мои золотые рыбки

— Держи, тебе это пригодится, — Тачихара выдавливает пару цветных таблеток на ладонь Накахары, пока тот пристально рассматривает их долгие несколько секунд, понимая, что от них он снова будет не спать всю ночь и чувствовать лишь приглушённую эйфорию вместо привычного отвращения и тошноты. — Спасибо. Одним махом все они летят в рот — сейчас приходится принимать сразу по две, потому что за год активного употребления толерантность его организма повысилась в разы. Чуя начинал с половинки, уже тогда чувствуя такой сильный кайф, а сейчас лишь его длительные липкие отголоски. Возможно, скоро придётся поднять дозу до трёх или сразу четырёх — Накахара ненавидел ощущать лишь оттенок кайфа. Многие так глушили менталку — под наркотиками жизнь действительно веселее, цвета ярче, обстановка не такая напрягающая, прикосновения менее раздражающие, становится даже приятно и весело. В окружении Чуи много кто активно спивался, сторчался и подсел на что-то подобное. Чуя оказался в их числе почти сразу, первое время ему было невыносимо терпеть эти издевательства, прикосновения и чужие руки, ещё совсем детская психика не выдерживала этого, кричала о том, что ты должен быть в старшей школе и жить с родителями, а не трахаться с мужиками за деньги и вытаскивать семью из долгов. Чуя не справлялся с этим, он не мог вывезти этого самостоятельно, каждый вечер проводя в слезах, в убитом настроении, в желании сброситься с крыши или вскрыть себе вены — всё было так невыносимо. Руки болели, на ногах вечные синяки, шея тоже почти всегда синяя от удушья, первые боли в животе и груди, когда всё только началось. После Накахара каждый день начинал с лёгкого косяка, чтобы расслабиться, чтобы мир не казался таким убогим, чтобы была какая-то надежда, что всё изменится, — и уже не так хочется умереть, и работа у него не такая уж и кошмарная, к ней можно привыкнуть. Надевая свои рабочие вещи, в этот раз он выбирает джинсы с рваными коленками, чёрный топ, который он скроет курткой, чтобы, если что, не посчитали подозрительным, и крупную сетку. Тогда это казалось даже самую малость весёлым: все ведь воспринимали его за блядь, стоит соответствовать. Смеяться, забить на счастье и прыгнуть в эту пропасть окончательно. Перед ночным выездом Чуе всегда давали одну или две таблетки винта, на который Накахара смотрел как на спасательный круг, и каждый день был рад приезжать сюда только ради бесплатной дозы, после которой он наконец чувствовал себя хорошо. Куча мыслей в голове и поднятое настроение, он уже был готов делать что угодно и сколько угодно, даже трахаться тянуло сильно, поэтому и ощущения притуплялись, а адекватные мысли вовсе покидали голову. Чуя впервые попробовал в семнадцать лет, когда его в первый раз отправили на ночной вызов, почти сразу как он начал работать на Фёдора. Ему предложили невзначай, словно, попробуй, может, будет полегче — и Накахара рискнул. С того момента плотно подсев на наркотики.

***

Радостно прыгая на каком-то мужике, Чуя непроизвольно тянется к стакану на столе, который находился рядом, пытается выпить ещё немного, в итоге от одного резкого толчка в себе проливает несколько капель на чужую грудь и чуть не давится. — Эй, — чужой смешок сопровождается ладонью на груди, которая скользит под и так спущенный топ. — Осторожнее. — Буду аккуратнее, — Чуя усмехается и слезает вниз, наклоняясь к голой груди парня, — как его звали? Эйс? Накахара уже не помнит, хотя был обязан, и языком проводит по янтарным каплям на чужой груди, слизывая до конца алкоголь и посылая стайки мурашек по и так напряжённому телу. Кажется, парень даже сильно впечатлён, ему досталось просто сокровище: такой красивый, подтянутый, юный и энергичный, кажется, ему даже весело вместе с ним. И первое время Чуя действительно веселился. Забавлялся — сперва было страшно, очень страшно и печально, но на смену испугу и осознанию собственной участи пришли наркотики, которые помогли ему справиться. Дали возможность забыться, перестать злиться и расстраиваться. Накахара поддаётся жадным рукам, и, когда парень кончает, Чуя хитро прикусывает губу, но двигаться не перестаёт. Он всех привлекал, в душе он понимал, как всё