Инферно

Неизвестный учёный от несчастной любви доказал, Что времени на самом деле не существует. Теперь он сидит на крыльце и долго курит. Он всё время курит.

Как стоваттная лампа, неизвестный ученый к утру догорит.

От несчастной любви.

— Orange House, Влюблённый учёный

В Райт-Паттерсоне вдруг стало очень пусто. И тихо. Смертельно. Конечно же, здесь и раньше не веяло атмосферой постоянного праздника, не было пышных застолий и не проводилось ярых дебатов, но теперь нутро здания отчего-то выглядит для Аллена по особенному запустелым и безжизненным. Их кабинет тоже в одночасье стал серым и обезличенным. Немым и одновременно истошно о чём-то кричащим. Стены голые, письменные столы стерильно чисты; Фэй — встретившая Аллена в приёмной, одарившая его усталой, бледной, как и у него самого, улыбкой и (зачем-то, как новопришедшего) проводившая по коридору до двери с многозначительным, немного неловким молчанием — уже убрала добрую половину всего, что здесь хранилось. Генералы будто бы назло им обоим распорядились поскорее разобраться с полнящими ныне бесхозное помещение воспоминаниями, и на кого же ещё, как не на милую, милую Фэй, что видела, как оно — не без её помощи — становилось таким, каким было при нём, выпала доля со всем покончить. Недолго побродив по кабинету, Аллен обнаруживает припрятанную для него за диваном коробку с собственными пожитками. В коробке — ничего важного, только исписанные бессмысленными заметками и зарисовками тонкие блокноты, вырезки из газет и бледно-голубые черновики рапортов с местами выцветшей печатной краской, которые он по возвращении домой без сомнения сожжёт, но Фэй всё равно заботливо собрала всё, что ему принадлежит, зная, что он обязательно вернётся и пожелает забрать что-то на память… чего делать, конечно же, ему было не дозволено, но на въезде его никто обыскивать не станет. Аллену в Райт-Пате боятся даже в глаза смотреть. Он не знает, что здешние думают о нём. Быть может, в узких кругах его уже давно кличут убийцей, но ему нет дела до чужих слов. В конце концов, никто не способен сломить его сильнее, чем он сам. Потому что Аллен любит изводить себя воспоминаниями. Теперь, когда Майкла не было рядом (он очень старался не применять словосочетание «не стало» даже будучи наедине с самим собой), на ум приходили в основном не связанные с расследованиями моменты. Моменты затишья, спокойствия. Щелчок крышкой «зиппо», и Аллен представляет картину: в один из вечеров пятьдесят первого, когда Мими уехала с Джоэлом к её матери, и он остался один, Майкл появляется у их дома. По чистой случайности Аллен замечает его фигуру в окне через неплотно закрытые жалюзи и поначалу думает, что ему в очередной раз мерещится «человек в шляпе и чёрном пальто». Майкл никогда не заявлялся просто так, без звонка. В дверь он не стучит, даже не пытается как-то выказать, что прибыл — Аллен бы услышал, — лишь молча и недвижимо стоит у крыльца, как неприкаянный, припорошенный снегом. Караулит порог, будто бы не зная, что делать дальше. Стоит Аллену приоткрыть дверь, как Майкл тут же пытается заглянуть в образовавшийся узкий проем. Заметив надетую на задвижку цепочку, он напрягается — под кожей прокатываются желваки — и без нужды ударяет по препятствию пальцем. Цепочка звякает и нещадно колотится о дверь. — Зачем ты здесь? — спрашивает Аллен полушёпотом. — Нельзя? — возмущается Майкл. — Здесь что, закрытая и особо охраняемая территория, которую я не могу посетить? Аллен сощуривается. Последнее — явный укол в его сторону. Прошло всего несколько дней с момента, как раскрылось то, что он натворил в Белом лесу. — Можешь. Но сейчас очень поздно. Не думаю, что моим любопытным соседям понравится, что ко мне в такой час заглядывает связанный сам-знаешь-с-чем человек, — вкрадчиво проговаривает он. — Могут пойти слухи. — Я в штатском, так что похуй, кто и что подумает. — Пьяный. Выражается. «Отлично». — Подумаешь, пришёл к другу попялиться в ящик, пропустить одну-другую холодненького. — Что-то мне подсказывает, что ты уже напропускался этих самых холодненьких. Майкл на мгновение закатывает глаза. Глянув куда-то в сторону, он медленно переводит взгляд на Аллена. Глаза чёрные, неистовые. — Впусти, — чётко произносит он. Цепочка останавливается. Аллен не сдаётся: — Как ты вообще сюда добрался? Майкл мотает головой в сторону стоянки у гаража. Темно-вишневый «паккард» подпирает «бэл эйр». — За руль в таком