мои золотые рыбки

— Пожалуйста, не надо, — первое время Чуя не умел сдерживать свои эмоции и наивно полагал, что у него есть хоть какое-то право. Сочувствия в этом неправильном мире не существовало — Накахара не мог осознать и смириться с этим. — В чем дело? — как голос человека мог быть одновременно ласковым и грубым? Он произносил такие добрые и хорошие слова типа «молодец», «все хорошо», желая вселить в Чую уверенность, но все же звучало это из уст Достоевского, который все, что угодно мог обратить в оружие и наказание. Он подходит ближе к шестнадцатилетнему Чуе, наклоняясь вперед, чтобы коснуться его испуганного лица — симпатичный мальчик сам просил помощи, сам нуждался в нем и в больших деньгах, а сейчас он так быстро даёт заднюю, не понимая, что пути назад нет. Тогда ещё не понимал — для ребёнка его лет это все казалось каким-то нереальным, казалось, что это скоро закончится, но это было лишь началом. — Извини, — тут же щебечет рыжий, не желая навлечь на себя гнев — он взывал к сочувствию и справедливости, надеясь, что это не будет тщетно, — я устал. И я плохо себя чувствую… — Привыкай превозмогать трудности. В будущем будет сложнее. Пошли. Чуя долгое время вынужден был идти за ним и не имел права отказываться. Каждый день он приходил в ужас, повторял себе «нет, я больше не вернусь туда, я больше не смогу», и каждый раз мог. Пересиливал себя, слышал издевательски утешительные слова Фёдора и шёл выполнять то, что «должен» — вечером бесконечно плакал по несколько часов в душе, чтобы не потревожить Озаки. В какие-то дни плакать не удавалось, удавалось лишь по несколько часов сидеть, поджав колени, сжимаясь в комок и беззвучно выть — сейчас прошлая слабость кажется такой глупой, он ведь ничего не мог с этим поделать. Сейчас Чуя был достаточно сломлен и закалён на тех сломах, чтобы относиться к этому проще — ну было и было, вряд ли его уже что-то удивит. Хотя, как оказалось, смогло — Чуя из прошлого и Чуя из настоящего два разных человека, и в последнее время первый снова стал проглядываться. Дазай смог вытащить его прошлого, смог удивить — вернул вкус к жизни, порой заставлял неловко стесняться, зажигал на их шуточную перепалку, позволял чувствовать себя легко и беззаботно на какие-то часы. Воспоминания о самых первых днях здесь не покидали ни на день — каждый день все напоминало о днях, когда все было хорошо и спокойно.

***

Чуя просыпается с мерзким чувством внутри и затёкшей шеей. Оглядываясь по сторонам после плавного и не самого приятного пробуждения, Накахара замечает знакомые обои, а после и знакомое тело рядом, что обнимало его с боку — да, спать вдвоём на таком неудобном маленьком диване не самая лучшая идея, потому что тело теперь ломило, словно кости затекли, если бы могли это сделать. Парень скидывает с себя чужую руку и садится на край кожаного дивана, сводя ноги вместе и упираясь локтями в колени. Чуя запускает пальцы в волосы, опуская голову — в ней сразу же стрелами пролетают воспоминания о вчерашней ночи, и это снова заставляет его впасть в странное состояние сумасшествия. Это было так гадко, мерзко и отвратительно, даже если /он/ был аккуратен, даже если целовал и старался быть нежным, двигался медленно, наблюдая за каждым изменением в настроении партнера, это был самый ужасный момент в его жизни. Чуя почти всегда после клиентов ловил сильное омерзение и тошноту, но обычно это было не так плохо и не так ужасно. Он легко смирялся с агрессией и жестокостью посторонних, в то время, как сейчас они были знакомы лично, при том так долго. Но что-то внутри так противилось ему, противилось самой мысли, что это случилось. Будто Чуя окончательно утратил свою ценность, честь и гордость, хотя о чем он — какая честь? Какая ценность? Чуя сидит так минут пять, и просидел бы дольше, если бы не вспомнил о своём задании. В целом, этот список не был таким обязательным — Накахара бы прожил легко без мести, но раз уж пожертвовал, стоило брать. Чуя поднимает голову и поворачивается к спящему Достоевскому — как было бы хорошо убить его прямо сейчас. Задушить или вставить острую ручку в шею, но Чуя, к сожалению, не убийца. Ему сложно решиться на такие действия, он слишком размяк. Вставая с дивана осторожно и едва слышимо, Чуя прокрадывается к столу, чуть не упав по пути от острой боли где-то внутри. Это ещё что такое? Накахара не стал