мои золотые рыбки

Медленными аккуратными движениями Дазай закатывает рукав до локтя, вытаскивает из рта сигарету, чтобы выдохнуть дым и перевести взгляд на собеседника. Сейчас его одолевало спокойствие и такая сильная усталость, что долго возиться Дазай сегодня не намеревался. Намеревался покончить с этим как можно скорее, не задерживая своего собеседника, откинувшись на кресле не менее развязно и раскованно. — Добрый вечер, Гоголь-сан, — Дазай поднимает голову и тянет руку вперёд к карточному столу, чтобы взять стакан с налитым виски — неспеша поболтав лёд пару кругов, Осаму делает короткий глоток. Хотелось успокоить нервы и хоть ненадолго расслабиться — хотя надобность в этой встрече внезапно отпала, поскольку Чуя теперь свободен, Осаму решил встретиться вовсе не по причине его рабства. Гость выглядит совершенно не так, как Фёдор — тот был собранный, важный, пафосный, крайне внимательный к своему внешнему виду, а этот выглядит скорее, как... клоун. — Добрый, — Гоголь снова раскрывает жестяную зажигалку, поджигая косяк во рту, залезает на кресло с ногами, и Осаму эта странность почему-то показалась знакомой — он вёл себя так спокойно, — удивлён, что ты назначил мне встречу именно здесь, я был о тебе худшего мнения. Но, боюсь, для тебя я совершенно бесполезен, — он перекидывает голову через подлокотник, и Осаму кажется, что сейчас в этом помещении нет никого кроме них, словно бы даже лампа горела только над их столом. В прочем, оно и ясно — здесь зачастую говорят о таких важных вещах, которые навсегда остаются в стенах этого карточного клуба, ведь подслушивать друг друга было попросту некому: все заняты. Заняты либо игрой, либо работой, либо собственными важными делами, поэтому Дазай уверен, что можно быть спокойным. — А я удивлён, что ты действительно пришёл один, как я и просил. Не думал, что у человека без принципов есть честность, — с усмешкой Дазай отбивает чужую колкость, отмечая, как лицо Гоголя сменилось с веселья на грубую усмешку — он-то был уверен, что Осаму просто глупый мальчик. И, возможно, сила его заканчивается на остроумии. — Давай прямо, ты что-то хотел от меня. — Да ничего особенного, — как-то просто выдыхает Осаму, — просто, я так понял, с Достоевским бессмысленно о чем-либо договариваться. Может, сразу стоило идти к Вам. — Вот как, видимо, у тебя есть ко мне какое-то очень интересное предложение, — тихо усмехается Николай, а после переводит взгляд на дилера, — ты взял карты? — после короткого кивка карты разлетаются по полю крайне профессионально, и Дазай не сразу понимает, что это. — Я не хочу играть с тобой в покер, — говорит Гоголь, вспомнив интересную тактику его друга, — сыграем в русского «дурака». Ты же умеешь? — Доводилось, — спокойно отвечает Осаму, принимая карты и глядя на козырь — это было куда проще, чем покер, что даже скучно, тем не менее опыта в этой игре у Дазая намного меньше. Однако, он не пасует. — Я обещал тебя выслушать? А, нет? Что ж, теперь обещаю, — блондин усмехается и делает одну глубокую затяжку, после чего снова садится поперёк кресла, — и слушаю. — Мне просто интересно, — начинает Дазай, — насколько правдиво мне передали те слова, что вы попросту хотите захватить власть в городе. Не кажется ли это слишком... самонадеянным? — Ахах, — Николай тихо хихикает и смотрит на свои карты, — так ты хочешь перемирие? Вот оно что, как я и думал, — блондин делает мелкую задумчивую паузу и тушит остатки скрутки о пепельницу, — глупый избалованный мальчик всего лишь хочет удержаться за власть. Что ж, это было ожидаемо, — он кладёт на стол крестовую семерку, разыгрывая самую младшую карту в колоде, — я хожу первый. — Нет, я вовсе не хотел перемирия. Я хотел узнать, что вам нужно и можем ли мы вступить в сотрудничество хоть в каком-то виде, — тут же говорит Дазай, хоть и понимает, что выглядит это, как отчаянная мера — играть с шулерами по их правилам — заведомо обрекать себя на проигрыш, но Осаму хотел хотя бы попытаться. — Интересно... — тихо отвечает Гоголь. Осаму отбился легко, поэтому оба по очереди тянутся к колоде — играть на интерес не так увлекательно, как казалось в начале, поэтому