состоянии, серьёзно? — Что трезвый, что подшофе — вожу одинаково, — отзывается Майкл. «Одинаково плохо», добавляет Аллен мысленно. — Клянусь, не отличишь. «Болван». — Так ты впустишь меня или нет? Холодно до жути. Как только Майкл перекидывает руку ему через плечи, Аллен понимает, насколько он пьян на самом деле. И как сейчас, помнит, какого было — касаться его, чувствовать тяжесть тела. Помнит воротник пальто, неприятно влажный из-за стремительно проникающих в плотный ворс тающих снежинок, помнит ледяную щеку, скользящую по его щеке, и немыслимо горячий лоб, что был готов припаяться к его собственному. Временами Майкл кажется Аллену почти невесомым, пока снова не ухает в тёмное никуда собственного замутненного сознания и не приникает к нему, наваливаясь всем телом или же наоборот — не тянет за собой в противоположном направлении, вынуждая окончательно потерять равновесие. Но Аллен всегда вовремя подхватывает его, не даёт «уйти» насовсем. Он держит. Очень крепко. — Поспишь здесь, — говорит, усаживая Майкла на диван в гостиной и одновременно лихорадочно вспоминая, где Мими хранит все спальные принадлежности. — Сними пальто. Ты мокрый, как чёрт. Вернувшись из спальни с пледом и запасной подушкой, Аллен осознаёт, что всё это время пытался воззвать к совести Майкла короткими приказными фразами… которые, впрочем, никак на него не повлияли. Отстранённый от реальности неизвестно сколькими бутылками бурбона, тот по-прежнему сидел, сгорбившись и гипнотизируя быстро остывающий камин с кучкой тлеющих бревен. Полы его блестящего от капель пальто раскинулись на диванных подушках двумя массивными вороньими крыльями и пропитывали водой всё, к чему прикасались. Благо, ботинки он снял, пока они оба ещё стояли у двери. Дело оставалось за малым. — Эй, — окликает Аллен тихо. — Давай-ка я помогу. Самому же утром неприятно будет от того, что всё помялось. Майкл искоса посматривает на него, пока позволяет стянуть с себя рукава пальто, а затем — пиджак. Освобождённый от промокшей одежды, он медленно сползает на бок и с тихим раздражённым вздохом зарывается лицом в вовремя подложенную Алленом подушку. Пальто и шляпа отправляются просыхать на вешалку у входа. Пиджак Аллен складывает на подлокотнике кресла, в котором устраивается сам. Отчего-то на тело нападает невероятная усталость; весь вечер он только и делал что разбирался с бумагами и отчётом, раздумывая, как бы поаккуратнее обернуть исход их похождений в лесу. — Ты так и будешь со мной сидеть? — интересуется Майкл, прикрыв лицо ладонью. Свет, даже будучи приглушённым, нещадно бьёт по его покрасневшим глазам. — Это мой дом, моя гостиная, мой диван; я волен сидеть, где захочу, если ты не забыл. — Да, но я — не твой предмет интерьера. Не нужно на меня так пялиться. Аллен хочет ухмыльнуться от того, как замечательно Майкл, произнося это, смотрится лежащим на его бирюзовом диване. Вместо бесстыдного «а жаль, уж очень это место тебе к лицу», за которое Майкл бы в ту же секунду открутил ему голову, он говорит: — Я за тебя волнуюсь, сам знаешь, что может случиться. Повернись на бок хотя бы, на спине не засыпай, — и, привстав с кресла, с нарочитой угрюмостью добавляет. — Доброй ночи. Майкл, отняв ладонь и завидев, что он собирается отойти, тут же приподнимается на локте. — Ладно, не уходи, чёрт тебя... — бормочет. На мгновение Аллену кажется, что он ослышался. Майкл Куинн собственной персоной просит его остаться. — Прости, что приехал так внезапно, не предупредив. Не смог домой добраться; голова раскалывается так, что перед глазами плывёт. Можешь выставить меня за дверь, только дай немного отлежаться. Майкл Куинн собственной персоной извиняется перед ним. Какими ещё подарками Аллена наградит этот вечер? Конечно, было ясно, что дело, несмотря на вложенную в слова искренность, обстояло не совсем так, потому что квартира Майкла, насколько ему было известно на тот момент, располагалась ближе к центру, а это, на минуточку, не было даже близко к их «субурбии». Майкл даже не пытался попасть домой. Ему просто было очень одиноко. Им обоим было. Аллен ловит себя на мысли, что даже не знал, были ли у Майкла друзья. Да что там, он не был до конца уверен, были ли они у него самого. А что до выставления за дверь… У него не было причин делать что-то подобное. В глубине души он был даже рад такому внезапному появлению. — Отлежись и ступай в душ, — говорит он, к своему удивлению, несколько