думать об этом, его тело уже давно играет против него. На столе не лежало ничего лишнего, какие-то папки, листы и липкие стикеры, ручки. Чуя открывает первый ящик, в котором лежало много бумаг и каких-то стопок — он тут же мельком просматривает их и через несколько минут находит то что нужно. Кладёт на стол, фотографируя каждую страницу, чтобы потом убрать его на место. Чуя идёт к двери и выходит из кабинета. Он больше не вернётся в это место никогда. Всё это так наседает, хочется опустить руки и просто выпилиться, как и планировал. Ничего бы этого не было, это уже были бы не его проблемы. Но нет, раз начал — стоит идти до конца. По крайней мере, хоть что-то в его жизни станет положительным в скором времени, Чуя это чувствует. Внушил все-таки сам себе. Уже на выходе он смотрит в телефон и желает набрать Дазая. Черт, и вечно он так будет звонить ему и жаловаться? Просить помощи и казаться жалким — да, взваливать всё на себя одного нельзя, но выходит, что теперь он всё взваливает на одного Дазая, которому тоже не хочется тянуть всё на себе. Чуя всё же набирает его и опирается о стену спиной, глядя куда-то в пол. Вокруг происходит какое-то безумие, Накахара больше всего сейчас желает спокойной и тихой жизни, чтобы всё это наконец закончилось. Долгие гудки наконец прекращаются. — Привет, ты занят? — Чуя говорит первым, и слышит на той стороне возню и слабый вздох. Только проснулся? В голове возникает такая гадкая и едкая мысль — а может ли Дазай проводить время с другими? Вдруг, Чуя ему просто в какой-то момент надоест и Осаму сделает выбор в пользу того, кто приносит ему меньше проблем? Как же жалко и бесполезно на фоне будет выглядеть Накахара, когда его снова променяют. — Привет, — мелкая пауза, и парень продолжает, — нет, свободен. Что-то случилось? — Я достал всё, что нужно. Ты сейчас у себя или у Мори? — У Мори, но собирался домой. За тобой подъехать? — Да. Чуя скидывает ему адрес чуть подальше от этого места, чтобы никто их не заметил, а после выходит на улицу и который раз ёжится на прохладном ветру. Отлично, самое то — гулять по городу в наряде проститутки, как же Чуя всё это ненавидел, но пускай хоть кто-то подойдёт и что-то скажет — Накахара сломает ему руку и даже не извинится, плевать, если снова попадёт из-за этого в полицейский участок. Даже не позвонит за помощью, уже ничего не страшно, что с ними случится. Дазай приезжает, когда Чуя всё ещё курит на дороге. Удивительно, у этого человека совершенно нет никаких других занятий кроме него, что Осаму готов приехать по первому зову? Машина останавливается рядом, и Накахара не спеша подходит к ней. Как повезло, что хотя бы рядом с ним Чуя может отдохнуть, сбросить хоть часть напряжения. Оказываясь уже рядом с водительским сидением, Чуя расслабляется и вместе с тихим приветствием откидывает голову назад, выкидывая сигарету в окно. Пару минут они оба молчат, Чуя даже не смотрит в сторону Осаму, будто ему стыдно за что-то, но скрыть это будет невозможно, поэтому сейчас он поджимает губы и поворачивает к нему голову — Дазай, как всегда, выглядит идеально и не давит с расспросами. Но в голове вертится одно и то же — если Накахара не скажет ему, то до конца жизни будет постыдно хранить этот секрет, как что-то ещё более ужасное, чем занятие проституцией. — Я переспал с Достоевским. Прозвучало так бесцветно, словно Чуя просто вывалил ему всё, как есть. Ожидал ли он агрессии? Скорее отвращения — неужели Дазаю не противно от этого? Почему он не скажет, что Чуя мог не идти на это или вовсе не брать этот блокнот: да что угодно, только не это. Но Осаму молчит. Только тяжело вздыхает, а после тянется одной рукой к Чуе, и тот замирает, но Дазай притягивает его к себе и сам оказывается рядом, осторожно обнимая Накахару через ручник — не очень удобно, но тем не менее так приятно. Почему всё происходит именно так? Дазай целует его в волосы на макушке и аккуратно гладит по голове, и в этот момент становится особенно плохо, словно сдерживаться уже нет смысла, но, нет, он не заплачет. Только не перед Дазаем, он и так достаточно видел его в разном состоянии. — Это был последний раз, — тихо шепчет Осаму и опускает взгляд куда-то вниз. Снова Чуя в этом наряде — хотелось, чтобы он так больше никогда не одевался. Очень дерьмово становится от чувства, что ничем не можешь помочь, — всё будет в порядке.

