О смерти, любви и отпущении грехов

      Хуа Чэн выходит из полуразрушенного дома Белой Мглы на пороге ночи.              Уже опустились сумерки. Туман поднимается из близлежащего леса, медленно стекая на пустынное поле перед домом. На нем ничего нет — ни дорожного знака, ни тропинки, ни какого-либо препятствия. Любому потенциальному посетителю негде будет спрятаться.              Хуа Чэн провёл достаточно времени на поле боя, чтобы понять, что за этим стоит.              Другого дома, насколько хватает глаз, нет — только тёмный, густой лес, тихо колышущийся на ветру, и горы, маячащие за ним. Рука Хуа Чэна невольно сжимается вокруг рукояти сабли, которую он привязал к поясу, прежде чем покинуть дом. Оружие... странное, если не сказать больше. Она дрожит в его хватке, её глаз — его глаз — вертится, словно пытаясь охватить всё сразу. На мгновение он задаётся вопросом, что он видит — видит ли он, или думает, или делает что-то ещё, кроме как вертится во все стороны. Он никогда раньше не использовал духовное оружие, ему не хватало ни подходящего оружия, ни той силы, которая требуется для его создания. У других богов она есть в избытке, но не у того, кто никогда не заботился об этом. Его последователи — отчаявшиеся и заблудшие, нежелающие и те, кто, кажется, не возражает против того, чтобы им приходилось кланяться другому божеству в храмах своего бога. Они обеспечивают прочную основу для жизни божества, но этого недостаточно, чтобы развиваться на пути к абсолютной власти.              Хуа Чэн не заботит могущество Небесного чиновника. Он предпочёл бы получить его в другом месте, желательно сам, если бы только было место, где он мог бы его найти. Возможно, если его состояние будет достаточно хорошим, это станет одним из ответов, которые он получит от Белой Мглы. Он оборачивается, намереваясь найти Призрачного короля даже ночью, и тут же замирает.              Что бы ни лежало за хижиной, оно освещает небо болезненной зеленью призрачного огня.              Он крепче сжимает саблю, не обращая внимания на её постоянные вибрации, и осторожно обходит дом. Сила всё ещё бушует под его кожей, как это было до открытия горы Тунлу — что бы это ни значило. Оно колеблется, колеблется, как в тот день в храме, прежде чем ярость и ненависть разожгли его пламя. Но он больше не бессильный призрачный огонь, и его больше не ждёт взрывное рождение, так почему же он так себя чувствует?              Какова бы ни была причина, он остановится на ней позже. Если понадобится, его сабли будет достаточно.              За домом, на берегу спокойной, раскинувшейся реки, сидит Белая Мгла средь забытых могил. Его окружают десятки призрачных огней, одни сидят на его плечах и ногах, другие медленно кружатся вокруг него. Их больше над рекой — неподвижных и тусклых, или ярких и живых, гоняющихся друг за другом. Их количество достаточно велико, чтобы освещать ночь и затмевать последние остатки дневного света, всё ещё задерживающиеся на горизонте за рекой и окружающими её горами.              — Гэгэ, — внезапно чирикает один из ближайших к Белой Мгле призрачных огоньков. — Гэгэ, смотри.              Хуа Чэн искал Призрачного короля по своей воле, но вид этих непроницаемых глаз, сияющих над бинтами, которые он носит вместо маски для разнообразия, всё ещё вызывает мурашки по его спине. Он не уверен, то ли это просто страх, то ли узел ярости, который не может существовать без ужаса.              — Хорошая у тебя здесь компания, — говорит он вместо того, чтобы определить природу своих чувств. — Очень жизнерадостная. Весьма мёртвая.              — Здесь не место для живых.              Группа призрачных огней устремляется к Хуа Чэну и начинает кружить вокруг него, словно стая перевозбуждённых щенков.              — Он умер? — спрашивает один из них.              — Он такой же, как мы? — зовёт другой. — Гэгэ?              — Гэгэ нашёл его, как нас?              — Он такой высокий, такой сильный!              — Но гэгэ самый сильный! Гэгэ лучший!              — Ты остаёшься с нами, второй гэгэ?              Долго-долго Хуа Чэн не говорил ни слова. Только его самообладание изнашивается, нить за нитью, разваливается вокруг него, когда его место занимает убийственная аура. Разве они этого не видят? Разве они не чувствуют? Даже его сабля громче стучит в ножнах. Он должен схватить её крепче, чем когда-либо прежде, более чем уверенный, что она вылетит из ножен сама по себе.              