холодно. — Спасибо, — говорит Майкл, как Аллену кажется, достаточно искренне. Свет от торшера напольной лампы позади дивана собирается у его головы, словно сияние нимба на лике у святоши. «Не переживай ни о чём, я не уйду, я буду рядом, я не против, что ты здесь», — всё это Аллен, конечно же, вслух не произносит. Смущённый пристальным и немного жалобным взглядом Майкла, он обязуется принести ему воды и что-нибудь от головной боли и скрывается на кухне. Найти аспирин оказалось гораздо легче, чем отыскать подушку, но ему всё равно необходимо было начать помогать Мими по дому: неспособность разобраться в ящиках и шкафах без её помощи нечеловечески пугала и даже делала беспомощным. Стакан с водой бесшумно приземляется на кофейный столик, рядом — блистер таблеток. — Поищу тебе сменную одежду, — сообщает Аллен без нужды. Майкл дёргает головой. Не ясно, спазм это или согласие. Может быть, и то и другое. Аллен хочет потрогать его лоб, проверить его температуру наощупь. Но отчего-то начинает волноваться, как мальчишка. В этом нет ничего странного. Не укусит же он его. По крайней мере, не физически. Как только он опускает ладонь на лоб Майкла, тот приоткрывает глаза и хрипло спрашивает: — Всё плохо, доктор? Аллен невольно усмехается. — Пока говорить рано, пациент — подыгрывает он, убирая руку. — Что-то ещё болит помимо головы? — Сердце. — Серьёзно? — Нет, конечно. Расслабься, — просит Майкл с кривоватой ухмылкой. — Только голова, больше ничего. — Тогда одной таблетки должно хватить, — отчеканивает Аллен. Вскипевшее в груди волнение удаётся подавить, как только он оказывается в спальне. Ладонь всё ещё хранит липкий жар чужой кожи. С одеждой дела обстоят куда лучше предыдущих поисков. Благо, в отведённой ему части шкафа Аллен разбирается, пожалуй, слишком уж хорошо. На нижней полке среди рубашек обнаруживается университетская футболка с выцветшей эмблемой, — вручали всем без разбору, от мала до велика, — которая была ему не по размеру, не по стилю, не по статусу, поэтому он никогда не вынимал её из шкафа, но Мими всё равно зачем-то её хранила. Подойдёт. Штаны берёт из единственной не шёлковой пижамной пары. Майкл никогда не терял возможности уколоть Аллена за то, что тот возит с собой на дела шёлковые пижамы, поэтому у него сложилось мнение, что он их на дух не переносит. А что до белья? Он не знал, принято ли было его давать, и от того моментально зарделся. За всю свою жизнь он ни у кого не ночевал, и никто не горел желанием делать то же самое в его компании. Мысль о том, что Майкл будет разгуливать по дому в принадлежащей ему одежде и... Отмахнувшись от размышлений, Аллен, краснея, резко хватает на смену то бельё, что сам ещё ни разу не носил. «Это просто чёртова одежда», чертыхается он про себя, трясущимися руками устраивая стопку вещей у раковины. Когда Майкл выходит из душа, Аллен сидит в кабинете и, старательно перекладывая черновые листы бумаги из одной стопки в другую, делает вид, что работа над отчётом идёт полным ходом. — Я знаю, что ты ничего не делаешь, — сообщает Майкл, привалившись к дверному косяку спиной. И выглядит гораздо лучше. По крайней мере, Аллену больше не кажется, что он вот-вот потеряет сознание. Некоторые пряди спадающей на его лоб влажной чёлки немного закручиваются у концов. Наверное, оттого Майкл так тщательно относится к собственной причёске — чуть что, и волосы сразу же начинают непослушно виться. Ему футболка тоже оказывается не по размеру, только не в том месте, в котором была Аллену; ткань обтягивает плечи и грудь, и кажется по сравнению с его смуглой кожей едва ли не кипенно-белой. Штаны коротки, болтаются у лодыжек и слишком уж плотно сидят на бедрах, но Майклу, похоже, всё равно. Довольствуется тем, что есть. Аллен понимает, что ни разу не видел его таким… расслабленным. Сравнения других мужчин с персонажами древнегреческой мифологии всегда казались Аллену слишком уж пошлыми, но перед ним без прикрас стоял почти что Патрокл, и пусть так, что в его заношенных штанах. Красивый, статный, молодой и раскованный мужчина. У него ещё многое впереди. Сидя перед ним, Аллен был готов удавиться от зависти к той естественной и не напускной мужественности, которой от него буквально «разило» за версту. Тогда он ещё не понимал, что чувство, которые он испытывал к нему, от зависти было очень и очень далеко. — Предлагаешь мне пойти с тобой? — осторожно интересуется Аллен. — Нет, — почти