***

Нельзя было всё бросать на середине — уже не просто бесполезно, а попросту опасно не доводить дело до конца. К тому же, поражение или капитуляция обозначала полное разорение и распад мафии, а этого допустить было попросту нельзя. Осаму бы себе этого не простил, если бы не обеспечил своему боссу достойный покой в почтенном возрасте. Осаму стягивает с рук чёрные перчатки в ванной, кидая в корзину для белья. Ему так не хотелось хранить от Чуи какие-то секреты, но и показывать ему эти кровавые последствия на теле не хотелось — он же верит ему. Верит, что Дазай делает то, что знает и никогда не причастен к убийствам напрямую — по крайней мере, хороших людей точно. И, может, это не особо изменит его впечатление, но предстать в образе жестокого убийцы или психа не хотелось, чем он будет лучше Достоевского? Естественно, его признание не осталось без внимания. Честно говоря, Дазай вообще не мог думать ни о чем другом сейчас, кроме этого факта — как-то ему было плевать на всех, с кем Чуя вынужден проводить время, а точнее Осаму просто испытывал к ним агрессию и просто хотел, чтобы Накахара мог не заниматься этим. Дазай мог с этим смириться, думая лишь о будущем — скорбеть над случившемся это прямой путь к стагнации, но это признание было сложно вычеркнуть из головы. Особенно, когда в прошлый раз Чуя так отзывался об этом в машине. Говорил, что лучше сдохнет, чем позволит ему прикоснуться к себе, что ненавидит Достоевского — что связь с ним его сломает, и Дазай мог понять лишь малый процент того, что чувствовал Накахара и как шёл против себя ради двух мелочей, и даже это уже заставляло его вскипать. Хотелось убить его. И теперь медлительность выйдет им боком. Осаму выходит из ванны, по пути стягивая с груди портупеи с отсеками для патронов и возвращаясь в спальню. Он кидает их на постель, а после смотрит на Чую. Накахара лежал на его постели, повернувшись на бок и глядя куда-то в одну точку — его глаза сейчас ничего не выражали, эмоции бесцветны, словно это окоченевший труп, а не человек. — Может, всё-таки дать тебе хотя бы футболку? — спрашивает Дазай. — Я дома переоденусь, — отвечает Чуя. — Как знаешь. Сейчас в его глазах совершенно не было жизни, и Накахара ёжится, поджимая к себе колени и глядя куда-то перед собой. Ему так хорошо с Дазаем и одновременно так плохо сейчас от всего, что случилось — хотелось банально отдохнуть, остановиться на какое-то время и прийти в себя — но Чуя знал, что он не сможет отдохнуть, сколько бы времени у него не было. За столько лет ему и года не хватит, чтобы выспаться и набраться сил, поэтому хотя бы остановиться на какое-то время уже неплохо. Осаму присаживается рядом. Чуя тянется в карман, отдавая Осаму визитку Гоголя. — Здесь его номер и другие данные, я сказал, что хочу назначить с ним встречу, — спокойно говорит Накахара и наконец переводит взгляд на Дазая, — якобы по личному. — Отлично. Где вы были? — В подпольном карточном клубе. На окраине города. Выглядит, как самый дешевый сарай, но по связям, вроде бы, можно проникнуть внутрь, — Чуя прикрывает глаза, желая уснуть сейчас. Возможно, навсегда. Дазай рассматривает визитку пару минут. В голове рождается первый план, который можно осуществить в скором времени. Но Осаму наклоняется к Чуе, убирая рыжие волосы с его лица и прикасаясь ладонью к милому лицу — как можно было обижать его? Накахара такой милый крохотный парень, который может откусить палец по плечо, но он ведь не всегда был таким. Чуя очаровательный и удивительный парень, Дазай ласково гладит его и тяжело вздыхает. — Хочешь, можешь остаться сегодня у меня. — Хорошо. — Я могу сделать тебе завтрак или... — Я ничего не хочу, Дазай, — Чуя забивается в себя ещё сильнее, отвернувшись в другую сторону. Осаму смотрит на это и вздыхает. Видимо, Накахара не хочет сейчас разговоров, он хочет побыть с кем-то — точно не один. Осаму ложится рядом, и Чуя от этого дёргается — чего он собрался лезть к нему? Но чужая рука лишь безобидно проскальзывает под головой, а вторая обнимает за живот, и Чуя замирает. Дазай утыкается сзади носом в его волосы, также прикрывая глаза, не хочет говорить, но и бросать его самого не хочет — и Чуя это понимает, поэтому кладёт одну руку на его ладонь, не желая, чтобы его отпускали. Если бы он мог, он бы плакал, но сейчас он чувствовал лишь мощное опустошение, так что даже ощущения печали не было, как и всех сопутствующих.

***

Утром Чуе стало чуть легче. Он вёл себя также, как и прежде, спокойно курил у окна на подоконнике, уже не выглядя таким убитым. Пока Осаму что-то справлял у плиты, пытаясь приготовить завтрак, Накахара лишь усмехался его попыткам и комментариям — ну, может, Дазай умел готовить, и это было удивительно. Разве было у него время учиться этому? Что самое забавное, ни разу за вечер Дазай не взглянул на его ноги в сетке или короткие шорты — это его совершенно не интересовало, и Накахара мог бы предположить, что Осаму на самом деле импотент, но Чуя помнит, что как раз таки наоборот — у него встаёт сразу же, как только Накахара его касается. Как и у многих. Просто почему-то теперь он об этом не думает, и Чуя бы не думал, если бы слишком часто не возвращался к этому вопросу — почему Дазай не такой, как остальные? — Я сфотографировал все страницы с фамилиями и отправил тебе, потом проверишь телефон, — говорит Накахара, наклоняя голову в бок. — Хорошо. Ими займутся в мафии, у них это получится, — отвечает Дазай, двигаясь достаточно плавно и красиво — он сам по себе был очень