Николай поднимает хитрый взгляд на оппонента — Дазай сидел в такой уверенной расслабленной позе, откинувшись на кресле и наклонив голову в бок, подпирая свободной рукой. Очень странный мальчик, — знаешь, мне не нужны деньги, а играть на интерес как-то скучно. Предлагаю так: если выиграешь меня, я соглашусь на твоё предложение. Не переживай за Достоевского, он не будет против, — после он снова тихо хохочет, и Дазаю это не нравится: либо хитрый смех обманщика, либо он действительно сошёл с ума. — Идёт. Дазаю нравились такие авантюры, тем более с картами — он всегда выигрывал. Без исключений. Людей вокруг не слышно, сейчас перед ним есть только Гоголь и их самая простая карточная игра. Поведение мужчины странное, и Дазай сразу же безошибочно обнаруживает в нем наркомана — к сожалению, Осаму и сам только недавно был чем-то подобным, но это помешательство так резко было прекращено одной сильной встряской в виде Чуи, которого он внезапно встретил. Это вообще не должно было стать чем-то особенным. Дазай пользовался людьми, не обращал внимания на убийства, несправедливость или чужие чувства. Как и на Чую в их первое знакомство, почему-то Осаму относился ко всему крайне инфантильно, и даже сейчас он испытывает вину за это, за свою аморальность и слабость в прошлом. Даже если Накахара перестал вспоминать об этом и давно простил — Дазай всё ещё не вымолил у себя прощения. — И всё же, это ведь началось не только из-за территории? — улыбается Гоголь, потянув руку к своему стакану и выложив на стол ещё одну карту. Пока они шли нормально, и даже не было необходимости добирать недобитые карты, даже несмотря на то, что оба они слишком расслабленные, как для игры, которая решит судьбу многих людей, — у вас ведь у двоих есть личный интерес. Из-за чего конфликт, не расскажешь? — А оно что-то даст? — Возможно, я легче пойму вас. И пойму в чем неправ мой друг. — Всё банально просто. Я всего лишь хотел выкупить у него одного парня, — Осаму и сам не знал, почему в этот раз не отказался обьяснить это, как в тот раз с Фёдором. Возможно, сейчас ему уже нечего было скрывать, да и Гоголь слушал его чуть внимательнее, — думал, может, жизнь Чуи стоит больше денег, но он отказал мне по каким-то своим причинам. — Чуя — тот рыжий парень, что ебется со всеми кроме тебя? — спрашивает Гоголь, после чего ловит крайне негативный и даже злобный взгляд Осаму, моментально нащупав его слабость. Это так забавляет, неужели все настолько серьезно? «Так вы боретесь за Чую» — думает Николай и слабо усмехается, помня, как точно таким же взглядом его одарил Достоевский за то, что Гоголь слегка пофлиртовал с его мальчиком — обычно Фёдор не привязывался к проституткам, но, видимо, в Накахаре было что-то особенное? Что ж они так вцепились в него... — Да, именно, — голос Дазая звучит уже не так доброжелательно, и он всё меньше следит за игрой — скорее поддаётся эмоциям и злится, кладя свои карты на стол, чтобы достать из кармана зажигалку и зажечь сигарету, — насколько я помню, это был не его выбор. — Ахах, все они так говорят. Никто ведь его силком не тащил сюда, — Гоголь тихо хихикает, подпирая голову ладонью, когда локтем он упирается в подлокотник кресла и смотрит прямо на Дазая, — малыш просто захотел лёгких денег. Он же не думал, что это действительно будет легко? Дазай непроизвольно кусает сигарету и щурится, молча слушая речь, которая его раздражала — ещё это приторное «малыш» с его ехидной улыбочкой скручивало что-то в животе, из-за чего Осаму еле сдерживался. Хотя он умел выжидать ради момента столько, сколько надо. — Да что ты говоришь, ты же знаешь, как это работает, — отвечает Дазай, чуть наклоняясь вперёд. Он поднимает свои карты, заглядывая в них, чтобы походить, — не притворяйся. — Дазай, мне откровенно плевать, как это работает. Начнём с того, что он сам выбрал это — а как бы он работал: на себя или на кого-то уже не меняет принципиально ситуацию, — слова Гоголя сейчас так раздражали, но Дазай лишь молча поджимал губы и слушал его, — это бизнес, так устроен весь мир, мы так делаем деньги. Если кому-то суждено пропасть таким образом — он пропадёт, а мы не благодетель, чтобы