сразу откликается Майкл, вскинув бровь. — Ты можешь оставаться здесь. Бумажки сами себя не переложат. — Эти «бумажки» — работа, которую ты на меня взвалил перед тем, как поехал напиваться. — Я уж точно не позволил бы себе напиться, если б знал, что ты будешь делать эту самую работу таким образом, — бросает Майкл, следом отклоняется от косяка и исчезает из поля зрения. Аллен раздражённо выдыхает. Красивый, статный, молодой и раскованный мужчина при всём ранее описанном был ещё и поразительно острым на язык. Но делать нечего. Он был раскрыт и слишком рассержен для того, чтобы действительно что-то дописывать — оставаться в кабинете не было смысла. К тому времени, как он выходит из своего «укрытия», Майкл уже лежит на диване. И, похоже, спит. Кажется, аспирин сделал своё дело, потому что его лицо больше не блестит от испарины, а ото лба, к которому Аллен не смеет прикоснуться во второй раз, не веет жаром, как от печки. От нечего делать, Аллен включает телевизор, выкручивает громкость до минимума и падает в кресло. Ему совсем не хочется в одиночку смотреть очередную серию «Я люблю Люси», да ещё и без звука. Глядя на вечно одинаковую улыбку Люсиль Болл, Аллен думает о том, смотрит ли Мими сейчас телевизор. Она обожала подобные ситкомы, Аллен же их буквально ненавидел, по большей части из-за того, что их герои временами вели себя совсем как он, неуклюже, немного наивно, в общем, на потеху остальным, о чём она не переставала всячески напоминать. Стоило бы ей позвонить. Майкл даже спит в выверенной позе, точно оловянный солдатик в коробке: лежит на спине, шея прямая, подбородок вытянут, ладони прижаты к бёдрам. Подсохшие волосы стали объемнее и мягче обычного. Аллену захотелось расчесать их пальцами. А ещё ему хотелось натянуть задравшуюся футболку ему на живот; полоска выданных им трусов, будто бы издевательства ради, сильно выглядывала из-под пояса штанов, которые, ожидаемо, оказались нынешнему хозяину ещё и несколько свободными в талии. Найти причину внезапно накатившего на Аллена в кабинете расстройства было совершенно не сложно: он ревниво полагал, что Майклу не требовалось ничего делать для того, чтобы — в любое время дня и ночи, в болезни и в здравии — выглядеть в глазах других голливудским актером, эталоном настоящего мужчины, в то время как ему самому пол жизни приходилось притворяться таковым. Аллен уже и не помнил, когда в последний раз держал в руках бритвенный станок именно по этой причине. Решил, что голые щёки и отсутствие усов делают его похожим на невнятную рохлю. В годы, когда он только начал преподавать, с этим дела обстояли гораздо хуже: когда лоб еще не тронули первые морщины и детская припухлость только-только норовила сойти, тонкие черты лица и невинно-распахнутый взгляд, перешедшие ему от матери, давали не самым выдающимся студентам повод за глаза называть его «куколкой», «Леди Нэнси» и иже с ними, даже несмотря на то, что тогда он уже единожды — пусть даже не совсем удачно, однако — был женат. Он знал, кем слыл среди них, но старался не придавать значения. С годами разговоры всё равно поутихли, с возрастом и порядком погустевшей «растительностью» вопросы о его внешности и… предпочтениях решились сами собой. Вот только глаза свои — огромные, хитро сощуренные миндалины, радужки блёклые и водянисто-синие, как у котёнка — он по-прежнему не любил. Он вообще мало что в себе любил. Куда легче было перечислить ненавистное. А что до Майкла… С бородой он наверняка выглядел бы ещё солиднее, будь у него, конечно, возможность и желание её отрастить. Что так, что так — человеческий эквивалент слову «привлекательный». Задумавшись, Аллен протянул к Майклу руку и осторожно провёл пальцами по краю его челюсти, снизу вверх. Кожа грубая, почти наждак. Местами уже пробивалась редкая щетина. То тут, то там поблескивали тонкие шрамы. Левая бровь редкая, несколько рубцов затерялись и в ней. На жест Майкл откликнулся почти машинально; заёрзал и скатил голову с подушки. — Щекотно, — протянул, нещадно заглушаемый шелестом наволочки. — Что там? Аллен спохватился и пробормотал как можно тише, чтоб тот не сразу смог разобрать: — Кетчуп застыл. Едок из тебя неважный. Зажмурившись, Майкл мечтательно улыбается, зная, что он всё выдумал, но всё равно вяло чешет костяшками в районе подбородка. Затем проходится по месту, где змеится и тревожно пульсирует сонная артерия, по кадыку, скользит к ложбинке