясь. Не удаётся отделаться от него, невозможно перестать вспоминать и обвинять его, ведь он обещал, что не оставит и который раз Чуя попался — его капкан захлопнулся слишком внезапно, выжидая нужное количество времени, другого объяснения у Накахары не было. И сейчас он чувствует на себе эти противные руки, которые обжигают, избежать их невозможно. Но в голове всё равно все мысли лишь о нём. Словно это он должен быть сейчас с ним, а не незнакомый мужчина, чьё имя он уже забыл. Самое сложное в таких ситуациях, это держаться строго — люди не любят холодность и отстранённость. Часто жалуются, что «был слишком грустным» или «не было огня в глазах и желания постараться» — Чуя однажды совершенно случайно наткнулся на подобный форум, где анонимы писали цену изнасилования и описывали свои ощущения, у них имелся ряд претензий к большинству проституток, потому что они не хотят видеть правду. Они ее знают, они осознают происходящее, но предпочитают игнорировать очевидные вещи, чтобы не почувствовать себя виноватым или плохим — намного проще кого-то другого. Но дело Чуи не притворяться, а вести себя тихо — то, что он ненавидит больше всего и с чем всю жизнь справляется плохо, в силу буйного сильного характера и обостренного чувства справедливости, Чуя просто не мог молчать во многих ситуациях. И когда с тобой происходят подобные вещи, очень сложно думать о чём-то другом и вести себя достойно, ведь Накахара парень с гордостью. Сложно отстаивать свои права и мнение, когда тебя могут купить и обесценить разом и мнение, и право, и все твои слова. Возвращаясь домой, сложно было думать о чём-то кроме Дазая — Чуя даже не стыдится за то, что так сложно выкинуть его из головы, ведь он единственный, с кем он общался за это долгое время, как с другом. Единственный, кто слушал и кому он рассказывал, единственный, с кем он сблизился и кому поверил. Глупо было надеяться и доверять внезапно возникшему человеку, который также внезапно пропал из его жизни. Чуя злится на него и снова хочет стереть всё из памяти. Который раз задается вопросом почему он всё это терпит и почему позволяет происходить — как бы он ни был уверен в том, что не виноват, что оказался в такой ситуации, никто кроме него эту версию не поддержит, Накахара будет винить себя в слабости. И в том, что не нашёл другого выхода из ситуации. Оказываясь дома, Накахара останавливается на месте, опираясь спиной о железную холодную дверь и медленно оседая на пол — словно в бессилии, ему нужно было всего несколько минут, чтобы отдохнуть и прийти в себя, ведь нигде он не может расслабиться, как дома и банально остановиться на пару минут. Куда-то всё несётся, как стадо лошадей, а Чуя давно не успевает за этим темпом. Просто всё надоело, а жалеть себя долго нельзя. Если его в таком положении увидит Озаки, начнёт задавать кучу вопросов и волноваться снова, а ему эти дополнительные проблемы не нужны — порой Накахаре казалось, что она всё знает и видит, ибо хранить такой секрет столько времени просто невозможно. Но ему как-то удавалось. Чуя стягивает с себя ботинки, а после встаёт с пола, доставая телефон из кармана кожаной куртки — хотелось его разбить сейчас, чтобы пропасть для всех навсегда, чтобы ему больше не звонили, но это будет совершенно дурацкий детский поступок, а Чуя не ребёнок. К сожалению, уже давно не ребёнок. Он достаточно уравновешенный, чтобы держать себя в руках и не поддаваться мимолетным эмоциям. Чуя снимает с себя куртку, сразу же направляясь в сторону ванны. — Я дома, — оповещает Накахара, проходя мимо комнаты Озаки. Будничный ритуал. Он заходит в ванну, сразу же закрывая её. Сколько бы Чуя ни пытался, отмыть этот позор и унижение невозможно — хоть до царапин натирай руки и ноги, все эти прикосновения и сальные комментарии остаются с ним навсегда, въедаются в тело, в кожу, в разум и оседают навсегда в воспоминаниях, Чуя никогда не справится с этим. Он в этом уверен, сейчас даже предыдущие слова Дазая о том, что всё можно исправить не имеют веса, такое невозможно исправить и починить, сколько не пытайся. Люди ведь не роботы. Однако, он пытается. Раздевается, кидая одежду в стирку, Чуя намеренно игнорирует зеркало, чтобы не смотреть на себя. Смотреть на синяки под глазами, худобу и бледность ему противно, он даже в некоторой степени рад, что некрасив, так