помогать всем и вся в момент, когда самим жрать нечего. Понимаешь? За всё надо платить. — А ты готов заплатить за свои злодеяния? — Дазай наклоняется вперёд, кладя локти на стол и по-птичьи наклоняя голову в бок, в этот раз улыбаясь ему в тон. — Чем же? — Ну, например, своей жизнью, — с той же простой улыбкой отвечает Осаму, на что Гоголь впервые хмурится и смотрит как-то пренебрежительно. — Ты так далеко готов зайти ради своей шлюхи, Дазай? Осаму тут же достаёт пистолет и откидывается на кресле, стреляя прямо в голову оппонента — на стол и карты попадают мелкие брызги крови, разлетевшись на весь стул и стену сзади мертвого тела. Игра была окончена, а предложение проигнорировано — может, Дазай и проиграл своей несдержанности, но точно выиграл этот спор. Под чужие крики на фоне от увиденной крови и пули, люди вылетают из помещения, пока Осаму дотягивает свой стакан виски, разбавленный с льдом и встаёт с кресла, чтобы найти чёрный выход и не наткнуться на неприятности по дороге. И только стоило ему встать с кресла, тут же слышатся громкие выстрелы с противоположной стороны — приходится пригнуться и понять так резко и отчетливо: одно попадание в голову, и второго шанса не будет. Осаму одним резким движением перепрыгивает через деревянную загородку между столами, наклоняясь, чтобы скрыться за ней — зря он поверил Гоголю, что тот пришёл один, но Дазай предвидел этот случай. Он быстро набирает другу, отстреливаясь в перерывах — трое мужчин, один в костюме официанта, видимо, был подставным, и два подсадных человека, что просто находились в зале и, возможно, следили. Сейчас стоило себе расчистить лишь путь к отступлению — играть в героя и стрелка с такими неравными силами глупо, Осаму не супергерой с неуязвимой ловкостью. Даже руки трясутся чисто рефлекторно от страха, но адреналин и стресс не дают им шататься, вынуждая размышлять трезво. Ещё пара пуль в толстые деревянные доски, и Дазай выглядывает, чтобы ранить одного, который слишком беспечно выглядывал из-за барной стойки. Решение как пробраться к чёрному выходу находится моментально, и Осаму выстреливает в большую люстру в центре потолка, из-за чего становится намного темнее, а сама люстра с грохотом падает на пол, разбиваясь в дребезги, чем Дазай и пользуется — под громкий шум, пыль и пару секунд заминки он выбегает в сторону коридора, который вёл в служебные помещения. Резкая боль в плече пронзает так резко, но удаётся хотя бы скрыться за стеной и убежать вглубь коридора к железной двери. Ранение в плечо не смертельное, и хотя оно сейчас дико болит, то хочется выть в голос, но брюнет сдерживается, терпеливо собирая остатки самообладания. Да, убить Гоголя было глупым поступком, импульсивным и очень эмоциональным, так он, может, перекрыл себе кучу возможностей, но это уже не волновало. Что сделано, то сделано — и потому сейчас нужно было лишь успешно убежать оттуда. Простреливая дверной замок, Осаму выбивает дверь с ноги и наконец оказывается на улице, сразу же захлопывая ее. Узкий переулок между двумя зданиями своей неоднозначностью путает, но стоять на месте хуже, поэтому Дазай сразу же направляется в сторону дороги, надеясь, что там его никто не перехватит. Зато виден бампер знакомой машины, мигающие фары и громкий лужок автомобиля. — Дазай! — знакомый голос Акутагавы окрикивает парня, и Осаму сразу же направляется в его сторону, как дверь машины открывается сама, и стоит парню закрыть за собой дверь, на улице появляется ещё несколько человек, а машина дёргается с места. — Спасибо, — Осаму устало выдыхает и откидывает голову назад, прикрывая глаза и придерживая ладонью мокрую рану, которая залила всю белую рубашку кровью, — я думал, умру. — Тебе повезло, — несколько едко выдыхает друг своим равнодушным холодным голосом, а после сворачивает в сторону, чтобы оторваться и не привезти их туда, куда не стоило бы — хотя за ними никто и не поехал, но это не значит, что нет такого риска, — всё пошло не так, верно? Не нужно было идти одному. — Ну, я же подстраховался, — ленивая улыбка вовсе не весёлая, скорее несколько извиняющаяся, — к тому же, все знали где я. — Неважно. Что