меж ключиц, и, утомлённый этой совсем небольшой активностью, снова глубоко и мерно дышит. Застывшая ладонь остаётся покоиться на вздымающейся — затянутой в слишком плотный хлопок — груди и кажется только-только вынутой из гипсовой формы. Шрам на его щеке был лишь первым ознаменованием целого ансамбля травматического опыта. Такая же рваная метка тянулась гораздо ниже, по шее, под ворот футболки. «Вспоротое горло», подсказывало Аллену воображение, «возможно, раздробленная ключица — шрам ползёт и по ней тоже». «Сколько ему было?» Он всегда боялся спросить. Всё равно — что было, то давно кануло. Затянулось, зажило. Он не смог бы повернуть время вспять и предотвратить ранения Майкла, даже если бы очень сильно этого захотел. Но даже наберись он храбрости выказать собственный интерес к заложенной в этих шрамах истории, Майкл бы ловко соскочил с темы, потому что о таких вещах принято было рассказывать только симпатичным молоденьким девушкам, чтобы по итогу погреться в лучах вызванного у них восхищения с лёгонькой толикой снисходительной жалости. Рассказать другому мужчине равно поныть в жилетку, навредить чувству собственного достоинства. Аллен был уверен, что, даже несмотря на небольшое количество времени, проведённого вместе, знал Майкла практически досконально. Ему нравилось чётко выверенное совершенство в том, как он себя подавал, и восхищала наивная, импульсивная простота совершаемых им действий. В какой-то момент Аллен даже решил, что может просчитать каждый шаг Майкла, предугадать решение или услышать ответ на свой вопрос задолго до момента, как тот сформируется у него в голове, отчего часто вёл с ним мысленные диалоги перед тем, как решиться на что-то из ряда вон выходящее, порой не ставя при этом в известность его самого. Ответы в конце концов всё равно сходились. «Нет, нет и ещё раз нет. Ты что, крышей поехал?». Конечно, вся ситуация с неожиданным приездом несколько порушила его картину восприятия, но оставалось кое-что, за что Аллен ещё мог «держаться». Обычно, если Майкл и начинал много говорить, то только будучи изрядно подвыпившим. Аллен решил, что он просто так привык, так в его кругах раньше было заведено: пьёшь — тратишь чужой алкоголь — расплачиваешься байкой. И вот, в тот вечер, немного проспавшись, но так до конца и не протрезвев, Майкл принялся очень долго бормотать что-то о сигаретах, и о том, что слишком много в них стало ароматических заменителей и мало настоящего. Следом, пару минут поспорив с самим собой, пришёл к консенсусу, что на самом деле никогда не понимал, что из себя представляют действительно хорошие сигареты, потому что большую часть «стажа» курил только армейские. На них бумага тоньше волоска, внутри — всё что угодно помимо табака. — …некоторые в полку по прошествии пары лет службы даже начинали сплёвывать кровью. — Ты к этому очень близок. — Знаю, — признаётся Майкл. — Просто ничего другого не могу. И Аллен хочет забрать слова назад. А потом появляется Сьюзи, и Майкл пытается бросить. Именно из-за неё, и из-за идеи, что у них всё может быть серьёзно, и вовсе не потому, что однажды утром обнаруживает у себя на воротнике спальной футболки три крохотные красные капли. Аллен ни о чём из этого, конечно же, был ни слуху ни духу. — Можешь ещё раз? Голос Майкла заставляет Аллена моментально вынырнуть из мыслительного процесса. Его бросает в дрожь, и он, прочистив горло, переспрашивает: — Ещё раз что? Повисает небольшая, но довольно ощутимая пауза. — Камин разжечь, — уточняет Майкл. — Холодно до жути. Опять та же фраза. Кажется, его опять морозит. Нужно найти ещё один плед. «Старый ты идиот. Решил, что он хочет, чтобы ты снова его коснулся». Отправляясь на поиски одеяла, Аллен ещё не знает, что просидит рядом с Майклом до самого утра, ни разу не пожелав сомкнуть веки. И уж тем более никогда не узнает, что просьба зажечь камин появилась у того в голове только из-за страха всё испортить. А потом всё случается, и Аллен не спит четвёртый день подряд. Он не спит совсем, и Мими это не нравится. Да и сам он от сложившейся ситуации, увы, не в восторге, и был бы только рад наконец сомкнуть то и дело слипающиеся тяжёлые веки дольше, чем на долю секунды, но не может. Нельзя позволять себя тратить время, которое можно посвятить поискам, на забытье. После стольких суток без сна он должен мыслить гораздо медленнее, но вместо этого мозговая активность распаляется только сильней. Наверное, так