красивым. Без горы мышц или особенных черт лица, Осаму привлекал своей уверенностью и стилем. И только Накахара собирался открыть рот, чтобы что-то сказать, его опережают. — Слушай, — начинает Дазай, вытирая руки полотенцем. Он снова желает зайти издалека, и Накахару этот тон интригует — даже самую малость напрягает, — я давно хотел спросить. Когда всё это закончится... и у нас будет свободное время. Чего бы ты хотел? Чуя делает небольшую затяжку, не отводя взгляда. Чего бы он хотел? Конечно, Дазай может дать ему что угодно, Накахара уверен, что на это Осаму и рассчитывает, но за последние годы Чуя совершенно перестал хотеть чего-либо материального или приземлённого. Попросту ничего не хотелось совершенно. Все мечты остались в прошлом, а единственным желанием оставалась тишина и покой. — В каком смысле? — Ну, смотри, у тебя ведь скоро день рождение, — Осаму улыбается и поворачивает к нему голову, упираясь одной рукой в кухонную тумбу, — может, ты хотел бы съездить куда-то? Многие мечтают увидеть Париж, ну, или Испанию. Может, ты мечтаешь о чем-то? Чуя подтягивает к себе одно колено и отводит взгляд в пол, пытаясь вспомнить. Естественно, поехать куда-то звучит, как отличная идея, и Накахаре было бы полезно сменить обстановку — особенно учитывая то, что Чуя по сути никогда нигде и не был. Но сейчас он не готов к этому. Вряд ли в таком состоянии отпуск принесёт ему хоть какое-то удовольствие. — Ничего не хочу. Я только скучаю по своим школьным друзьям, — Накахара внезапно вспоминает о них обо всех: Липман, Альбатрос, Эйсман, Док, Пианомен. Они были такой веселой компанией, практически заменили ему полноценную семью — Чуя всех их потерял. Если бы они когда-то узнали кем он стал — это была бы катастрофа. Хотя... они бы, наверное, поняли. — У тебя было много друзей? — Дазай ловит изменение в лице рыжего — ему всё ещё тяжело делиться чем-то из своей жизни, но он понимает как это важно. И Осаму приятно получить его доверие. — Да, много. Но все они в прошлом, — Чуя делает очередную затяжку, и внезапно к нему подходит Дазай, — а что, кстати, с Гоголем? — Не кури на подоконнике, — Дазай аккуратно снимает его на пол и сразу же тянется закрыть окно, — а то простудишься. — Ты сам встретишься с ним? — Наверное, — Дазай опирается на ладонь, положив ее на подоконник за спиной Накахары, и такой тесный контакт даже немного озадачивает, — я думаю, нам стоит поговорить с ним лично. — Ты порой такой загадочный, меня это бесит, — Чуя издевательски кладёт ладонь на широкую грудь брюнета, дразнится и ехидно ухмыляется с таким удовольствием, будто сейчас скажет гадость, — ты так и не рассказал мне откуда узнал про Гоголя, друг. — Друг, — намеренно выделяя с такой же ухмылкой, Дазай перехватывает его ладонь, — я не думаю, что ты бы хотел знать об этом. Не очень хочется выглядеть монстром в твоих глазах. — Да брось, я и так знаю, что ты чудовище. — Ничего себе. Спасибо. Дазай тянется к Чуе, чтобы поцеловать, но внезапно слышит телефонный звонок и отвлекается. Накахара только хмурит лицо, недовольный внезапно прерванными заигрываниями, но ничего не делает. Тушит окурок о пепельницу и кидает его туда же, смотря на Осаму, что прижимает телефон к уху и отходит снова к плите. — Да, дома, — говорит Дазай, и Чуя не слышит слов собеседника, но то, как меняется лицо и поведение Осаму на секунду напрягает. Брюнет берет телефон в ладонь и отходит в сторону, застыв на месте, — в смысле, блять, пожар? Ох, блять. Накахара отрывается от подоконника, брови сдвигаются к переносице, пока он следит за тем, что говорит Дазай и как себя ведёт — хоть что-то понять по его мимике и движениям. Видимо, случилось что-то крайне ужасное. — Я понял, сейчас приеду, — Осаму прикасается к переносице, вновь прикрывая глаза и тяжело вздыхая, а после кладёт трубку и убирает телефон снова в карман. Выключает плиту и смотрит в никуда несколько секунд, пока Чуя не прерывает наступившую тишину. — Что случилось? — Автосалон подожгли, — говорит Дазай, снова тяжело вздохнув, — ну, точнее, я уверен, что подожгли. — Ты сейчас поедешь туда? — Да. Чуя молчит. Выходит, у них у всех теперь есть проблемы из-за него одного. Накахара старательно отпугивает эти мысли, чтобы не сдать назад.

***

Дазай проводит его до самой двери — в этот раз без их привычных объятий и шуток на прощание, Осаму любил это — не любил отпускать его и расставаться. Чуя всё ещё хранил в голове всё, что случилось с ними двумя, и когда Накахара общается с Дазаем ему становится легче, он не думает ни о чем, шутит и ведёт себя непринуждённо; когда остаётся один сразу же начинает думать обо всем, испытывать гнетущее состояние и напряжение. Вспоминает их недавний вечер в доме Огая и сразу же становится стыдно — как он вообще может прикасаться к нему и желать? Кого-то настолько грязного и низкого — Чуя с удивлением для остальных совмещал в себе гордость и осознание собственного положения. Казалось бы, маргинализованные люди не могут считать себя кем-то, но Накахара всеми силами сохраняет собственную личность, оберегая ее и пронося сквозь обстоятельства. Даже когда совсем невозможно это сделать. Дома привычно тихо. Дверь закрывается с едва слышимым стуком, но звуков телевизора не слышно. Чуя аккуратно снимает неудобную обувь и присаживается в прихожей у вешалки, желая отдохнуть. После вторжения сюда Фёдора даже дом перестал приносить хоть какое-то расслабление и покой, скорее теперь почти везде, где нет Дазая Чуя чувствует себя уязвимо и плохо. Накахара