отвратительно, но, пока голова под мощным воздействием химии, ему всё чертовски сильно нравится. И даже обстановка такая милая и весёлая. Парень, с которым он второй час проводит свободное время, уже давно сидит на чём-то. По его собственным рассказам всё началось безобидно лет с четырнадцати, и сейчас он уже настолько хорошо разбирается во всей этой химии, что легко мог бы написать и защитить диссертацию по теме наркотиков. Накахара не знал, зачем ему это рассказывают, — скорее, догадывался, что пытаются предложить что-то попробовать вместе, и такое случалось часто. Наркотики очень сближают людей, заставляют их ввязываться вместе в одно болото, затягивают и других, но Чуя тогда не понимал этого. Его накрыло отчаяние и чувство безысходности, поэтому торчать — единственный способ как-то прожить и продержаться на ногах с не совсем трезвым, но «здоровым» рассудком. По крайней мере, так он себя убеждал. За эти долгие годы это единственный человек, с которым Чуя так сильно сблизился. Точнее, назвать это близостью можно лишь с огромной натяжкой, он тоже стал постоянным клиентом Чуи, часто разговаривал с ним о чём-то отстранённом, предлагал вместе накуриться, а после и потрахаться — сложно сказать, что с ним Накахара отдыхал, скорее, он отвлекался от всего остального, имея подобное развлечение. Часто отвечал на интересующие его вопросы, связанные с жизнью Чуи, порой что-то спрашивал в ответ. Но в тот день, когда Чуя остался у него дома в последний раз, в голове что-то в момент щёлкнуло — сложно было сказать, что именно это значит, но теперь и это видение нередко будило его по ночам. Своей яркостью и натуральностью — как наяву Чуя снова видел это безумие, на которое не мог повлиять. В доме так чертовски холодно, все окна были открыты, вещи в значительной степени разбросаны, но почему-то Чую это не особо удивило: Эйс всегда был странным парнем, за ним замечались значительные странности и всякий бред. — Это должен попробовать каждый, — мягко тянет блондин, блаженно улыбаясь и шепча это так певуче, словно Накахара маленький ребёнок, а мужчина его нахваливает — он ведь был значительно старше его, лет на пять точно, — ты не представляешь, как оно расширяет сознание, ты словно отправляешься в космос и понимаешь абсолютно всё, ни один человек не способен осознать многие вещи в полной мере, пока не попробует это. Накахара почти не слушал его, он понимал, что его глупо укатывают. И Чуе плевать, он был согласен на всё, потому что это сильно затмевает все чувства и мысли. — Давай. Можно я закрою окно? — Чуя встаёт с места, чтобы подойти к окну, но почти сразу же замирает. — Нет. Их нельзя закрывать. — Почему? — лениво тянет рыжий, повернув голову к парню, — в гостиной было относительно светло, но по-прежнему ужасно прохладно — это при том, что топили всё ещё достаточно хорошо. — Ты что, не понимаешь? Этого нельзя делать. Всё происходящее походило на сюр и какое-то безумие, но Чуя не стал спорить: во-первых, ему запрещено, во-вторых, это может плохо закончиться: наркоманы ещё более психически нестабильные, чем обычные мужики. Когда Накахара возвращался обратно, блондин уже закидывал таблетки в рот — сразу горсть, и это было недалёкое будущее Чуи: с годами потерять какую-либо способность противостоять этому яду и поднимать дозу до шести или семи таблеток сразу, чтобы хоть что-то почувствовать. Парень слабо поморщился от этой картины, не желая для себя подобного исхода. — Вот, это тема. Он встаёт с места, кинув на стол одну полоску с таблетками, отправившись на кухню достаточно быстрым шагом, — Чую это поведение напрягало, и внезапно он перестал чувствовать себя в безопасности, потому что внутри что-то говорило о том, что здесь что-то неладное, а главное, Накахара не мог понять что именно. Через минуту Эйс возвращается с бутылкой воды и мокрыми волосами. — Что с тобой? — снова спрашивает Чуя, на что парень сразу же наклоняется к нему и тянет руку к его лицу. — Ты чего? — Со мной всё отлично. Просто умывался. Накахара почти сразу понял: он слишком обдолбанный. Настолько сильно, насколько Чуя его ещё не видел обдолбанным, это самую малость пугает, но, с другой стороны, он вряд ли полезет к