действовала последняя лихорадочная пляска погибающих нейронов. Он пропускает похороны. Точнее, названную этим словом буффонаду с пушечными залпами и погружением в землю пустого гроба, которую устроил Валентайн и на которую Мими отчего-то изъявила желание отправиться вдвоём. — Ты должен проводить его, — вкрадчиво сообщает она, подобрав полы плюшевого халата и присев на корточки рядом с письменным столом, к которому Аллен по собственному желанию прочно «припаялся», потому что ноги его больше не держали. Она смотрит на него так же умоляюще, как смотрела на Джоэла, когда он совсем крохой отказывался ложиться спать в полдень и вести себя согласно установленным правилам приличия. Это у него наследственное. Куда именно Майкла следует проводить, Мими не уточняет, или же Аллен сам уже не слышит, нарочно игнорируя неугодную фразу. Клише. «Последний путь» повисает якорем прямо над его головой. Он его уже проводил. Бросил горсть земли на гробовую доску, когда собственноручно нажал на кнопку за неделю до этого. Вот только оттуда, куда Майкл ушёл, всё ещё можно было вернуться. По крайней мере, Аллен в это верил. Пока ещё, однако с каждым днём вера становилась всё слабее. — Мне нужно проветриться, — говорит он Мими. По лбу градом бежит пот, ноги — вата. Благо, идти недалеко. Он надеется увидеть знакомый «паккард». Ждёт, что Майкл вырулит из-за угла, неизменно смоля, припаркуется у тротуара, выйдет из машины и подойдёт к нему, медленно, чуть вразвалочку. Смерит насмешливым взглядом, и без приветствия — и извинений за то, что так долго пропадал, — присядет рядом на ступеньки. Он непременно пожурит Аллена за горку окурков в стакане с недопитым бурбоном. «Не трать понапрасну», скажет. «Там самая малость», воспротивится он в ответ. Аллен выуживает пачку сигарет из нагрудного кармана рубашки. Пачка помятая, сжатая по бокам для лучшей вместительности. Внутри осталась добрая половина сигарет, а вместо пустоты торчит потёртая «зиппо». Сигареты ему вручили вместе с вещами Майкла. Аллен курит их, но вовсе не потому, что хочет этого. Он просто не может иначе. Не может ничего другого. Нужно чем-то занять дрожащие пальцы, отвлечь кипящие мозги. Заполнить легкие горьким дымом и морозным воздухом, и, наконец, заставить себя дышать. Он часто слышит его голос, и отчего-то на языке горечь. Ни то от выпитого алкоголя, ни то от всех тех невысказанных слов, которые вертятся в голове изо дня в день. Из раза в раз. Он не тоскует по нему, нет. Мими как-то упомянула, что скорбь — совершенно нормальное состояние после потери близкого человека, она в скором времени поутихнет, и Аллен, едва заслышав её слова, так сильно стиснул в пальцах огрызок карандаша, коим снова и снова расчерчивал многострадальную карту, что тот треснул ровно по середине. Раскололся на мелкие щепки, как и он сам. Подобное ему уже говорили. «Настанет день, когда его смерть станет плохим воспоминанием, о котором ты больше не будешь думать». Это не скорбь, это — что-то совершенно иное. Вина. И он, гложимый ею, всё равно что преступник, чудом избежавший смертной казни за совершенное им зверское убийство. Преступник, которого ни один чёртов человек на Земле не считает таковым, а он всё равно безумно хочет сдаться с повинной. ...И он тонет. К вечеру шестого бессонного дня — температура, и Мими начинает бить уже нешуточную тревогу. Под её конвоем Аллен кочует в постель. Папки с делами и отчётами гнездятся на прикроватном столике рядом с ним, и он читает хранящиеся в них документы снова и снова, до тех пор, пока резь в глазах не становится невыносимой, а мысли не обращаются в звенящую пустоту. Мими не даёт Аллену подняться, норовит накормить его горячим куриным бульоном с ложечки, точно маленького. Аллен мягко улыбается ей — впервые за всё время с возвращения домой, — и уверяет, что поест нормально, как только хворь сойдёт. Но она не сходит. И он тонет. Кажется, у него воспаление лёгких. Или инфаркт. Самому определить трудно, потому что в груди вместо органов обитает одно сплошное болезнетворное месиво, добрая половина которого, судя по ощущениям, давно сгнила, а то, что осталось, продолжает воспаляться и мутировать, хотя тело всё ещё заставляет его исполнять свои прямые функции. Фаренгейтовские сто пять — скорая помощь. «Едва за сорок, а уже сердечник, чего ж кормильца не бережёте?». Вены под кожей обнаруживаются далеко ни сразу; правая рука порядком отекла, да