тяжело вздыхает, опуская голову вниз. Стоило бы переодеться и пойти в ванну, чтобы оттереть с кожи все те прикосновения и ненавистные ему взгляды. — О, вот ты где, — знакомый родной голос слышится в коридоре, разрезая полностью тишину, но звучит так... холодно? — Да, привет, — Накахара поднимает на него голову, замечая на лице женщины лишь железное равнодушие. — Где был? Столь странный вопрос — Озаки знала, что Накахара пропадает на «работе», и никогда не задавала лишних вопросов. Нет, было, что сетовала на такой ужасный график, но это обычно лишь вызывало умиление и улыбку, сейчас же это вызвало сильную тяжесть в груди и лёгкий страх. Впервые. — На работе. — На какой? — Кое, к чему эти вопросы? — нетерпеливо и даже резко спрашивает Чуя, не в состоянии выносить этих коротких фраз и ее надменного взгляда. Что случилось? — Почему ты вечно врешь мне? — Что? Чуя встаёт с места, пока Озаки складывает руки на груди и опускает взгляд куда-то в сторону. От неожиданности и страха даже ноги становятся ватными — такое Накахара испытывал впервые в жизни, и он мог бы вынести что угодно — даже ещё один секс с сутенером, но не это. Нет, нет, нет, только не это. — Ты вечно врешь. Я благодарна тебе за всё, что ты сделал, — голос Озаки тихий, слишком тихий и невероятно отстранённый, словно она говорит не с Чуей, а с каким-то незнакомцем или даже хуже — как Накахара с Достоевским, — за твои старания, ночные смены и помощь. Но я не думала... что ты станешь шлюхой. Блять. — Кое, нет, — Чуя тут же дёргается к ней, желая взять за руку, но женщина рефлекторно дёргается в сторону, словно ей противно, словно Накахара прокажённый, — это бред, давай я объясню... — Я не хочу ничего слушать, — едва она меняет тихий голос на более строгий и грубый, как это бьет сильнее всего на свете, словно ножом прямо по коже, и Чуя замирает на месте, не в силах даже вздохнуть, — ты не должен был идти на такие меры. Ты должен был сказать мне, я бы что-то придумала. Пусть, мы бы потеряли всё, но я бы не потеряла тебя, своего племянника. Посмотри на себя, ты даже сейчас... Не хотелось переходить к оскорблениям. А Чуе не хотелось ничего говорить, точнее сказать хотелось многое — сразу все, но мысли метались сплошными обрывками в глупых извинениях, оправданиях, в мольбах простить, в клятвах и обещаниях никогда больше так не делать, Чуя чувствует себя жалко, как глупый провинившийся ребёнок и впервые так сильно боится. Даже когда он был близок к смерти, когда ему угрожали, он уворачивался от пуль, ножей и кулаков — никогда страшно не было, а сейчас внезапно стало невообразимо. Настолько, что пошевелиться невозможно. — Я всё объясню. — Не стоит. Я уже слышала все твои рассказы, мне хватило их. Ты не должен был падать так низко, Чуя. Я была о тебе лучшего мнения. Не подходи ко мне. Женщина проходит мимо, сразу же надевая свои туфли, и Чуя не может остановить ее — очень хочет, но сейчас его словно парализовало. Она кладёт свой телефон на тумбу, надевает пальто и уходит. Дверь снова хлопает с характерным звуком, но Чуя ничего не слышит — словно всё умерло вокруг в один момент, и здесь даже Дазай не поможет. В этот раз всё действительно кончено, ничего уже не вернуть — жизнь можно начать заново, восстановить свою психику заново, научиться общаться с людьми, но только не вернуть семью и родственников. Страх отпускает и тело охватывает ужас, хочется кричать, выть, как собака и скулить от боли, но Чуя не может больше сдерживаться. Очередная истерика за последние несколько дней добивает сейчас — и Накахара спускается на пол в этот раз уже не желая сдерживаться — всё до этого момента было не таким ужасным событием, все было настолько поправимо и даже терпимо. «Не подходи ко мне.» Она отвернулась от него, скрылась и отстранилась, словно ей мерзко от его прикосновений, противно от самой сути — а Чуя чувствует себя самым запуганным ребёнком, который просто желал немного понимания и любви в этом страшном мире. Он тянулся к ней, как к матери, получив лишь обжигающие хладнокровие и отказ в этой потребности. Чуя плачет навзрыд, выглядя со стороны, наверное, так убого и ужасно. В голове снова всплывают обсессивные мысли, как его переезжает поезд или как Накахара бросается под машину. Всем его бедам наступил бы конец, если бы он умер — не доверял этому идиоту свою жизнь и не впутывал себя в эту долгую войну, в которой главной жертвой для обоих сторон становится Чуя. И каждая мысль сменяется в голове, пока парень не встаёт с места и не направляется в ванну на автомате, словно робот. Подходит к крану, открывая холодную воду, чтобы умыться и успокоиться, перед глазами всё равно ничего не видно из-за слезящихся глаз и непрекращающегося потока рыданий — остановить его не получается даже усилиями, поэтому Чуя умывается, и делает это несколько раз, кое-как успокоившись. Это пройдёт, всегда проходило и сейчас пройдёт, всегда было плохо. Практически всю его жизнь. Накахара запускает ладонь в волосы и поднимает голову выше, внезапно встречаясь со своим отражением — с красными глазами, чёрными разводами на лице, короткими волосами и в этой блядской одежде. Сколько раз отражение пугало его? Сколько раз показывало там не его? Вот и сейчас — он видит там какую-то шлюху, стремного урода, который испортил ему всю жизнь и портит её до сих пор. Резкий треск и громкий звон разбитого стекла возвращает его в сознание. Снова вся рука в крови, сотни осколков перед ним режут лицо на столько же отражений с кровавым пятном, которое оползает