нему, скорее, словит трип и будет валяться на полу в судорогах. Ему же легче, никто не будет трогать всю ночь. — Ты сегодня с утра, что ли, объебывался? — спрашивает Чуя и отстраняется от него, присаживаясь на диван напротив стола. — Я абсолютно трезвый. — Да ты что? — Ты не веришь мне? — Не-а, — Накахара закидывает обе ноги на стол и тянется к бутылке пива, проверяя, есть ли там ещё что-нибудь. — Потому что ты идиот, Чуя. Парень подошёл к окну и открыл его ещё сильнее. Затем вернулся и выпил воды, начиная медленно снимать с себя рубашку. Чуя до сих пор не мог понять, что это было: такой сильный эффект от наркотиков или же он действительно сошёл с ума? Но это уже было неважно для него. Главное то, как сильно это повлияло на его жизнь впоследствии, — потому что в тот момент он не знал, о чём думать. Тогда Эйс снова подошёл к окну и полез на подоконник. — Ты чё, придурок? Ты же свалишься нахуй, — говорит Чуя, но когда его не слушают, то это сильно пугает и заставляет подняться на ноги, сразу же подбегая к этому идиоту. Накахара хватает его за руку, пытаясь оттащить от окна. — Ты чё делаешь, ты хочешь выпрыгнуть? — Отъебись! Я знаю, что делаю, — парень отталкивает Чую и снова лезет на подоконник, затем стягивает с себя рубашку окончательно и кидает её в сторону рыжего. — Слезь! — Ты думаешь, я тупой и не знаю, что делать? Прощай, Чуя, и этот ебаный мир. Увидимся завтра. — Стой! Накахара не успевает схватить его за руку, как парень делает шаг и спустя секунду исчезает, — внутри расползается такой холодный страх и шок, заставляющий двигаться быстро и сразу же сунуться к окну. Чуя снова просыпается в холодном поту и быстро поднимается, оглядываясь по сторонам. Кажется, подобные флешбеки во снах будут постоянно мучить его — столько дерьма он видел, что оставило такую огромную травму, что порой кажется, будто он до конца жизни будет страдать от этого. Чуя дышит чаще и успокаивается, когда понимает, что он дома. Больше не в той квартире, а дома у Мори. Вчера вечером Дазай сразу же куда-то уехал, как только узнал, что младшая сестра Рюноске пропала, — таким напуганным и растерянным Чуя его ещё не видел, и он очень хотел поехать с ним, но Осаму, как всегда, наказал ему сидеть дома. Это очень раздражало, Дазай почти всегда всё делал один и открещивался от его помощи, будто Чуя действительно бесполезен для него. Однако всю серьёзность случившегося он осознавал. И понимал, чего боялся Дазай: если в этом замешан Фёдор — никто, кроме него, не мог этого сделать — то Гин сейчас в огромной опасности. Накахара потирает глаза и смотрит на время в телефон: сейчас так рано. Неудивительно, он часто просыпается по ночам от кошмаров, связанных с прошлым, — сложно поверить в то, что всё это кончено и ему больше не приходится терпеть на себе весь этот ужас. Да, ценой своих отношений с Озаки — Накахара сильно желал вновь поговорить с ней, просто узнать, что всё в порядке, что она больше не презирает его и принимает таким. Чуе всегда становилось легче с ней, проще было переносить все эти проблемы и ужасные страдания, даже если открыться ей до конца он никогда не мог. Озаки искренне любила его и заботилась о нём, Чуя знал это, но также понимал, что она не должна была отворачиваться от него в тот момент. Однако Чуя так долго обманывал её, к тому же неизвестно, что ей мог наплести Фёдор в его отсутствие. Чуя теперь остался один, сам по себе, и даже последняя родственница его покинула. Становится так некомфортно. Чуя всё предугадал — он знал, что завязать будет сложно, потому что сейчас кажется, что все эти годы были его наказанием. Он заслужил не принадлежать себе, и в настоящий момент так хочется снова причинить себе вред — даже таким идиотским способом, как дать первому встречному. Чуя отгоняет эти мысли. Нужно держать себя в руках и не сходить с ума. Теперь понятно, почему Дазай не стал брать его с собой. Накахара слишком нестабилен. Только Чуя закрывает глаза, снова касаясь головой подушки, как слышит тревожный звонок. Телефон снова гудит и вибрирует, из-за чего приходится резко подняться на локте и протянуть руку к подушке рядом, где он его оставил. Незнакомый номер. — Алло? — нежный женский голос такой неуверенный