и левая не лучше, но с ней, по заверению выехавшего на вызов врача, хотя бы можно было работать. Игла с тупой болью входит в сгиб локтя и зудит в нём до тех пор, пока от места укола не начинает растекаться успокаивающий холод, а затем — разрывающая нутро конечности вулканическая магма. — Станет легче, — успокаивает Мими с дрожью в голосе, и Аллен, с трудом веря её словам, обессиленно выдыхает и проваливается в сон. И тонет. Тонет... Тонет. — Ты же знаешь, что ты самый невозможный человек на Земле? Аллен молчит. Робеет, сводит брови. Окидывает взглядом номер, в котором они с Майклом остановились на ночь, затем — непременно — цепляется за него самого. Он щурится и кривит губы, делая вид, что не расслышал, на самом деле попросту не зная, как отреагировать иначе, потому что эта наспех брошенная фраза не похожа ни на оскорбление, ни на сарказм. Аллен привык довольствоваться обоими вариантами, но это — что-то новенькое. Майкл впервые говорил о нём с нежностью. На его левом запястье под часами прятался давно побледневший сигаретный ожог. Глубокий. По неосторожности такой получить нельзя. Когда-то, когда Аллен был еще невинным сопляком, не поднимающим головы от бесчисленных книг, краем уха он услышал, как однокашницы вычисляли, кто в их классе был тайно в кого-то влюблен. Теория была проста как два пальца: смотреть на объект воздыхания позволялось не больше девяти секунд за раз. На девятой отворачиваешься, иначе — раскрыт. Иначе ты труп. Как в вестернах, только вместо револьверов – самообладание и скорость реакции. Он считает. Временами — шёпотом, почти не слышным даже самому себе. — Почему ты всегда оказываешься рядом? — бормочет Майкл, кружа указательным пальцем по кайме стакана. Они в баре. Аллен не помнит, когда это было. ...восемь, девять, десять... — Пусть это останется моим секретом. — Которым из той сотни секретов, что ты от меня таишь? — Сто первым. Майкл добродушно ухмыляется. Склонив голову и подперев щеку кулаком, смотрит на него из-под ресниц, и те, длинные и смоляные, отбрасывают тёмные тени едва ли не до самых скул. От его тихого смешка у Аллена начинают рдеть щёки, и он мысленно убеждает себя в том, что лицо горит вовсе не от смущения, а из-за бурбона. Выпили оба порядочно, почти две бутылки на пару, и опьянение — явно не лучшее состояние для того, чтобы рассыпаться сантиментами, но Аллену всё равно хочется сказать Майклу что-нибудь ещё, что-нибудь такое же несуразное. Что-нибудь, что заставило бы его улыбнуться вновь. Майкл поцелует его гораздо позже, спустя долгие месяцы, когда они вдвоём останутся у него в квартире, на маленькой кухне, в которой не будет света, а следом — и кислорода тоже. И Аллен, пытаясь отдышаться, будет продолжать считать. ...пятьсот сорок пять, пятьсот сорок шесть, пятьсот сорок семь... Он труп, уже очень и очень давно. Он труп уже два года. Аллен открывает глаза и снова обнаруживает себя в их с Мими спальне, в коконе из одеял. На нём — злосчастная футболка с эмблемой университета. Ткань жжёт кожу, как если бы у него была аллергия. В груди больше не болит, но процесс разложения уже запущен и его не остановить. Совсем скоро он достигнет головы. Или уже давно достиг, просто Аллен ещё не осознаёт всю плачевность своего положения. Как не осознавал тогда, в час, когда всё стало совсем серьёзно. Он до сих пор надёжно хранит память о той ночи где-то на подкорке, временами вынимает её, точно дорогой фолиант из плотной защитной обложки, и просматривает, перечисляя все фрагменты так тщательно, словно это произошло вчера, при этом не позволяя навязчивым ложным воспоминаниям вторгаться в её совершенство, в её целостность, и привносить новые детали, которых там быть не могло. Делать это из раза в раз становилось всё сложнее; таков уж человеческий мозг: вечно старается отшлифовать и приукрасить что-то и без того хорошее, а плохое — опустить или вырезать напрочь. Вспоминать о нём тоже всё равно что тонуть. Но Аллен помнит ту ночь. Со всеми изъянами и неловкостями. Помнит, как руки трясутся, помнит, что поначалу боится даже тронуть его, обнажённого по пояс. Майкл неподвластен ему, он резок и могуч, совсем как те чёртовы бушующие воды, что несколько дней спустя утянут подводную лодку с ним на самое дно. Он буйный, несдержанный, как снаряды, что попытаются стереть его со свету. И только голос его до странного мягок, и пальцы — нежны. Майкл хочет касаться его там, где раньше