на него, по идее, должны меньше обращать внимание и приставать, хотя даже несмотря на это, придурков хоть отбавляй. Какие-то больные извращенцы, у которых фетиш на живые трупы. Накахара раздевается и залезает в ванну — обычно он мог пробыть в ней несколько часов, думая о чём-то или банально чувствуя себя чуть лучше. В одиночестве он находится достаточно часто, чтобы желать его, но парень не жалуется; лучше быть одному и никому не признаваться в своём провале, чем иметь кучу друзей, которые смотрят на тебя сочувствующими глазами. У них-то все получилось, они не стали разочарованием для других, для родителей, для самих себя — они свободны в своём выборе, свободны в чувствах и отношениях. Чуя банально станет тянуть их на дно. И это снова заставляет злиться — он вообще забыл, когда не злился хотя бы день. Когда Чуя выходит из ванны, не проходит и пары минут, как раздаётся дверной звонок — и Накахара полностью уверен в том, кто это. К нему никто никогда не приходит, кроме Дазая. Пару секунд медлит. Видеть его не хотелось, из вредности Накахара мог бы игнорировать его, как делал это прежде, но злиться сложно, ибо в первую очередь Накахара ожидал от него банальных объяснений. Поэтому приходится идти в коридор, направляясь к входной двери и медленно открыть её. Чуя даже беспечно не смотрит в глазок, напрочь игнорируя банальную безопасность, но сейчас он открывает ее и сразу же видит перед собой высокую фигуру в чёрном длинном плаще, что тяжелыми мокрыми пластами скатывался с чужих плеч и талии. Снова это молчание и общение взглядами, Чуя смотрит в чужие глаза с таким укором, словно намекая, что собирался его ударить при встрече, и сейчас Осаму лучше бежать от него. Дазай сводит брови вместе, первый не выдерживает и отводит взгляд ниже, либо испытывая вину, либо желая разочаровать его сейчас ещё больше. — Зачем пришёл? — первый спрашивает Накахара, в этот раз не пуская его за порог своей квартиры. — Как это «зачем»? — тут же отвечает Дазай. — Ты даже не позвонил мне, — сквозь зубы цедит Накахара, щурясь от раздражения — тупость Осаму сейчас очень выбешивала, — ты обещал держать меня в курсе, — снова делает паузу, словно желая в шипении передать уровень злости, — ты даже не приехал в тот день, непонятно где пропадал все эти дни, не звонил мне, а сейчас внезапно являешься и не понимаешь, почему я злюсь? — Он тебе что-то сказал? — Дазай наконец смотрит в глаза, и Накахара сильнее сжимает пальцами ручку двери. Как сжимал сегодня прутья кровати, на которой его насиловали — сейчас он испытывал схожее чувство беспомощности и унижения, но идти против Осаму он не боится ни капли, кем бы он не был: таким же сутенером или правда мафиози. Если он обозлится на него и захочет убить Накахару, рыжему это только на руку. — А ты что, боишься, что твой секрет раскрыли? Стоило меня так долго обманывать, чтобы просто перекупить, тебе правда нечем было заняться? — Что ты несёшь? — Что я несу? Я, блять, не знаю кто ты, я не могу понять, кто меня обманывает, а кто говорит правду — ты говоришь, что поможешь, потом исчезаешь, Фёдор пьёт кофе у меня на кухне, а потом говорит, что ты такой же, как и он. — Ооу, ты бредишь сейчас, — Дазай проходит в коридор, хотя Накахара не собирался впускать его, и Чуя не хочет говорить на повышенных в квартире, потому что их скандал и так стал очевиден Озаки в ее комнате, — я не знаю, что он тебе наплёл, но это полный бред. — Мне уже плевать, у нас ничего не получилось, можешь прекратить. И наконец оставь меня в покое! Дазай смотрит на него с заметным равнодушием и явной усталостью, внезапно потянув ладони к рукам Накахары, но, стоит ему наклониться к лицу Чуи, рыжий выворачивается и упирается ладонями в чужие плечи. Драться он не собирался, но эти поцелуи без предупреждения его не радуют, даже когда губы Осаму снова оказываются на его лице, прижимаясь так топорно и нагло к губам, Чуя вредно упирается ладонями в чужую грудь и отстраняется назад, пока его со спины не ловят ладони Дазая, прижимая к себе. Всё равно приходится отвернуться, не потому что ему противно или это было плохо, просто слишком неожиданно — а Чуя, кажется, почти разучился целоваться за столько лет отсутствия практики. — Ты реально не умеешь целоваться что ли? — первый вопрос, который озвучивает Дазай, как только Чуя отворачивается. И