сейчас, но Накахара его сразу же узнает. — Коё? — тихо шепчет Чуя, а затем снова поднимется на месте. Не хотелось разбудить весь дом своими ночными разговорами, но они здесь с Дазаем шумели и похуже. Поэтому Накахара замирает на месте, слушая её внимательнее. — Привет. Прости, что так поздно звоню, но ты сам знаешь, я плохо сплю... — в этот раз она звучала намного спокойнее и даже несколько виновато. И ему так хотелось перед ней извиниться, но пока он не мог и слова сказать. — Я просто не знаю, смогла бы я решиться набрать в другой момент. Я тебя разбудила, или ты?.. — Нет, я не спал. Но я дома, — тут же объясняет Чуя и медленно запускает руку в рыжие волосы. В голове витало столько мыслей, словить бы хоть одну... — Коё. Прости, что так много врал тебе. Снова тишина и уставший вздох на том конце. Накахара не умел правильно подбирать слова, хоть и разбирался в людях неплохо, поэтому старался не говорить лишнего и тщательно выбирать фразы. Хотя Дазай с его красноречием явно убедил её в том, что всё это ошибка. — Не извиняйся. Это я должна была выслушать тебя, а не вести себя так... импульсивно. Я не хотела бросать тебя, просто... это шокирует, понимаешь, — она так неуверенно извинялась, что Чуе хотелось закрыть ей рот и сказать, что она совершенно ничего ему не должна и не обязана, — он все понимает. — Я скучаю по тебе. — Я тоже. Накахара слегка усмехается и снова трёт глаза — на этот раз, чтобы убрать влагу. В душе такое приятное тепло, словно он снова нужен, и, возможно, они с ней никогда не были настолько близки, как сейчас. Чуя так долго скрывал всё это, что сейчас будто гора свалилась с плеч. И только он собирался что-то сказать, как телефон завибрировал снова, и Накахара посмотрел на экран — вторая линия. От Фёдора. — Подожди. Приходится поставить Озаки на удержание и принять вызов от Достоевского — у Чуи не было ни малейшего желания говорить с ним, более того, после их последних диалогов у Накахары не осталось по отношению к нему ничего, кроме агрессии. Тем не менее игнорировать его опасно. За столько лет Чуя это хорошо выучил. — Какого хрена тебе надо? — тут же начинает рыжий, прежде чем услышит голос собеседника. — Подожди минутку, — чужой тихий вкрадчивый голос такой уверенный и довольный — как обычно, блять — и Чуя злится, но терпеливо ждёт, пока из телефона не разносится девичий писк. — Гин, поговоришь с Чуей? Вы же друзья? Накахара замирает на месте. По телу бежит неприятный холод, но тут же он скидывает ноги с кровати, стянув с себя одеяло. Он догадывался, что Гин именно у него, но сейчас это вгоняет в ужас. Чуя знает, что он может сделать с ней, знает, какой кошмар она уже могла на себе испытать. Пытки Фёдора не сравнятся ни с чем из того, что знало человечество. — Ну, поговори с ним, — снова доносится из телефона, и Чуя моментально забывает о том, что только говорил с Озаки. После недолгих копошений он всё-таки слышит Гин. — Алло! Чуя? — Гин! Ты как? У тебя всё в порядке? — Чуя! Забери меня, — Чуя не понимает, что происходит, но ей словно закрывают рот. — Тише. Приезжай, сам поговоришь с ней, — Достоевский снова говорит с ним, и на фоне слышно, как громко гавкает его чёртова собака. — Но предупреждаю сразу: если ты возьмёшь с собой своего любимого верного пса, мне придётся спустить своего. Поверь, ей это не понравится. — Уёбок. Я ненавижу тебя, — практически рычит Накахара. Ему страшно представить, что с ним будет, когда он приедет, но угроза ему полностью ясна. И только он может вытащить Гин. Других вариантов не будет. Вести переговоры с вымогателями — самое глупое и бесполезное, что можно делать. Позже Чуя понял, как сильно ошибся, идя у него на поводу, осознал, что сперва нужно было сказать Дазаю, а потом соваться туда. Но в состоянии шока и панического страха правильно рассуждать очень сложно. — У тебя будет, м-м... час? Тебе хватит, чтобы одеться и доехать до меня? — в этот раз он не говорит так спокойно и вкрадчиво — как всегда, звучал безумно и отчаянно, но как человек, потерявший всё, а главное, утративший самого себя за своё недолгое существование. Накахара уже давно не видел в нём человека. Только чудовище. — Если задержишься, я пойму, что ты