вниз тонкими струями. Это не пройдёт. И никогда не кончится, пока Чую вечно хватает истерика, и он не может контролировать ни себя, ни свою жизнь. Пару секунд смотрит на отвалившийся кусок зеркала, пока в голову не приходит ещё одна навязчивая мысль — схватив его, Накахара режет руку так сильно, что через всё запястье проходит один глубокий порез, сразу же начиная сочиться теми же красными каплями. Пока Чуя не понимает, что творит и не приходит в себя из-за звона мобильника. Черт, теперь весь пол и раковина в осколках. Накахара смотрит на последствия, представляя сколько уборки предстоит — ещё и руку снова обработать. Какой же он придурок. Приходится выйти из ванны и взять свой телефон с тумбочки. — Алло, — слегка понурый голос звучит слишком твёрдо, как для минувшей истерики. — Так и знал, что ты уже дома, Чуя, — знакомый и ненавистный, самый ненавистный голос звучит из трубки, и Накахара хотел бы бросить его прямо сейчас — в буквальном смысле о стену или в окно, но он сдерживается, слушая внимательно, — полагаю, ты уже понял, что больше мне не нужен. Зря ты не согласился работать со мной, я не какой-то маленький мальчик, как твой Дазай, который прячется за спину своего отца. Я вполне знаю, что делать, — голос Достоевского слегка хрипловат и звучит очень медленно, а Чуя стоит на месте, стискивая зубы и прикрывая глаза — руку пробирает острая щиплющая боль, от которой он невольно сморщится, — в прочем, тебе очень легко будет найти замену, можешь не переживать об этом. Знаешь, есть очень много вещей, которые я хочу сказать тебе, но ты, наверное не поймёшь. Ты слишком глуп, Чуя. Накахара тяжело дышит, уже ничего не находя для ответа. Он просто стоит на месте, прогоняя в голове ещё несколько сцен убийства: своего или чужого, не важно. — Ты очень глупый, раз выбрал самую сложную дорогу в жизни. Я знаю, что твои идеалы значат для людей вроде тебя — вы можете быть не богаты, но ваши убеждения приносят вам какое-то непонятное для меня богатство. Сокровище чести, достоинства, морали, может, но всё это идёт на второй план, когда твоя лодка тонет, — по голосу слышно — улыбается. И Чуя не понимает, к чему эти ненужные морали и лекции в этот момент, — ты ведь и сам это понял. Не обижайся на меня, ты ведь желал свободы, а я желал тебя. Вот мы и исполнили последние желание друг друга. — Весело тебе? — Накахара улыбается так невесело, всё ещё не открывая глаза, — думаешь, тебе это с рук сойдёт? — Уже сошло. Фёдор бросает трубку, и Накахара громко матерится. Блядство, блядство, просто ебаный пиздец. Чуя сто раз пожалел о том, что сделал — пропади пропадом тот список, Гоголь и все остальные. Он бы никогда не лёг под Достоевского, никогда. Мерзкий уебок.

***

— Что-нибудь уцелело? — Дазай прячет руки в карманы, глядя на низкого парня с планшетом в руках, который что-то ищет там. На фоне уже полностью чёрное здание и сгоревшие годы его труда здесь — что-то ему подсказывает, что восстановить всё это будет уже невозможно и проще кому-то продать для своих нужд. Или же спросить совета у Мори. Осаму уже сам не знал, что делать и как далеко всё это зайдёт, четкого плана не было, Дазай полагался лишь на то, что будет делать Фёдор. И в этом была его ошибка, Осаму оказался застигнут врасплох и вчерашними откровениями, внезапно появившимися делами и этим поджогом. Дазай приехал моментально, как ему позвонили — и такими темпами он банально не успевает спать и высыпаться после всего, потому что быть нужно одновременно везде и сразу, чтобы контролировать, помогать и успокаивать. Больше всего хотелось сейчас быть просто возле Накахары — устроить себе выходные на двоих, но после придётся ходить по городу в бронежилете и вечно прятаться. На такие жертвы Осаму не готов, а потому придётся работать на износ, пока тело не исчерпает свои запасы. — Нет, здание выгорело полностью, все автомобили сгорели, запчасти, мебель и прочее ещё выносят, — парень наконец отвечает, поднимая голову на Осаму, — на месте пожарные обнаружили кирпич и выбитое стекло, так что следствие будет рассматривать версию с поджогом. — Ясно. Дазай вытаскивает из кармана пачку сигарет, вытаскивая одну и тут же закуривает. Что ж, он понимал, что будут потери, но к ним не возможно приготовиться морально — удаётся лишь столкнуться в лоб и проявить сдержанность. И сейчас он очень хорошо считал предупреждение, понимая — Достоевский не шутит. Он не отстанет, будет бороться за власть в Йокогаме. За то, чтобы выгнать Осаму из его города. Дазай мысленно прогоняет в голове все события снова, и вкус сигарет очень способствует его успокоению, однако на телефон приходит тревожное сообщение от Накахары, которое он читает сразу же. Ещё одна проблема нарисовалась. И что теперь делать? Нужно было отправиться к Мори, чтобы рассказать ему о случившемся пожаре и ликвидации своего бизнеса, передать Акутагаве нужные данные об именах, адресах и номера, найти Гоголя, и закончить с Чуей, чтобы тот ничего с собой не сделал в его отсутствие. Осаму молча смотрит в телефон пару минут, не зная, с чего начать и как всё успеть, он уже сокрушён этим ударом. А значит, ему стоит придумать что-то ещё более страшное, что позволило бы ему отыграться. На поле Достоевского было больше фигур, а Чуя точно выбывает на этом. Осаму бросает на пол окурок и отправляется обратно к машине. Сейчас не время проявлять эмоции. Дазай высылает Акутагаве нужные фотографии, попросив позже перезвонить ему, а сам набирает Мори, чтобы рассказать ему обо всем по пути.