Теперь это часть его самого, и он знает себя лучше, чем кто-либо.              — Достаточно, — говорит Белая Мгла и встаёт. Призраки возвращаются к нему, оставляя Хуа Чэна одного и злящегося. — Прости их, они легко возбудимы. У нас не так много посетителей.              — Неудивительно, — фыркает Хуа Чэн, потому что, по-видимому, он дурак без всякого чувства самосохранения. Но это даже не заслужило его взгляда, так что либо его удача в самом разгаре, либо Белая Мгла средь забытых могил настолько не заинтересован в том, чтобы причинить ему боль в данный момент. — Что они вообще? Трофеи войны? Домашние питомцы?              Теперь Призрачный король смотрит на него, но после этого ничего не происходит. Он просто отвернулся от Хуа Чэна, не говоря ни слова. Призрачные огни покидают его и присоединяются к остальным над рекой, театр света под звёздами, медленно оживающий в небе.              — Это заблудшие души, которые ещё не ушли, — в конце концов говорит Белая Мгла, всё ещё глядя на реку.              Он всегда сопровождал их, не так ли? Кошмар в белом, бродящий по ночам с фонарём и антуражем призрачных огней.              — Потерянные души. И ты... забрал их и принёс сюда?              — Я предлагаю им безопасное место, чтобы набраться сил или рассеяться, в зависимости от того, что они выберут, — говорит Белая Мгла, его голос снова насмешлив и резок. Звучит знакомо, но Хуа Чэн предпочитает не зацикливаться на этом. Слишком много людей огрызались на него за все годы его существования. — Я бы не опустился до того, чтобы заставить их пойти со мной.              Хуа Чэн скалит зубы в улыбке, в которой нет ни капли радости.              — Потому что наш Призрачный король — образец добродетели и доброты.              В воздухе поднимается волна убийственного намерения. Это удушает, изнуряет. Оно задерживается между ними на мгновение, а затем исчезает, когда Белая Мгла проходит мимо него с опущенной головой и сжатыми кулаками. Хуа Чэн бросает последний взгляд на реку и следует за ним. Какой ещё у него есть выбор?              Он не останется без ответов.              Лампа всего одна — она на столе, отбрасывает мерцающий свет на весь дом. И раньше Хуа Чэн считал его маленьким, но теперь он почти вызывает клаустрофобию, он недостаточно просторен, чтобы в нём одновременно могли существовать двое мужчин. Он чувствует себя... неуместным, несвоевременным, наблюдая, как Белая Мгла средь забытых могил возится вокруг. Повязки всё ещё на его лице, но волосы распущены и падают на спину. В свете свечи он выглядит мягким, тёплым.              Хуа Чэн никогда раньше не ассоциировал теплоту с Белой Мглой.              — Это безопасное место для призраков, — говорит Белая Мгла раньше, чем Хуа Чэн. — Таким образом, ты можешь оставаться здесь столько, сколько тебе нужно, чтобы выздороветь. Но не заблуждайся — если ты причинишь им вред, я уничтожу тебя и саблю.              Это не пустая угроза. Слишком много раз Хуа Чэн сражался с ним, чтобы не знать о степени его силы.              — Меня не волнует твоя маленькая армия призрачных огней, — говорит он, пытаясь звучать настолько искренне, насколько это возможно. В конце концов, это правда — эти призраки ничего ему не сделали. — Им нечего бояться.              Какое-то мгновение Белая Мгла смотрит на него. Хуа Чэн держит взгляд так пристально, как только может, хотя кажется, что Призрачный Король разбирает его на части, не собираясь снова собирать кусочки. Если Хуа Чэн сделает это сам, останется ли он самим собой?              — Хорошо, — в конце концов говорит Белая Мгла и идёт к сундуку. Он поднимает свою верхнюю одежду и бросает её Хуа Чэну. — Другой циновки у меня нет, так что на сегодня будет лишь это.              — Всё в порядке.              Это больше, чем когда-либо в его детстве.              Он расстилает одежду на полу возле выхода — как можно дальше от Белой Мглы. Хозяин дома поворачивается к нему спиной, и только тихий шорох одежды выдаёт какое-то движение. Белая Мгла снимает с себя одежду, чтобы надеть лишь нижние одежды? Разматывает ли он бинты в темноте ночи, хотя сейчас в его жилище, явно созданном для уединения, находится ещё один человек?              