случилось? — Рюноске поворачивает голову к другу всего на секунду, однако уже замечает огромное пятно у него на груди и болезненный вид — о, ещё у него друзья не умирали в машине! — Дазай, ты тут умираешь и молчишь об этом? Я отвезу тебя к Мори, он вызовет своего доктора. — Нет. Отвези меня домой. — Чтобы ты сдох там? — Вызову врача не к Мори, а к себе, какая разница? — отвечает парень, слегка нахмурив брови и приподняв веки — он мутным взглядом замечает только несущиеся мимо фонари, а после и недовольное лицо друга, — я хочу к Чуе. — Тц, — парень в ответ не менее едко, чем прежде шипит. Его эти любовные лирические стенания несколько раздражали в людях, которые готовы жизнью пожертвовать ради кого-то, даже не думая. Такая самоотверженность граничит с идиотизмом. Но сказать ничего не может — раньше Дазай был совершенно другим. Праздным, весёлым и даже надменным. Может, он и сейчас оставил в себе капли надменности, когда не принимает во внимание чужие слова, командует и перебивает, но сейчас он не занимается чем-то привычно бесполезным, даже пьёт намного реже. Акутагава точно не знал в чем секрет этих перемен, но имел собственные догадки — на него в миг не просто свалилась ответственность за организацию, старый Дазай бы продолжил появляться в делах раз в неделю и ушёл в отрыв к девочкам, мальчикам, проституткам, алкоголю и игорному клубу, но сейчас в нем появилась ответственность за других людей. Близких для него. Удивительно, почему именно после знакомства с Чуей он открыл себе глаза на правду — может, потому что страшно, а, может, потому что внезапно влюбился и понял какую-то ценность чужого присутствия в своей жизни. Всё же именно любовь меняет человека — поэтому Акутагава ничего и не говорил. Пока наставления этого рыжего хорошо влияли на него.

***

Чуя медленно разматывал бинт на руке, который раз заглядывая под него и неприятно морщась от увиденного — глубокие порезы от прошлого разбитого стекла машины, побелевшие старые порезы, которые он наносил ещё будучи подростком и свежая красная полоса от зеркала, все смешалось в одну неутешительную картину. Что на него находит? Ярая ненависть, желание причинить себе боль и прийти в себя, словно он физически проявляет собственное отношение к себе. Идиот. Скрыть подобный ужас можно, но стоило держать себя в руках — он же не неврастеник, нужно сохранять рассудок трезвым, несмотря ни на что. Если все будут психовать и давать волю чувствам, в мире начнётся хаос, а в их ситуации никто не станет свободен, если все будут жалеть себя. Жалеть, плакать и сдаваться, валяться на полу, как бесполезный мешок и цепляться за руки людей, чтобы хоть кто-то поднял — Чуя запускает пальцы в волосы и понимает, что сходит с ума. Ему сейчас так стыдно перед Дазаем за то, что он обязан возиться с ним, как с ребёнком, обрабатывать раны, вытирать кровь с пола и решать его собственные проблемы. Чуя сходит с ума от того, как бесперебойно и предательски его голова порождает эти мысли и чувства, он пытается укротить их и спрятать подальше, чтобы действительно не стать полностью жалким и бесполезным. Напуганным, лишним, неизлечимым — приходится сражаться с этим, откидывая назад, чтобы вести себя нормально, позитивно и не терять остатки социальных взаимодействий. Даже если сейчас всё настолько плохо. Накахара пытался дозвониться до знакомых и подруг Кое, чтобы узнать где она, но никто либо не знал, либо не брал трубку, и Чуя отчаялся. Ещё одна проблема в копилку проблем — и разбираться с ними, как обычно, будет Дазай. В дверь внезапно звонят, и Чуя поднимает голову. Приходится медленно встать со стула и пройти с кухни в коридор, чтобы снова забыть посмотреть в глазок. Накахара поворачивает затвор в двери и открывает ее, сразу же замирая на месте. — Отойди, — Акутагава привычно топорный заставляет рыжего уступить дорогу и помогает Дазаю войти в квартиру. Хотя Осаму всё ещё стоял на ногах, но значительная слабость после ранения оставалась — да и пуля в ране не давала усилить кровотечение, хотя травма не из приятных. Чуя замирает на месте, распахивая глаза широко, не понимая, что делать. Рюноске ведёт друга в сторону