это единственное, что сейчас волнует Дазая в сложившейся ситуации? Крайне инфантильно. И всё же Осаму сжимает его ладони, чтобы обезвредить и чтобы его не лупили просто так. — Я умею. Просто предупреждать надо, — всё ещё грубо отвечает Накахара, даже не пытаясь вырваться из хватки. Выученная беспомощность? Нет, скорее прикосновения Осаму не ощущались особо сильными и грубыми, скорее он просто пытался его успокоить, — и оповещать меня о том, что происходит тоже. — Моя вина, что не позвонил, я почти сразу же поехал к боссу. Но есть хорошие новости, — Дазай отпускает чужие руки и тянется к поясу и пуговицам своего пальто, чтобы расстегнуть и снять его, а затем повесить в коридоре — Чуя снова непроизвольно отмечает, что Осаму тот ещё модник: чёрная кофта на нем сейчас так хорошо подчеркивала узкую на фоне широких плечей талию, что Накахара на месте растерялся. Честно говоря, рядом с Дазаем он чувствовал себя, как дешевый андроид на полке новых айфонов, хотя обычно Накахара не теряет чувства собственного достоинства. Скорее, это ощущение обострялось из-за каких-то мелочей — вроде того, что Чуя совершенно не зациклен был на своей внешности и не считал себя красивым, Осаму же противоположность. Будто специально сошел с лучшей картины своей уверенной походкой, облачился в лучший винтажный наряд с теми же кофейными брюками и длинным чёрным плащом, озаряя присутствующих своей прекрасной улыбкой. Чуя так не умел, он мог лишь незаметно стоять в сторонке, прожигая взглядом полного сдержанности и собственной гордости. Может, у него нет столько харизмы и друзей, но он сам знает каким может быть с близкими людьми — не обязательно распыляться на остальных. Но Дазая это не портило, скорее наоборот. — Выкупить тебя не получилось, — начинает Дазай, когда они были уже в комнате Чуи, и Накахара вытирал свои волосы полотенцем, сидя на кровати, — оказывается, Достоевский теперь переманивает людей из мафии, это касается нас напрямую, — Чуя слушал Дазая вполуха, хоть тема и была серьезная — от него ничего не зависит в этой ситуации, к тому же сейчас он больше всего хотел выспаться и отдохнуть, а после обсуждать все эти сложные моменты. Но сбегать от проблем слишком по-детски и глупо, поэтому Накахара включается. — И что теперь? У тебя же есть план на все случаи жизни, — несколько иронично подмечает Накахара, после просто уставившись на Дазая перед собой. Дазай молчит пару секунд, реагируя так, словно его этой насмешкой оскорбили — но ведь это правда, Дазай так суетится, словно эти проблемы принадлежат ему, а не Накахаре. И недоверие логично, Чуя не рискует больше полностью доверять свою жизнь другому человеку, особенно, которого практически не знает. — Скорее всего, нас ждёт долгая борьба за власть, — Дазай присаживается рядом на кровать, цепляя пальцы в замок, — власть твоего сутенера разрастается в нашем городе, как раковая опухоль — и это не сказывается на нем положительно. Увеличение количества проституток и подпольных покерных клубов с борделями сомнительная перспектива, наша семья никогда не промышляла грязным бизнесом. — Не охотно верится, — также равнодушно, но честно отвечает Накахара, убрав полотенце от головы, — не верю, что большие деньги можно заработать честным трудом, уж прости. — Не знаю с чего Мори начинал, но я знаю, чем он занимается сейчас. — «Борьба» — звучит страшно. — Ты зря смеёшься, это крайне опасное дело. — Ты... — сперва хочется рассмеяться, но за секунду приходит озарение, и Чуя распахивает глаза, глядя куда-то вперёд. И не поворачиваясь к брюнету, он шепчет почти одними губами, — что ты будешь делать? — Это уже тебе знать не обязательно. — Обязательно. Меня раздражают твои секреты и неопределённость. — Запугивать, подкупать, шантажировать, похищать, — монотонно начинает Дазай, даже загибая пальцы, — переманивать на свою сторону, сдавать полиции, устранять. — «Устранять»? — Накахара поворачивается к Осаму, желая, чтобы он расшифровал ему это слово, как будто он его в первый раз слышит. Но он ведь и сам всё понимает, все равно это звучит дико и опасно. — Да, — тут же подтверждает Дазай, и это вызывает в груди неприятное липкое чувство, словно он сделал что-то настолько неправильное, что из-за него началась эта заварушка, в которую окажутся втянуты посторонние люди. И ведь ничего не