О смерти, любви и отпущении грехов

      Хуа Чэн просыпается и видит дыру в потолке.              Она прямо над ним, ослепляющая точка света среди тьмы, и ему приходится прищуриться, как только он приходит в себя. Голова пульсирует, но боль отдалённая, почти незначительная. Это меркнет по сравнению с тем, как болит всё его тело. Он чувствует себя выжатым, вывернутым наизнанку, нервы подожжены, а затем оставлены гнить. Это напоминает ему смерть на поле боя, со стрелами в спине и открытой раной в животе — только в десять раз хуже. Вдобавок ко всему, что-то не так с его проклятым глазом. Его голова и часть лица обмотаны бинтами, завязанными намного слабее, чем он делал это сам. Он смутно помнит ослепляющую вспышку боли, возникшую из ниоткуда и превратившую его в бессмысленный, извивающийся комок страданий. Как он добрался от тропы в безымянной части страны до этого места? Кто-то помог ему? Вынес на себе его бессознательное, дёргающееся тело только потому, что случайно нашёл потерявшего сознание незнакомца?              Доброта для него чужда. Он не делает добра, и единственный раз, когда к нему проявили доброту, был много лет назад, и с тем же успехом могло никогда не быть. Может быть, было бы лучше, если бы этого никогда и не было.              Чудовищность этого богохульства бьёт его, как молот, но он не находит в себе силы наказать себя за него. Он слишком устал, и эти мысли не совсем новы. Он просто всегда игнорировал их, но сейчас... Может быть, пришло время ему начать сомневаться во всём, во что он верит.              — К чёрту это, — бормочет он себе под нос. Рядом нет никого, для кого можно было бы притворяться, и не похоже, чтобы он когда-либо делал это. Он всегда пытался обуздать себя только в присутствии Его Высочества, но сейчас в этом нет необходимости. Может быть, и не будет. Чего только не дал бы он за горстку ответов.              Но барахтаться нет смысла, поэтому вместо этого он садится, несмотря на ноющие суставы и горящие мышцы. Именно тогда он замечает призрачный огонь.              Всего один, яркий и живой. Он парит рядом с циновкой, на котором он сидит, и Хуа Чэн чувствует, как он смотрит на него, хотя у него даже нет глаз.              — Ты встал, — щебечет он. — Я скажу гэгэ.              А затем он вылетает из комнаты, прежде чем Хуа Чэн успевает что-то сказать, не говоря уже о том, чтобы спросить об этом гэгэ. Не то, чтобы он был слишком любопытен, нет. Он просто предпочитает знать, кому обязан и почему, хотя бы для того, чтобы быстро свести счёты, чтобы обе стороны могли забыть об этом досадном деле.              Жизнь научила его, что быть должником — это всегда проблема.              Когда он встаёт, то ноги его не тверды, и голова кружится. Она всё ещё пульсирует, несмотря на его упрямые попытки игнорировать это. Что произошло на этой тропе? Что на него так подействовало? Такого никогда не случалось раньше, даже когда он был жив и выдержал все побои, через которые ребёнок никогда не должен был пройти. Чаще всего он даже их не помнил. Это в прошлом, ушло, как и его земная жизнь, и омрачено ещё большей болью, которую он отказывается показывать кому-либо. Только статуи Его Высочества могли знать, если б они были живы — только в их присутствии он когда-либо падал на колени и рыдал, умоляя о знамении, которое так и не пришло.              Он устал от этого. Ожидание, неуверенность, пустота — он устал от всего этого и не боится признаться, потому что ему нужно быть честным только с самим собой.              Но сейчас не место и не время для размышлений такого рода. Он должен покинуть это место, поблагодарить тех, кто позаботился о нём, и вернуться туда, куда направлялся, даже если он до сих пор понятия не имеет, где искать Белую Мглу, или даже если он получит ответы, на которые надеется. Может быть, Бедствие просто попытается снова раздавить его. Не то чтобы Хуа Чэн облегчил ему задачу.              Его шаги шаткие и медленные. Прежде чем он успевает пройти половину комнаты, призрачный огонь возвращается, а вместе с ним знакомая фигура в белой одежде. Хуа Чэн не видел его уже год.              Он смотрит на Белую Мглу средь забытых могил, и Белая Мгла смотрит на него в ответ, его глаза широко раскрыты над маской. Его одежда отличается от того, что помнит Хуа Чэн — на нём только свободные брюки и белая рубашка вместо обычных развевающихся траурных мантий. На его рукавах и ладонях пятна грязи, а волосы собраны в небрежный пучок.              Он выглядит... безобидным, но Хуа Чэн не склонен доверять первому впечатлению.              — Я не думал, что ты так скоро встанешь, — говорит Белая Мгла после минуты молчания, которая с каждым вздохом становилась всё длиннее и неловче.              