гостиной, чтобы посадить на диван, пока рыжий идёт следом и застывает снова, когда видит рубашку Дазая почти всю в крови, — принеси аптечку или что-нибудь, что у вас есть, быстрее. Накахара лишь вздыхает, понимая, что задаст все вопросы позже — очередная страшная картина перед глазами после трупов, насилия и того, что он сам с собой сделал. Добавилась ещё одна — если Дазай умрет? Становится неприятно, но Чуя сразу же отметает это — не умрет. Осаму, как таракан, переживёт даже атомную войну. Чуя бежит снова в ванну, а после приносит Акутагаве всё, что он просил и оказывается возле брюнета. — Что случилось? — на удивление спокойно спрашивает Чуя, хотя сердце неприятно сжимается при виде такого красного пятна на чужой рубашке, которую тут же стягивают. — С мальчишками подрался, — отвечает Дазай как-то неловко, а после тихо смеётся, — я убил Гоголя. Чуя снова замирает на месте и хлопает глазами пару минут. Недовольное пыхтение Рюноске на фоне ничего не значит, Осаму продолжает довольно улыбаться, словно ему немного стыдно, но искренне весело за это — и Чуя представляет мертвое тело Николая, которого больше нет. В это слабо верится, но Накахара ни капли не сожалеет об этом — его наглое лицо, самодовольная улыбка и вечные едкие шуточки по поводу сути их работы. Чуя и сам желал бы всадить ему пулю в голову, но от осознания того, что это сделал Дазай становится так легко. — Йосано приедет через полчаса и сделает всё остальное, — отвечает Акутагава, когда поднимается на месте и поправляет чужую рубашку, — ты только не умри к этому времени, пожалуйста. — Да всё отлично, я чувствую себя нормально, — Дазай улыбается и даже закидывает ногу на ногу, но тут же стискивает зубы, понимая, что это была не самая лучшая идея — так чертовски больно шевелиться просто до ужаса. — Где можно руки помыть? — Прямо по коридору ванна. С тихим «спасибо» Акутагава уходит и оставляет их одних. Чуя наклоняется к Дазаю, прикасаясь ладонями к его лицу. Он так пострадал из-за него и делает вид, что всё в порядке, чтобы не стонать и шипеть от боли, хотя было видно, как Осаму стискивает зубы, сводит брови и старается не шевелиться — ему удаётся держать эту маску и обманывать людей, но Чуя читает все мысли людей по малейшим изменениям в лице, поэтому он запускает пальцы в его волосы и тихо вздыхает. Он тоже старается выглядеть для всех сильным, даже если ломается внутри — ему приходится внушать людям доверие к себе и уверенность в том, что всё в порядке. Чтобы все были спокойны. — Ты придурок? — первое, что говорит Чуя, всё ещё глядя в чужие глаза и плавно его голос становится тише, словно он переживает о том, что Акутагава может их услышать, — почему ты не поехал в больницу? А если у тебя что-то серьёзное будет? Сепсис там или потеря крови, ты не подумал? — Придурок, — улыбается в ответ Дазай, — мне... мне на секунду показалось, что я сейчас умру. И Акутагава хотел поехать в больницу, но я не знал смогу ли с тобой связаться и вообще, возможно, это моя паранойя, но я больше всего хотел видеть тебя, а не белые стены и халаты. Зря испугались, это всего лишь царапина, — Осаму отводит взгляд в сторону, словно снова виноват и отчитывается перед Мори, — сколько у меня уже таких было, ты же видел все те шрамы. Да, и каждый из них был чертовски болезненным — Осаму помнит этот кошмар, уже предвкушая предстоящее. Не хочется думать об этом сейчас, поскольку Дазай чувствует собственную рану. — Тебе тоже плевать на себя? — Осаму приходится вернуть взгляд к Чуе, но как только он хочет ответить, Накахара продолжает, — ты же постоянно бросаешься под пули, много пьёшь, употребляешь, не спишь сутками и всё отдаёшь мне. Ты хочешь умереть, Дазай? — Сейчас я уйду и будете ворковать, — говорит Акутагава, слабо нахмурившись, а после поднимая телефон, — я пошёл встречу врача. — Да, спасибо, — отвечает ему Осаму. Он не успевает ответить на вопрос Накахары, понимая, что тот считал его поведение и суицидальные наклонности — возможно, Дазай слишком неосторожен в своих действиях не случайно. Возможно, он специально ищет смерти. Накахара же отходит к окну, думая, что лучше поговорить об этом позже. Когда