пришёл не один. Мы будем ждать тебя. — Сука! Вызов уже сбросили, да и Озаки так долго ждать не стала. Накахара понимал, как рискованно было идти на уступки и выполнять его требования. Понимал, что случиться может вообще что угодно, но времени мало, и единственное, чего хотел Чуя, это спасти Гин, даже если его самого убьют. Ведь ей угрожает огромная опасность именно из-за него — Фёдор делает всё это, чтобы сделать больно ему, чтобы сломать Накахару и сыграть на чувствах Дазая. Он понимал, что всё началось по его вине, а за такое малое количество времени они не успеют придумать даже приблизительного плана, уж тем более не соберутся вовремя и не договорятся за час, а действовать нужно было немедля. Чуя думал лишь о том, что стоило бы предупредить Дазая и поставить перед фактом, но он точно ринется за ним и может всё испортить, хотя это в основном по части Чуи. Именно он делает Осаму уязвимым. Накахара встаёт с места моментально и сразу же натягивает на себя те вещи, в которых приехал сюда. Да, он точно не сможет уйти отсюда незаметно, стоит придумать какую-нибудь ложь, чтобы вслед не навязалось какое-то сопровождение из присутствующих. Хоть Чуе и казалось, что всем по большей части плевать на него, за Накахарой следили — он был дорог Дазаю, а значит, и всей семье. Чуя выходит из комнаты, осторожно и медленно прикрывая за собой дверь, он украдкой пробирается к лестнице, чтобы спуститься вниз и взять свою куртку с вешалки. Он не знал, как добираться отсюда, — придётся дойти пешком до ближайшей дороги, а там вызвать такси или голосовать — может не успеть, но и угонять машину Огая или кого-то из его знакомых не хотелось. Дазай молодец, прекрасно постарался ради Чуи, чтобы он не смог по своей воле сбежать отсюда, держит в клетке, как бешеного зверя. Впрочем, есть основания: с последними событиями парень мог не просто руки порезать, но и под машину охотно броситься в состоянии аффекта. Чёртов Дазай со своей заботой, будто с ребёнком общается! — Ты куда-то торопишься? — чужой голос заставляет вздрогнуть и моментально развернуться на месте. Так сильно хотел никого не разбудить, что потревожил не просто рабочий персонал — самого Мори, что стоял перед ним в совершенно простом облачении в виде домашнего халата. На секунду стало неловко. — Мне срочно нужно домой, — стойко отвечает Чуя, быстро уняв своё опасение, что его здесь удержат. — Что-то случилось? — Да. Тётя позвонила... — врать Мори не хотелось, Дазай предупреждал, что мужчина крайне избирателен в людях, но Чуя поступает так, как велят обстоятельства, а не его собственная воля. — А Вы... почему не спите? — Мучаюсь от бессонницы. К тому же Гин... — слова его какие-то уставшие и бесцветные, в глазах читался старик, уставший от этой жизни, хотя внешне Мори выглядел не так уж и плохо. — Может, тебя стоит подвезти? — Нет, я сам, если позволите... — Ты умеешь водить? — Я? Только мотоцикл, — да, Накахара почти не умел водить машину, точнее, делал это плохо, но вот на мотоциклах и тому подобном транспорте пробовал ездить часто. — Подожди. Огай отходит куда-то в сторону гостиной. Накахара слегка дёргается из-за времени — его и так в обрез, а его ещё останавливают, но просто взять и убежать нельзя, поэтому Чуя молча стоит на месте и смотрит в пол, слыша, как стрелка на часах отсчитывает время. Становится слишком страшно и волнительно за Гин — удача на их стороне, если он ещё не успел ничего с ней сделать, но, зная этого урода, он давно мог изнасиловать её, подложить под кого-то или ещё хуже — не хотелось думать об этом. Было желание надеяться только на хорошее, но в такой ситуации приятного мало, особенно когда приходится врать. — Держи, — Мори протягивает ему ключи, и когда Чуя берёт их, то он делает небольшой глоток из своего стакана с янтарной жидкостью. — Тебе пригодится, раз спешишь. — Спасибо большое, — Чуя сдержанно кланяется. — Он стоит в гараже. Чёрный такой, ты увидишь. Накахара выходит из дома, в тусклой тьме рассматривая ключи от мотоцикла, — видимо, Огай действительно отзывчивый человек, раз позволил ему уехать одному и понял всю срочность ситуации. А может, догадался, что Чуя собирается делать, судя по всему, Мори и такое умеет.