***

Дверь, на удивление, была открыта. Дазай легко толкает ее и оказывается в столь знакомой квартире, в которой было очень тихо, темно и пусто — стало моментально страшно — не сделал ли Чуя что-то с собой? Нет, Накахара не слабак и не дурак, чтобы убить себя из-за ссоры, но он слишком отчаявшийся человек, который может пойти на что угодно ради облегчения. И это пугало. Осаму проходит в коридор — на полу сразу же видит ещё свежие капли крови, которые уже начинали подсыхать. И быстро прямо в обуви идёт по следам в сторону спальни, где и находит рыжее тело — моментально сердце роняется в пятки от самых хуевых догадок и мыслей, Осаму моментально падает рядом на колени, чем привлекает внимание парня — он сразу же поднимает на него голову. Секунда, и Чуя бросается Дазаю на шею, сжимает пальцами чужие плечи и волосы, цепляется, как за спасательный круг, прижимаясь так отчаянно, словно боясь, что и он сейчас тоже оскорбит его шлюхой и уйдёт навсегда. И тогда Накахара останется совершенно один, без роду и племени, без будущего и самого себя, без семьи, друзей и хоть чего-то ценного в жизни. Останется наедине с этим адом и страхом в сердце. Вернётся к Фёдору, согласившись быть его личной шлюхой, принимать наркотики, чтобы заглушить голос разума и напоминания о том, как он всё проебал, а после умереть в тридцать от наркоты или сифилиса. Идеальный план был бы. — Дазай, — Чуя практически скулит, непроизвольно пачкая чужую одежду своей кровью. Он тяжело дышит и сжимает чужие плечи слишком сильно, не зная, что сказать — хотелось сидеть так вечно и просто молчать. Просто обнять и никогда не отпускать его. Дазай прижимает Чую к себе, понимая, что сделал правильный выбор. Нет времени на всё остальное, Осаму хотел остаться с ним и быть здесь. Аккуратно поглаживая чужие волосы и голову, Дазай сидел так минут пять, если не больше. И вовремя его выводит из мыслей знакомый запах крови и воспоминание о тех каплях на полу. — Чуя, откуда кровь? — сразу же спрашивает Дазай, слегка отстранившись, чтобы посмотреть на лицо Чуи. В голове застыл вид разводов на чужих щеках и крови на щеке, и сейчас Осаму рассматривает его уже более детально. А когда его нежные руки прикасаются к лицу, Чуе становится так легко и хорошо, так не хотелось, чтобы всё это кончалось. — Порезался, — врет и садится ровно, желая поскорее вытереть лицо и не смотреть на Дазая. С самого первого момента их встречи в подъезде до этого дня Накахара не хотел выглядеть жалким, не хотел показывать ему своих слез и слабости. Не хотел выглядеть нуждающимся в помощи, хотел сам во всем разобраться, и даже сейчас старается взять себя в руки. Хватит этих истерик, он и так много позволил себе сегодня. Дазай осторожно берет чужое запястье, осматривая длинный глубокий порез с запекшейся кровью, понимая, что вовсе он не порезался — сам это сделал, специально. Накахара снова режет руки. Едва успели зажить прошлые порезы, как Чуя оставляет новые — и непонятно, делает он это в порыве злости к себе или к другим, в порыве истерики или бездумно начинает резать кожу. Но Осаму многое из этого знакомо. — Есть аптечка? — В ванной. Приходится медленно встать с колен и пройти в сторону ванны. Возле неё крови было намного больше — как и в первый раз Осаму переживал, чтобы Чуя не потерял её слишком много, но от скорой он, как обычно, откажется, отмахнувшись, что сам справится. Уже в самой ванной Дазай осматривается более детально и застывает. Внутренне испытывает шок, замечая в раковине красные зеркальные осколки, капли крови и мелкие куски стекла и зеркала, что также валялись и на полу. Само зеркало на дверце шкафчика покрылось трещинами и стало разваливаться, всё ещё отражая центр удара — видимо, Чуя сделал это сам. Видимо, со злости. На лице не отображается никаких эмоций, даже когда Осаму находит все необходимое и опускается снова к Чуе. Переживать всё это так сложно. Дазай откровенно устал от всего, и Накахара обычно давал ему силы и мотивацию на свершения, сейчас стоило позаботиться о нем хотя бы немного. Осаму был слишком далеко все эти дни, допустил много плохого — и, судя по тому, что в квартире Накахара был один, случилось что-то серьёзное. Чуя всё же позволяет взять свою руку и уже не дрожит в напряжении, скорее наоборот — расслабляется, обмякнув от бессилия, глядя куда-то вперёд. Страшно представить, что сейчас у него в голове, но Дазай и не смог бы, даже если бы захотел. — Что случилось? — только сейчас спрашивает Дазай, — скажи, тебе станет легче, — аккуратно мочит перекисью вату, чтобы не пролить, проходит по всему порезу. — Я разбил зеркало, — как-то просто и также безвкусно отвечает рыжий, едва успокоив сильный камень в груди, который не давал нормально вздохнуть полной грудью. — Это я уже понял, — обрабатывая глубокий порез достаточно хорошо, Дазай после снова раскатывает бинты на