они действительно останутся одни и ситуация будет не такой напряжённой. И пока Акутагава ходил встретить какую-то женщину, Дазай коротко изложил суть встречи и происходящего, уверяя, что попали в него совершенно случайно — и, может, так и было, но это вовсе не оправдывало этого фатального поведения, из-за чего Дазай действовал безрассудно и импульсивно. Ему тоже не нравится жить, но он поступает совершенно иначе — Чуя решил отложить своё самоубийство до момента, пока не станет уверен в том, что закончил все дела, а Дазай просто отключил чувство самосохранения, суясь куда не надо. — Чуя, у меня к тебе просьба, — последний раз говорит Осаму, и Чуе приходится повернуться к нему, — когда меня будут оперировать… можешь уйти? — Почему? — Накахара складывает руки на груди, выгибая бровь. Он видит, как Осаму неловко мнётся, не зная, как сказать это лучше — и Чую это слабо веселит. — Видишь ли, я… я боюсь боли, поэтому когда меня будут оперировать, скорее всего, я буду выглядеть не круто. — В смысле? — Я боюсь врачей, блять, — несдержанно выдыхает Осаму, нахмурившись, как индюк, — я буду орать и плакать, не хочу, чтобы ты меня видел таким. Так что просто уйди, ладно? — Оо, нет, теперь я точно не уйду. Через несколько минут дверь открывается, и по комнате проносятся звуки цокающих каблуков, с которыми молодая милая женщина проходит в гостиную, плавно расстёгивая пуговицы на пальто и сразу же ставит на стол свою сумку рядом с диваном, наклоняясь к Дазаю. — Привет, Йосано, — улыбается Дазай, поднимая одну ладонь. Он был рад её видеть, но предвкушение операции его очень сильно пугает. — Привет-привет. Надеюсь, в этот раз ты не будешь брыкаться? — она слабо усмехается, надевая свои перчатки, — ты снова попал в неприятности? — девушка не церемонится и сразу же расстегивает чужую рубашку, стянув ее с тёплого тела и спустив пониже, Осаму шутит что-то по типу «ты чего, тут же люди», из-за чего Чуя поджимает губы и следит за всем так ревностно и внимательно, но в её движениях такого же веселья не было. Она присаживается рядом на диван и наклоняется к чужой ране, сразу же потянувшись за сумкой, чтобы вытащить из неё вату. Раневой канал — это совсем не аккуратная круглая дырочка с застрявшей в его «слепом» конце пулькой. Это дыра с рваными краями, начиненная кровавым фаршем, с осколками костей внутри, с какими-то беленькими и синенькими жилками, с постоянно текущей оттуда кровью и еще чем-то непонятным… Зрелище не для слабонервных. Найти среди всего этого месива кусочек металла размером с ноготь — задача не из легких, — это кто тебя так? И почему ты не в больнице, совсем придурок? — Черт его знает, подстрелил кто-то на одном опасном задании. — Я бы на твоём месте так не веселилась. Будет больно. Накахара стоял у окна, замечая, как она достаёт пинцет, и Осаму моментально морщится — Боже, такой крутой взрослый мальчик, а боится, как ребёнок. Чуя смеётся с этого, пока его не зовут. — Эй, сядь с ним, чтобы он не дёргался, — просит Йосано, и Накахаре приходится присесть возле Осаму, сразу же взяв его за ладонь, — Акутагава, включи свет. — Подожди, может, всё таки в больницу? — улыбается Дазай, — я, кажется, передумал. — Да, и как ты врачам объяснишь пулевое в плече? — Не переживай, Дазай. Учись терпеть, — улыбается Накахара, ловя на себе раздражённый взгляд Осаму, который только забавляет его, — ты только на свою рану не смотри, а то в обморок упадёшь. — Да пусть упадёт уже, хоть крутиться не будет. Чуя внимательно следит за её ловкими выверенными действиями — девушка явно профессионал — удаляет кровь с раны с помощью антисептика, ваты и пинцета, оттягивая им края раны, и отсасывая натекающую кровь на ватный диск. Осаму шипит и кривится, прикрывая глаза. Кровь будет мешать искать пулю в ране, но сейчас Дазай хотя бы не дёргается как прежде — возможно, пытается покрасоваться перед Накахарой. Как только рана наконец осушена, Акико вздыхает, попросив Осаму укусить что-нибудь. И, судя по лицу Дазая, он уже был готов расплакаться — от страха или боли не ясно, но Акутагава сразу же протягивает им полотенце, принесенное из ванны, Чуя сворачивает его и сует