***

— Ничего? — спрашивает Дазай, глядя на Акутагаву, который только положил трубку от разговора с каким-то своим знакомым и замолчал. — Ничего, — подтверждает Рюноске. И Осаму молча смотрит на него несколько минут, замечая эту беспомощность, — круги под глазами, бледная тонкая кожа, пустой взгляд и абсолютно оголённый комок нервов в виде самого Акутагавы. Осаму искренне было жаль Рюноске, он знал, что Гин единственный его близкий человек, — в мафии немногие обладали такой роскошью, как родственники, поэтому Дазай понимал его. Понимал эту потерю и эти чувства, как никто другой, потому что кому, как не ему, знать о том, каково это. — Отдохни, я сам попробую, — Осаму касается чужого плеча, присаживаясь чуть ближе. — Я не могу спать, — на выдохе произносит Рюноске, опуская голову и пялясь в пол. Он уже обзвонил всех знакомых, кто мог пробить, где она, — в каком углу, баре, подвале, полиция не стала ждать три дня, как обычно, пообещала сразу же начать поиски, но от мысли, что её мог похитить Достоевский, становилось дурно. Было невыносимо одновременно от всего: от того, что Дазай связался с Чуей и из-за него приходится отдуваться всем; от того, что Осаму сейчас играет хорошего и Рюноске вообще может больше никогда не увидеть сестру. Оба молчат пару минут, пока Рюноске не поднимает телефон снова и не листает контакты в поисках, кому бы он мог позвонить ещё. Осаму лишь вздыхает и двигается ещё ближе, кладя ладонь на чужое плечо, по-дружески обнимая и утешая. — Может, стоит всё-таки прилечь? Ты уставший и без сил много полезного не сделаешь, — Дазай запускает пальцы в чёрные волосы, в шутку потрепав его, как в детстве. — Я не могу. — Постарайся, — Осаму осторожно вытаскивает чужой телефон из рук бледных пальцев, и Акутагава не сопротивляется. Тяжело вздыхает и трёт уставшие глаза. — Я так боюсь, что она может оказаться у этого урода. Скорее всего, так и есть. Дазай понимал, к чему Акутагава клонит, но старательно обходил эту тему и пытался игнорировать любые намёки. Он и так знает, что виноват, знает, что из-за него страдают остальные, но поступить по-другому попросту не мог. Акутагава всё же уходит спать, и Осаму идёт на кухню, желая набрать Чую, — просто чтобы поговорить, слегка отвлечься, но в это время он всё ещё наверняка спит, поэтому Дазай не стал будить его. Дома у Мори он точно в безопасности — там до него никто не доберётся, поэтому хотя бы за него Осаму был относительно спокоен.

***

Старый особняк находится ближе к лесу — специально, чтобы не вызывать подозрений и не беспокоить посторонних людей лишними звуками. У Чуи не было сомнений в том, где он, сейчас его снова обуял новый страх, но Накахара решительно преодолевал его — желание спасти Гин было сильнее, чем намерение убежать, схитрить, найти обходные пути и молча где-то отсидеться. В голове он чётко убеждён в том, что нужно было сперва всё же сказать Дазаю, но уже поздно сожалеть об импульсивном поступке. Пора научиться принимать ответственность за самого себя. Чуя останавливается во дворе борделя. Слезает с мотоцикла, стянув с головы шлем, он оставляет его на улице, совершая короткую заминку, — стало так страшно, как никогда в жизни. Захотелось подольше постоять здесь, словно ему от этого станет легче. Но, как говорят, перед смертью не надышишься. На входе стоял человек, который сразу же пропустил его в дом, — в коридоре было темно, будто никто намеренно не включал свет здесь, но Накахара по памяти помнил, как добраться до кабинета Достоевского. И идёт он довольно быстро и уверенно, хоть и совершенно не чувствует себя так, скорее, наоборот, по-прежнему хочется сбежать, но глаза боятся, а руки делают. Сколько лет Накахара прожил по такому принципу? Перед ним открывают дверь, и Чуя заходит внутрь. Достоевский привычно сидит за своим столом, хищно усмехается, постукивая пальцами по крышке стола. Парень быстро бегает взглядом по комнате, но Гин здесь не видит. Лишь его чёртову собаку и пару парней в комнате, что явно стояли здесь не просто так, но страх теперь атрофировался. — Где