было непозволительно даже случайно провести рукой. Аллен позволяет. Тёплые ладони по груди, вниз, к животу, и ниже. Ниже, ниже, ниже. Подтяжки и галстук — прочь, рубашку — долой. Брюки… Да черт с ними, пусть пропадут пропадом. Меж поцелуев Аллен тянет воздух сквозь зубы. Собственный голос, охриплый от постоянного курения трубки, сипнет окончательно, застывает в горле и рвётся на самой верхней ноте из тех, что ещё поддаются. Он прекрасно осознаёт, что Майкл предпочтёт больше никогда не говорить о произошедшем, что он сам больше не сможет спокойно смотреть ему в глаза, зная, какими чёрными они могут быть, когда тот себя не контролирует. Он никогда не спрашивает, что он чувствовал к нему тогда, потому что так легче, так правильнее. И признаётся Мими, когда она лежит с ним, всё ещё температурящим и едва связывающим слова. Она целует его в лоб и щёки, говорит, что без лишних признаний давно поняла, что к чему. Говорит, что распознать его привязанность к Майклу было несложно, ведь она знала его лучше, чем он сам. Она вычислила это ещё до того, как он сам смог себе в этом признаться. Аллен мог похвастаться тем же самым, потому что давно догадался о том, что происходило между ней и Сьюзи, судьба и жизнь которой тоже остались теперь под большим вопросом. Отныне они с ней снова остались вдвоём и одновременно — совершенно одни. Таково было их проклятье. — Ты ведь больше не поедешь туда, правда? — спрашивает Мими шёпотом. Аллен кивает. Путь в Райт-Паттерсон ему заказан, потому что… — Я же просил тебя больше здесь не появляться. Аллен встречает возникших в дверях кабинета генералов с немым укором. Генерал Хардинг — бледный, осунувшийся — не считает нужным даже смотреть в его сторону. Дни без него, похоже, отняли пару лет жизни у каждого, кто стоял сейчас в этом кабинете. — Я просил тебя больше никогда не попадаться мне на глаза. — Джим, — пожалуй, слишком мягко для своего чина, зовёт Хардинга Валентайн, желая усмирить его пыл, но тот, показательно отступив на шаг в сторону от него, похоже, намеревается выгнать незваного гостя с территории, точно заплутавшего больного кота. Его ненависть можно понять. Аллен убил его — почти что — сына. Фэй семенит позади обоих генералов, впиваясь в Аллена тревожным взглядом и им же ознаменовывая собственные опасения насчёт того, что эта встреча не закончится ничем хорошим. — Джим, — настойчиво повторяет Валентайн с зелёным от скорби лицом. — Дай ему спокойно уйти. Валентайну не страшно вот так его отпускать, потому что проект обернулся полным крахом, и в научном обществе Аллена признают ещё более сумасшедшим, чем считают сейчас, попытайся он вынести на всеобщее обозрение хоть что-то из того, чем они здесь занимались. Он верит, что Аллен ещё не настолько сошёл с ума, чтобы вредить своей и без того неважной репутации… …ох, как же он ошибается. Аккуратно сложенный флаг в его руках не даёт Аллену покоя. «Им покрыли пустой гроб перед тем, как погрузить его на шесть футов под землю». Майкл находился гораздо глубже. Аллен, ступив к Валентайну, стягивает с флага жетоны. Хардинг, по-прежнему глядя куда угодно, кроме его лица, собирается возразить, но Фэй прерывает его попытку прерывистым: — Пожалуйста. В тишине, что повисла после того, как последний отзвук её голоса растворился в тяжёлом воздухе, слышно, как Валентайн тяжело сглатывает. — Позвольте ему, — добавляет она. Аллен слегка улыбается ей, всё так же вымученно, как в фойе. Фэй кивает. Разделяет с ним улыбку, в которой нет ничего, кроме немой печали. Он обязательно встретится с ней и отдаст второй жетон, если ничего не получится. А пока будет верить, что все связанные с ними суеверия напрасны. — Ничего бы не случилось, если бы ты изначально дал ему то, чего он хотел, а не запер здесь, на этой должности, как свою личную зверушку, за метаниями которой тебе очень нравилось наблюдать, — говорит Аллен, обернувшись к Хардингу. Он изо всех сил старается держать голос ровным, и от того не может лишний раз вдохнуть. — Могу поспорить, ты считал это заботой. Что ж, теперь заботиться больше не о ком. Никому из нас. Лицо Хардинга никогда не было настолько красным. Уходя, Аллен ещё долго слышит, что он что-то разъярённо кричит ему вслед. Слышит далёкий ропот Валентайна. Щебетание Фэй. Жетоны в его ладони холодные. До жути. Он тщетно пытается их согреть.

Давай же, милый капитан, подай мне знак. Без тебя я не смогу прикоснуться к звёздам.