Дазаю в рот. Акико медленно суёт палец в раневой канал, пытаясь нащупать твердое тело пули, поскольку рентгеновского снимка у них нет и не предвидится — Дазай сам отказался ехать в больницу, теперь страдает. И то, как он сейчас сильно сжимает ладонь Чуи заставляло Накахару неприятно поморщиться и коснуться свободной рукой его лица, поправляя волосы и слабо успокаивая. Дазай издает приглушенный скулёж в плотную ткань, пока попутно девушка убирает скапливающуюся кровь. Важные органы вроде бы не были задеты. Судя по всему, Дазай достаточно сильно боится боли, поскольку этой перспективы он испугался страшно — закрадываются сомнения, что не поехал он к врачу именно по той причине, что хотел оттянуть этот момент. Свободной рукой Осаму снова сжимает чужое запястье, из-за чего самую малость становится больно. — Нашла, — тихо говорит Йосано, наблюдая за страдающим лицом Осаму. Теперь дело за малым: вытащить пулю наружу, — держи его, я вытаскиваю. Осаму расслабленно выдыхает, словно давая понять, что в этом нет острой необходимости. Йосано разводит пальцами края раны в стороны, берет пинцет и, идя по раневому каналу, пробует добраться до пули. Акико осторожно вынимает металический обломок, и все наконец заканчивается — и зрелище не из приятных, зато заканчивается оно достаточно быстро. Одно осторжное движение и она уже на столе в каплях крови и чужих остатках. Все происходит так быстро, и все эти люди так сильно помогают Осаму — это его семья, которая всегда может подстраховать, забрать с любого места в любое время, вытащить пулю, выручить с чем угодно, и Чуя снова чувствует себя совершенно непохожим на них, когда он может лишь стоять и наблюдать за этим. Зачем он вообще нужен Дазаю? Идти на такие жертвы ради незнакомого человека — и Чуя позорно признаётся, что нуждается сейчас в нём, как в кислороде, как рыбак в лодке, как рыба нуждается в воде. Он буквально его последняя возможность выплыть из всего этого. — Не скули, — шутливо улыбается Йосано, похлопав парня по груди, когда она уже достаточно замотала рану и обработала ее, — не напрягай себя ближайшие дни, иначе придётся накладывать швы, и не лезь лишний раз в рану, когда будешь перебинтовывать. Или придёшь ко мне, я перебинтую. — Спасибо, малыш, — улыбается Дазай, наконец отпустив полотенце и отпустив руку Накахары. Акико сильнее натягивает обратно чёрную перчатку. — Тебе зубы выбить? — Ладно, прости. — Если ты домой, я могу тебя подвезти... — Акутагава уходит вслед за брюнеткой в коридор, а Чуя все ещё смотрит на него. Все наконец закончилось, Дазай выглядел самую малость забавно, когда так мужественно выносил все эти махинации без анестезии — и все лишь потому что он хотел поскорее увидеть Накахару. Рюноске возвращается на секунду, останавливаясь в дверном проеме, — мы пойдём. Я позвоню тебе. — Хорошо, до встречи. Когда приятели Дазая уходит, повисает недолгая тишина. Чуя старается держать себя в руках, хотя плотину из мыслей всё же прорывает, и Накахара понимает каким счастливым и радостным выглядит Осаму с друзьями, он спокойно смеётся с ними, говорит о чем угодно, не сдерживается, они помогают друг другу и могут позволять себе намного больше, чем их отношения — с Чуей же постоянно всё наоборот. Он старается выглядеть нормальным, здоровым, не стигматизировать самого себя, но в такой ситуации он снова выглядит, как белая ворона. Может лишь стоять и следить за тем, как на фоне меняются разные события. — Спасибо тебе, — наконец говорит Дазай, — я правда не хотел выглядеть перед тобой так жалко. Дазай смотрит на Чую, пока рыжий молчит, не понимая почему Осаму считает, что это важно. Дазай тянется к нему рукой, чтобы погладить по щеке так ласково, этой мелкой ласки всегда не хватало. И это не так приятно, как раньше, сейчас это скорее так противно, ведь Чуе нечем отплатить ему. — Дазай, зачем ты всё это делаешь? — внезапно спрашивает Чуя, слабо нахмурившись. Он же помнит, что всё было совершенно по-другому, почему он делает столько ради него? — я помню каким мудаком ты был раньше. Люди так резко не меняются. Осаму медленно убирает руку. Он не ожидал, что Чуя вернётся к этой теме, и