чужой руке. — Она встретила меня на пороге, сказала, что я разочаровал ее. Что я должен был сделать, что угодно, но только не это, — Чуя делает паузу, снова чувствуя себя, как маленький жалующийся ребёнок, — что, пускай, мы бы лишились всего, но мне бы не пришлось идти на такие меры. Сказала, что я шлюха, и чтобы не подходил к ней. Дазай завязывает бинт и поднимает голову на Накахару. Новость печальная, но не смертельная — почему-то в Чуе была такая черта, как преувеличивать и вскипать, хотя большую часть времени он сохраняет здравый рассудок и расчёт. Видимо, у него всё это очень давно бурлило и наконец накипело настолько, что вылилось в бурный фонтан эмоций. — Я найду ее и поговорю с ней, — обещает Дазай, хотя звучит слишком самонадеянно и глупо, но был повод хотя бы попытаться. Как минимум, стоило хотя бы понять куда она могла уйти, чтобы с ней ничего не сделали. — Потом позвонил Фёдор, — Накахара опирается одним локтем в кровать, подпирая голову, — говорил кучу какой-то хуйни. Я ничего не понял, — парень горько улыбается и отворачивается к ладони, запуская ее в волосы, — но теперь я свободен. Ему больше нечем шантажировать меня. Дазай невольно улыбается также, потому что это не может не радовать. Осаму боялся, что Чуе придётся до последнего плясать под его дудку — но, подумать только, теперь Чуя совершенно свободен в своих действиях. И это радует даже больше, чем ожидалось, ведь до Осаму не сразу доходит то, что теперь никто не будет прикасаться к нему, никто не будет заставлять его делать что-то сквозь слёзы, боль и ненависть. — Это единственное, что меня сейчас радует, — Дазай действительно улыбается, и это заставляет Чую поднять к нему голову и слушать внимательно, — я знаю, что принять это сложно, — Дазай садится рядом на пол, опираясь спиной о кровать за ними, — но порой исцеление бывает не менее болезненным, чем сама травма. Она будет болеть до конца жизни, но ты больше не будешь уязвимым. Всегда нужно это помнить и искать возможности. Я знаю, что ты хорошо заботился о Кое, и не хотел, чтобы она знала обо всем, но мы с тобой оба понимали — она бы узнала об этом рано или поздно, это был лишь вопрос времени. Может, даже лучше, что это случилось сейчас. — Я упустил это, — Накахара падает на плечо Дазая, прикрывая глаза, — я так устал... — Отдыхай. Ты заслужил. Дазай осторожно обнимает Чую одной рукой, притягивая к себе. Он тоже устал и тоже хотел бы отдохнуть здесь вместе с ним, но было ещё столько дел — просто пропасть сейчас слишком опасно и инфантильно. С пола слегка тянет холодом, но они сидят так в тишине почти полчаса. И постепенно стало клонить в сон, поэтому Дазай зовёт Чую, но вовремя понимает, что рыжий всё же уснул, сидя прямо так. Наконец почувствовал спокойствие и тепло, позволил себе расслабиться рядом. Ведь Дазай теперь с ним, и он защитит. Хотелось и самому в это верить. Сейчас в нем все так активно нуждаются — сам же Дазай нуждается в отдыхе и чашке кофе, но порой желания неисполнимы, поэтому Осаму приходится осторожно подняться с места, не потревожив сон Накахары, взять его на руки и уложить на постель. Больше его в ней никто не потревожит и не заставит делать эти грязные вещи, больше никто не ударит и не опорочит, не заставит стать на колени. Теперь Чуя в безопасности, и эту безопасность Дазай сохранит. Как удивительно вовремя их свела судьба. А ведь если бы Чуя не встретился ему, Дазай бы даже не знал о том кто такой Достоевский и почему он хочет воевать с ним — Осаму бы пребывал в неведении всё время, пока ему бы не нанесли первый и самый сокрушительный удар. Он бы потерял столько времени и сил. Дазай мелко гладит уставшее лицо Чуи, оставляя у него на губах мелкий поцелуй — бедный Накахара, он был так потерян. И все равно оставался живым и чертовски сильным, Осаму поражается этой стойкости каждый день. Осаму поднимается с места, стоит наконец снять обувь и верхнюю одежду, может, и вытереть кровь с пола. Эти самоповреждения действовали на него, как знак «стоп» — Чуя начинает выходит из себя и звереть, в голову лезут странные мысли и воспоминания с истерикой, и чтобы не выброситься в окно или не счесать кожу в кровь, Накахара останавливает себя. Видимо, у него выработалась более сильная травма, чем он мог предположить. Осаму вытирает с пола кровь, собирает осколки, выкинув их в мусорное ведро. Как он будет искать Озаки и возвращать ее обратно — непонятно. Но об этом он решил подумать чуть позже, потому что сейчас Дазай снова находит ту визитку в кармане и сразу же набирает номер на ней. Гудки из трубки идут несколько минут, натягивая нервы с каждой секундой. Сейчас эта медлительность невыносима, но Осаму ждёт достаточно терпеливо. — Да? Чем могу помочь? — из телефона доносится достаточно весёлый голос, и Дазай не сомневается, что он принадлежит именно Гоголю. — Привет. Время познакомиться.