Хуа Чэн понятия не имеет, сколько времени прошло с тех пор, как он потерял сознание в дороге, но он, чёрт возьми, не собирается сообщать об этом Белой Мгле.              — Где я? — спрашивает он вместо этого. Его рука инстинктивно тянется к поясу и, что неудивительно, не находит оружия.              Белая Мгла прочищает горло.              — Это мой дом.              Он говорит это так, как будто это совершенно нормально. Сама фраза не такая уж странная, но она по умолчанию кажется непонятной.              — Твой дом, — повторяет за ним Хуа Чэн, как идиот. Он осматривается, на этот раз для разнообразия обращая внимание на окружение. Дом простой, из тёмного дерева, грубого камня и без украшений на стенах, едва ли лучше того, в котором Хуа Чэн жил в детстве, прежде чем отец выгнал его навсегда. Там есть стол с аккуратно разложенными на нём горсткой свитков и тремя кистями, и ещё один, поменьше, рядом с очагом без огня. На полу одна циновка, на которой лежал Хуа Чэн, и закрытый сундук у стены. Белая мантия лежит кучей поверх него. В одной из стен также есть уголок, который выглядит так, будто его выцарапали в камне голыми руками. Туда же положили палочку благовоний и одну-единственную свечу рядом с покрытой тканью дощечкой.              Это, учитывая все обстоятельства, простое и удручающе одинокое жилище. Совсем не то, что он ожидал от короля-призрака, которого боятся в трёх мирах. С другой стороны, он единственный бог без дворца на Небесах, и его собственный дом в мире смертных не намного лучше, так что, возможно, не ему судить за аскетизм.              — Я обнаружил, что ты потерял сознание на одной из горных троп поблизости.              Пока Хуа Чэн пытался запечатлеть план комнаты в своей памяти, Белая Мгла сел на полу у письменного стола. Сложив руки на коленях, он больше похож на учителя, чем на воина, которым он является на самом деле. По крайней мере, он держит дистанцию. Хорошо. Волосы Хуа Чэна уже стоят дыбом от одного его присутствия.              — Точнее, один из призрачных огней, следовавших за тобой, нашёл меня и привёл к тебе.              Призрачный огонь, который пришёл с ним, несколько раз облетел Хуа Чэна, а затем остановился прямо перед его глазами.              — Безответственно, — упрекает он его. — И безрассудно. Бродить во время открытия... Ты не юный призрак, чтобы игнорировать признаки!              — Следи за своим тоном, — огрызается Хуа Чэн, не сводя глаз с Белой Мглы. Ни один из них не двигается, и, возможно, это к лучшему. Это жалкое подобие дома не просуществовало бы долго, если бы они сражались в нём. — И уйди. Это тебя не касается.              Огонёк на мгновение вспыхивает ярче.              — Манеры! — если бы только призрачные огни могли кричать, он бы наверняка закричал на него во всю мощь своих лёгких. — Будь благодарен! Гэгэ…              — Всё в порядке, — перебивает Белая Мгла. Призрачный огонь устремляется к нему, тускнея на ходу. — Правда. Ты можешь оставить нас наедине.              — Гэгэ, он…              Он перестаёт говорить в тот момент, когда Белая Мгла устремляет на него взгляд. Он не хмурится, но призрачный огонь мерцает и уходит, не сказав больше ни слова. А затем наступает тишина, тяжёлая и неловкая, и Хуа Чэн не знает, как её нарушить.              Как именно он должен говорить с тем, кто превратил его существование в ад на земле? Только теперь он полностью осознаёт недостатки своего плана по поиску Белой Мглы и требования ответов на свои незаданные и несформированные вопросы.              И вот он выпаливает:              — «Гэгэ»?.. — потому что это первое и, честно говоря, единственное, о чём он думает. Это немыслимо. Это говорит о близости, которую ни одна разумная душа не стала бы искать у призрачного короля.              Белая Мгла смеётся и чешет затылок. Несколько прядей волос выбиваются из его и без того небрежного пучка.              — Они настояли, — говорит он, поднимает руку и распускает волосы. Они длинные, почти такой же длины, как у Хуа Чэна. Он даже не сосредотачивается, когда снова начинает собирать причёску, что, вероятно, является причиной того, что пучок лишь немного опрятнее, чем несколько мгновений назад. — Я не могу запретить им называть меня так.              Он серьёзно? Не может быть.              — Ты призрачный король, — невозмутимо говорит Хуа Чэн, снова садясь на циновку. Его ноги неустойчивы и, по-видимому, могут лишь недолго удерживать его вес. Он чувствует себя хуже, чем после вознесения, что неожиданно и более чем неприятно. — Ты можешь делать с ними всё, что хочешь, и они не смогут сопротивляться.              — Зачем мне это делать? — взгляд Белой Мглы устремлён на него, безжизненный, как всегда, но никогда прежде Хуа Чэну не приходилось сопротивляться желанию извиваться. — Они уже мертвы, поэтому разрешение им обращаться ко мне таким образом никому не причинит вреда.              Может быть, он просто не против? Хуа Чэн осматривает его простую одежду и грязные руки и думает. Есть много вещей, которые следует учитывать, когда речь идёт о Белой Мгле.              — Почему я здесь? — спрашивает он, не питая никакой надежды. Лучше иметь и ничего не потерять, чем рухнуть по склону несбывшихся желаний. У него было достаточно разочарований в последнее время, и они больше не нужны. — Что случилось?              — Я же сказал, что привёл тебя сюда после…              — До того, — уточняет он, хотя это похоже на то, чтобы показать свою слабость или обнажить свою душу для незнакомца. И то, и другое не должно было произойти в присутствии Белой Мглы, но ущерб уже нанесён, не так ли? Хуа Чэн принял последствия в тот момент, когда отправился в путь, чтобы найти его. — Я...              — Ты потерял сознание, — говорит Белая Мгла, когда Хуа Чэн замолчал. — Гора Тунлу открылась на несколько лет раньше, чем предполагалось. Я не удивлён, что это застало тебя врасплох, но твоя реакция на это была необычайно сильной. Гораздо сильнее, чем обычный Гнев. Я могу только предположить, что это потому, что и ты тоже бог. И, ну. Ты действительно кажешься... больше, чем был.              — Больше, чем я был...              Чёртов Белая Мгла и его загадочные слова. Хуа Чэн сыт по горло этим на Небесах.              — И что это должно означать?              У Белой Мглы хватает приличия отвести взгляд.              — Именно так. Ты стал сильнее. Твоя призрачная природа горит ярче, чем раньше. Только ты можешь ответить на вопрос, как это произошло, а не я.              Как будто это облегчает понимание. Но есть несколько вещей, которые Хуа Чэн не хочет делать в данный момент, и чрезмерное размышление и медитация для познания своей сущности определённо находятся где-то в начале этого списка. Он сделает это позже, когда его тело перестанет болеть, и мысли успокоятся.              — А ещё… Думаю, будет лучше, если я покажу тебе.              Белая Мгла встаёт, движения плавные и грациозные, и часть Хуа Чэна желает, чтобы он обладал хотя бы частичкой этой грации. Он наблюдает за призрачным королём, открывающим сундук и вытаскивающим саблю, которую он подарил Хуа Чэну, казалось бы, так давно. Этот клинок всегда был зловещим, вибрировал с намерением убить каждый раз, когда он использовал его, но теперь его аура стала ещё более удушающей.              Хуа Чэн понял причину этого в тот момент, когда сабля снова оказалась в его руках.              — Я опоздал, чтобы остановить тебя, — голос Белой Мглы доносится до него приглушённо, как будто между ними открылось огромное расстояние. — Мне жаль.              Хуа Чэн не обращает на него внимания. Вместо этого он смотрит на свою саблю, и глаз на рукояти приоткрывается, чтобы посмотреть на него.              Он узнает этот глаз где угодно. Это его собственный, в конце концов. Причина его страданий, причина его боли, несчастье, воплотившееся во плоти, так долго цеплявшееся за него, прежде чем вознесение стёрло это из его жизни. Он часто подумывал о том, чтобы выколоть его, когда был ещё жив, но всегда оказывался слишком труслив, чтобы на самом деле пройти через это.              Похоже, всё, что понадобилось, чтобы заставить его сделать это, было непредвиденной катастрофой, которая лишила его разума. Что Белая Мгла сказал о горе Тунлу? Он не может вспомнить, но это так же странно, как и всё остальное, что исходит из уст Бедствия.              По крайней мере, бинты теперь имеют смысл.              — Ну, — говорит он с большим трудом. Его горло, кажется, не желает сотрудничать. Проклятая вещь. — Одним поводом для беспокойства меньше...              Белая Мгла некоторое время молчит. Он просто стоит у сундука и смотрит в него так, будто в нём есть ответы на все вопросы во вселенной. Вопреки всей логике и здравому смыслу, Хуа Чэну становится любопытно.              — Я позволю тебе отдохнуть сейчас, — наконец говорит Белая Мгла. Он захлопывает крышку и накидывает на неё верхнюю одежду. — Позови меня, если тебе что-нибудь понадобится.              А потом он уходит, и становится чуть легче дышать. Но голова Хуа Чэна всё ещё тяжёлая, и его тело всё ещё болит, а сабля на его коленях продолжает трястись, словно хочет сказать ему что-то, что он не может понять. Вместо этого он отбрасывает её в сторону и ложится, пока не рухнул бескостной кучей конечностей.              Он засыпает быстрее, чем осознаёт это, и далёкий звук смеха следует за ним в туманные сны.