говорить об этом сейчас достаточно сложно, в частности от всех воспоминаний. Да, Чуя, снова портишь ему настроение, молодец, что сказать — но Накахара уже не станет другим, он привык говорить, что думает, быть резким и даже грубым, особенно если это касается его напрямую. — Ты очень похож на мою младшую сестру. Накахара поднимает голову на Дазая, слегка нахмурившись — вот о ней он точно слышит впервые. Поэтому сейчас он молча подтягивает ноги к себе на диван и слушает его. — У тебя есть сестра? — Была, — уточняет брюнет, а потом поворачивает голову к Накахаре, — это она была на фотографии, которую ты нашёл. Да, мы не похожие, я больше пошёл в отца, она в маму... — в этот раз лицо Дазая выглядело как-то слишком просто и даже нейтрально, но с малой долей сожаления, будто приходится что-то вспоминать, — я хотел искупить свою вину перед тобой. И перед ней. Накахара молчит, слышит громкий визг уезжающей со двора машины и молча осматривает перебинтованную рану на теле Дазая. Он так неохотно делился этим, Чуя хотел знать все, поэтому бесцеремонно лезет к нему в душу. — Как она умерла? — Сбила машина. Мы гуляли с ней, — воспоминания пробегают в голове неприятными сценами, как она перебегает на дорогу, как скрипят колеса на сумасшедшей скорости, — и я не усмотрел, как она попала под колёса. Я не знаю, была она жива ещё тогда или умерла на месте, мент, который сбил ее даже не вызвал скорую — вызвал сперва /своих/. И легко укрылся от наказания. Дазай шумно вздыхает и поднимает голову к потолку. Всё звучало крайне странно. Чуя прежде не думал о том, что Дазай также одинок, как и он — у него ведь нет родни. По крайней мере, о ней Осаму никогда не рассказывал ничего, из-за чего Накахара как-то упустил этот факт. — Просто... в момент, когда я увидел тебя, мне стало так стыдно. Я превратился в такую мразь, — начинает Осаму, вспоминая те дни его бурной молодости, когда он проводил дни в барах, клубах, бухал почти каждый день, употреблял различные вещества и тратил деньги направо и налево, — я вспомнил, как всегда обещал ей быть добрым, справедливым и честным, — также тихо и неторопливо говорит Дазай, когда зарывается одной рукой в волосы, — так хотел отомстить за неё, помогать тем, кто слабее, вселять в людей надежду. Наказывать таких, как он, стать хоть в кому-то полезным, но потом почему-то забыл об этом — всю жизнь провёл, как мудак: обманывал, бухал, курил, трахался со всеми подряд и мне было так всё равно. Делал, что хотел, потому что на самом деле ничего не хотелось, — брюнет делает ещё одну паузу и прикрывает глаза, — а потом увидел тебя тогда на лестничной клетке — в обычной одежде, с таким кривым хвостиком, недовольным лицом, рассыпанными продуктами. Вспомнил её и пошёл за тобой сразу же, вспомнил внезапно, что не планировал всю жизнь быть мудаком, я должен был стать совершенно другим человеком. Я подумал, может, хоть одному человеку я постараюсь помочь. Накахара поджимает губы и поворачивается к Дазаю всем телом, прикасаясь пальцами к его здоровому плечу, мелко опускаясь ими к локтю, запястью и ладони, чтобы сжать рукой. — И ты так возишься со мной только из-за этого? Хочешь очистить карму? — Накахара едко усмехается, хотя это скорее защитный механизм. — Нет, Чуя, я ценю людские отношения больше родственных связей, — отвечает Дазай, поворачивая голову к рыжему, — когда я сбежал из дома, мои родственники даже не стали искать меня. Акутагава мне, как брат, Йосано, как сестра, Мори, как отец, и никто из них мне не родственник — мы все ценим друг друга так сильно, потому что наша семья это единственное место, где мы нужны друг другу. И помогаем друг другу без каких-либо обязательств, я просто делаю, потому что ты заставляешь меня чувствовать себя полезным и сильным, даже если это звучит эгоистично. — Спасибо за честность, друг. Дазай в ответ слабо смеётся с этого прозвища — хорошо, что это просто шутка. А, может, намёк? — Мне совершенно не нравится быть зависимым от тебя. И вечно расстраивать. — Не все тёплые воспоминания должны быть весёлыми. «Подбодрил» — саркастично думает Чуя и клонится в бок, падая головой на чужое плечо, прикрывая глаза.