Гин? — Накахара тут же подходит к столу, кладя на него руки с таким громким хлопком, словно ударил по нему, и сразу же наклоняется вперёд. Фёдор улыбается так смешно и довольно — как обычно. Как раньше, как всегда, когда он говорит с Чуей, Достоевский чувствует себя лучше и сильнее рыжего — оно и неудивительно, в его глазах Накахара всего лишь жалкая проститутка. Всего лишь грязь, которую он может топтать. — В самом безопасном месте, не переживай за неё, — улыбается брюнет и наклоняет голову вбок. — Её пока никто не трогал. На секунду стало легче, Чуя потупил взгляд и немного успокоился. Если она была в порядке, значит, Достоевский снова решил испытать свои пытки на нём, а не на ком-либо другом. Ну, и на Дазае, разумеется. — Ты не нервничай, — спокойно тянет мужчина, а после внезапно убирает свою улыбку. И Чуя мельком осматривается по сторонам — какой идиот, он не должен был лезть сюда один, но кто знает, что могло бы случиться с Гин за эти минуты заминки. — Иначе мы не сможем договориться. Ты же знаешь обо всём, что происходит? Чуя выпрямляется, тем не менее не смотрит на его лицо — естественно, теперь его будут шантажировать снова, сыграв на его сочувствии и остром чувстве родства, чтобы вытащить какие-либо сведения про Дазая или его планах. Но Осаму почти ничем с ним не делился... именно из-за этого! Он знал, что из Чуи могут попытаться что-то вытащить, поэтому намеренно молчал. — О вашей вражде? Или о том, что ты импотент сраный? — рыжий вновь усмехается и наклоняется к нему. — Можешь закатать губу, я вообще ничего не знаю о его планах, он позаботился о том, чтобы я ничего не знал. — Как интересно... — тихо выдыхает мужчина. — А я думал, ты хоть сейчас будешь мне полезен. Но с тебя нечего взять, как и раньше. — Ты лишь для этого позвал меня? — парень складывает руки на груди и слабо щурится, отмечая каждое изменение в лице Фёдора, — он явно что-то задумал, Чуя уверен в этом. — Как всегда, сразу переходишь к делу, как отлично! — Достоевский откидывается на кресле и закидывает ногу на ногу, поворачиваясь к одному из охранников. — Оставьте нас. Предчувствие было самым плохим, Чуе совершенно не хотелось оставаться с ним наедине, с другой стороны, так будет даже лучше, если Достоевскому захочется навредить ему. С одним полудохлым наркоманом он точно справится. И поэтому Накахара даже не шевелится, когда двери за спиной закрываются и они остаются здесь совершенно одни. Фёдор кладёт ладонь на голову своего пса, ласково поглаживая. — Я не хотел вредить никому, но твой Дазай сам довёл до этого. Ты же понимаешь, что делаешь? — слова брюнет тянет очень лениво и устало; как у типичного русского, у Достоевского почти всегда не было настроения и голос звучал так печально с нотками дикого утомления. — Впрочем, неважно. Я хотел бы поиграть с тобой напоследок. — Чё? Я тебе не кукла, чтобы играть со мной. — Ну, ты же хочешь, чтобы Гин вернулась домой в целости и сохранности? Накахара поджимает губы и молчит. У него нет оснований доверять сейчас Фёдору, но ведь у него не было других мотивов, кроме как поиздеваться. Он ведь и так всё потерял, ему не хватило ловкости вцепиться в горло Дазаю, слишком плохо он играет в карты. — И какие гарантии, что ты её отпустишь? — Никаких, — он снова усмехается и возвращает взгляд к рыжему. — Но так вы хотя бы выберетесь отсюда живыми. — И... и что ты хочешь? — наконец более спокойно спрашивает Чуя. Достоевский не отвечает сразу, он снова усмехается и смотрит на свою собаку, поглаживая её большую чёрную голову, — глаза этого чудовища сейчас так радостно блестели, что Чуя видел в первый раз. Они точно друг друга стоили: оба никого не любят, кроме друг друга, оба настолько безобразны и ужасны, что Чуе совершенно не обидно признать, что он чертовски сильно ненавидит Фобоса. — Тебе же нравится моя собака? — Ненавижу её. — Хм... — брюнет делает небольшую задумчивую паузу и так твёрдо произносит: — Раздевайся. «Что?» — проносится в голове. Снова трахаться с Достоевским? Это было унизительно, но, как выяснилось, не худшее в его жизни — тем