поделать, Осаму уже всё решил и начал это. Поздно метаться и отказываться, Накахара это понимал. Он зарывается пальцами в свои волосы, подняв вверх челку и прикладывая пальцы ко лбу. Чуя поднимает ногу на кровать, глядя куда-то вперёд с таким осознанием, словно скоро случится что-то ужасное и непоправимое. И хотя Дазай сохраняет ледяное спокойствие, видно, как у него слабо тряслись пальцы, когда он вещал пальто — он и сам не знает, что будет, но не теряет уверенности. И Чуя сейчас слишком уставший, чтобы реагировать правильно и слишком бурно, он сегодня «переработался». — Останешься сегодня на ночь? — внезапно спрашивает Чуя, даже не посмотрев на Осаму. Непонятно, как он считает это приглашение, Чуе даже самому интересно. Не может же он вечно сдерживается рядом и воспринимать его, как «друга». Накахара только сейчас с досадой понимает, что так желал повторить тот поцелуй и поцеловать его самостоятельно, но упустил момент в коридоре и снова растерялся — очень сложно сконцентрироваться, когда на тебя напирают и хватают за руки, хотелось, чтобы это было спокойно и романтично, как в прошлый раз на онсэне. И от этого непроизвольно щеки начинают гореть, потому что теперь неизвестно, когда подвернётся удобный момент. Глупо, наверное, вслух просить поцеловать тебя снова, — мне впервые стало страшно, когда я увидел его на своей кухне, — внезапно вспоминает рыжий, поглаживая влажные локоны, — мой дом — единственное место, где я чувствую себя защищённым и где могу отдохнуть, а теперь я буду знать, что в любой момент он может оказаться здесь и всё испортить. Ещё хуже, я теперь буду думать, что он вернётся тогда, когда меня не будет дома, а Озаки не глупая. Он навредит ей. — Не переживай об этом. Пока опасность не грозит тебе, — Осаму оказывается ближе, и Накахара невольно обнимает колени, подтягивая и вторую ногу с холодного пола. Порой сложно понять, что в голове Дазая, но порой очень явно можно считать язык его тела, он делает это всё слишком незаметно — но не для Накахары, со своим опытом он научился считывать по малейшему движению каждое изменение в настроении других людей или их желания. И сейчас Дазай точно хочет прикосновений, — я могу остаться. — Спасибо. Слушай, если ты хочешь поцеловаться... — Чуя начинает с несколько ироничной улыбкой, пока не замолкает на середине, когда его голову берут одной ладонью, снова приближаясь — и этому человеку в решительности не занимать, но сейчас Чуя не был намерен путаться и медлить, он сжимает обеими ладонями одеяло под собой, ощущая на губах горячие губы Дазая, которые так приятно разжигают внутри огонь и сильнее провоцируют это желание банальное целоваться — это же не то же, что и секс, и Дазай должен это понимать. Но Чуя довольно дерзко кусает его за губу, а после углубляет поцелуй, удивляя своей проворностью и тем, как его язык ведёт в поцелуе, посылая слабую дрожь в пальцы и жар на щеки, но Накахара тут же хватает его за шею обеими ладонями, заставив упасть на себя. Сейчас ему стало внезапно весело, даже несколько игривое настроение появилось, особенно когда перед ним такая глупая неуверенная глыба — Дазай слишком излишне бережёт его, не рискуя прикасаться, и Чуя это ценит, потому что сейчас он не желал прикосновений, он желал лишь этого расслабленного медленно поцелуя, в который его затягивает в этот раз Осаму, наклонившись пониже. Он мог так медленно двигать губами и поглаживать большим пальцем его щеку, не позволяя себе большего. Волосы Осаму мягкие и приятные, как пух, слабые поглаживания чужих локонов успокаивают и завораживают, пока Дазай не отстраняется и не начинает ластиться к рукам, как кот — он сейчас кажется таким большим и сильным, но чертовски послушным в его руках. И Чую это поражает, становится даже как-то неловко, что он может делать с ним, что захочет. — Ты не умеешь целоваться, — подпирая голову ладонью, Осаму слабо улыбается, хотя сам знает, что это ложь. Но как эти глупые нелепые движения можно было назвать умением? — Не зли меня, — отвечает Накахара. — А то что? — Покусаю. — О, нет, пожалуйста, не надо, — Дазай слабо смеётся, отмечая, что им двоим очень хорошо и весело вместе. Чуя даже улыбается в ответ, с вредностью начиная мять его щеку и издеваться над лицом, — ты и так очень слюнявый. — Тогда больше целоваться не будем, раз тебе не нравится.