не менее это всё больше напоминает какое-то сумасшествие. Только ради какого-то секса Фёдор решил украсть Гин, чтобы отпустить её с помощью шантажа, — звучит как бред. Накахара был уверен, что его план будет хитрее. Или же он действительно окончательно сошёл с ума? — Зачем? — Танцевать будешь. Не задавай вопросов, если хочешь, чтобы Гин попала домой. Давит. Как обычно, Фёдор отлично манипулирует им, постоянно находит способ подчинить Накахару, и Чуя уже так привык к этому, что даже не заметил, как снова оказался здесь, хотя был уверен в том, что больше никогда не вернётся в это место, что его мучения закончились. Но даже сейчас Чуя остался под его властью — даже когда уже ничего ему не должен и не имеет слабостей. Как оказалось, имеет. — Быстрее. Накахара злится, скрипит зубами и всё же тянется трясущимися пальцами к низу кофты, чтобы поднять и снять водолазку. По телу сразу же скользит слабый холодок комнаты, из-за чего тело дрожит. Тем не менее Чуя продолжает медленно раздеваться, расстёгивает пуговицу на джинсах, дёргает молнию и опускает их вниз. — Если дёрнешься, он набросится на тебя, так что лучше не рыпайся, — тихо выдыхает Достоевский, как бы предупреждая, что его бешеный пёс в любой момент может накинуться — и это контролирует не хуже пистолета. Однако в душе какая-то скользкая тревога и вновь стыд; снова Чуя смотрит в пол, замечает своё бледное худое тело, которое он желал бы никогда больше не наблюдать, скрывая за кучей одежды. — Опустись. Пальцы всё ещё поглаживают короткую чёрную шерсть мастифа так нежно и ласково, словно в честь праздника Достоевский преподнёс своему любимцу подарок в виде крохотного рыжего парня, который сейчас трясся на месте, не понимая, что происходит. Опуститься на колени? У Чуи в голове всплывают самые мерзкие и страшные предположения о том, что будет, — это всё не похоже на правду. Скорее, на ужасный страшный сон, он обязан проснуться. Чуя опускается на колени. — Ниже, — холодно произносит Достоевский, и Чуя сглатывает ком в горле. Нет, он же точно ошибается… На теле ощущаются чужие жёсткие лапы, как и тёплая горячая шерсть на спине, и как только это происходит, Накахара распахивает глаза, ощущая сзади что-то горячее, липкое и такое мерзкое. По телу бежит дрожь и неприятный холод вместе с осознанием и ужасом, Чуя пытается закрыть глаза или хотя бы смотреть в пол, отключить сознание и свою голову на эти несколько минут. Внутри возросла такая дикая агония и ненависть ко всему: к себе, Фёдору, этой ебаной псине, к целому миру, который заставляет его страдать и испытывать это на себе. Это горячее прерывистое дыхание на ухо, которое заставляет его закрыть глаза и отвернуться в сторону, чтобы укрыться от этих прикосновений, хочется исчезнуть прямо сейчас — сколько раз у него уже возникало это желание? Почти каждый день? Прерывистые движения и клацание чёрных жёстких когтей о пол напоминают Чуе каждую секунду того, что сейчас происходит, ему приходится чувствовать на себе это животное, которое пытается трахнуть его, — и, судя по всему, теперь у Чуи прав меньше, чем у собаки, потому что таких унижений в своей жизни он ещё не испытывал. И, кажется, он постепенно сходит с ума, когда старательно закрывает глаза и матерится про себя, — он так ненавидит всех, кого знает, хочется бросить всё и сбежать так далеко, как только возможно, чтобы начать новую жизнь. Даже слёз на глазах не было — только неподдельный ужас и желание орать, орать, орать так громко, чтобы стало легче. И со стороны за этим довольно наблюдает человек, которому такое огромное удовольствие приносят чужие страдания, — Чуя настолько ничего не стоящая, ничтожная жизнь в его глазах, что заслуживает этого. Истерика быстро подкатывает к горлу снова, но Чуя молчит — он ничего не скажет, желая вообще больше никогда не говорить. Взять обет молчания, чтобы забыть эти мерзкие воспоминания о собачьих слюнях на своей спине, царапинах на боках от её когтей и этого липкого отвратительного чувства между ног. Отныне тело Накахары больше никогда не будет принадлежать ему.