Хуа Чэн всегда любил загадки, но это то, что он не хочет разгадывать.              Он не спит до глубокой ночи, долго после того, как лампа погасла, долго после того, как между ними воцарилась тишина. Это подобно смерти. Когда он, наконец, позволяет себе задремать, его сабля стоит на страже между ними двумя, её глаз не мигает.              В ту ночь ему снится чёрный клинок.              Как и накануне, он просыпается в пустом доме. Сабля лежит рядом с ним, её глаз закрыт, а аура дремлет. Он спокоен, каким никогда не был Хуа Чэн.              И вот он встаёт, и, хотя его сердце сжимается, а пальцы покалывают, он берёт мантию Белой Мглы и складывает её как можно лучше. Никогда прежде он не замечал, насколько обтрепаны её края, насколько груба ткань. В некотором смысле это имеет смысл, учитывая аскетичность дома Призрачного короля. Его аура всегда предшествовала ему, ослепляя и удушая, как никакое удушение, и обстоятельства их предыдущих встреч не требовали тщательного наблюдения.              Это полное отсутствие роскоши, которое так заметно на Небесах, вызывает что-то неприятное в сердце Хуа Чэна. Он не знает, как это прогнать. Он даже не знает, что это такое изначально.              Он кладёт мантию на сундук, смотрит на спрятанную табличку на крошечном алтаре, а затем выбегает из коттеджа, схватив на ходу саблю. Поле не менее пусто, чем ночью. Поле простирается перед ним, сочная и нетронутая трава. Даже тропы не видно. Лес мягко качается на ветру, густой и, казалось бы, так же нетронутый рукой человека.              Это, по всем намерениям и целям, место абсолютного уединения. Хуа Чэн узнаёт его, когда увидит. Это напоминает ему долину, которую он принял за свою, настолько же отдалённую и расположенную как можно дальше от дорог. Он не знает, где именно находится территория Белой Мглы, но он призрак, и хотя призракам не нужен сон или еда, у них есть много времени, чтобы заниматься убийствами.              Так он и ходит.              Река широкая и пологая, как и её берега. Он идёт в тени деревьев, которые на всём протяжении подступают к воде. В воздухе витает тишина. Этот особый вид спокойствия, который достигает самой бурной сердцевины его существа и умудряется успокоить его. Ничего подобного раньше не происходило, кроме объятий Его Высочества. Ничто никогда не успокаивало его мысли и не опустошало его голову на достаточно долгое время, чтобы заставить его замедлиться, оглянуться вокруг и подумать о том, чтобы отказаться от своего непрерывного существования.              Он стряхивает эту мысль и сворачивает в сторону, в кусты и на скользкие камни, ведущие вверх. Какая бы это ни была гора, он поднимается на неё с таким рвением и решимостью, как будто каждый камень — это череп врага, как будто каждый шаг приближает его к Его Высочеству. Но в конце есть только он и ветер на её плоской травянистой вершине, и когда он хрипло кричит на мир, ветер уносит его голос и рассеивает его, как его надежды.              Он возвращается пустым, но спокойнее, и золотой вечерний свет встречает его по возвращении.              Белая Мгла вернулся. Он что-то делает на берегу прямо за домом. Его окружает множество камней всех форм и размеров, и немалая их куча уже перед ним. В куче есть мысль, какая-то форма, которая должна проявиться изнутри, но ещё не появилась.              Когда вся конструкция разваливается после добавления ещё одного камня, Хуа Чэн начинает склоняться к мнению, что Призрачный король ничего не сможет построить за всю жизнь.              — Надеюсь, это не для меня, — весело говорит он, беззаботно приближаясь к Белой Мгле. Призрачный король смотрит на него, но Хуа Чэн перестаёт бояться.              Ему всё равно нечего терять.              — Нет, не для тебя.              Белая Мгла начинает перетасовывать камни голыми руками. Его рукава задраны до локтей, поэтому Хуа Чэн прекрасно видит его мускулы. Неудивительно, что его удары мечом всегда были такими мощными.              — Хотя, нет. Ну, в некотором роде. Но не только для тебя.              — О?              — Это для призрачных огоньков. И какой бы призрак ни пришёл сюда.              Белая Мгла плюхнулся на землю без какого-либо достоинства или грации, и Хуа Чэну пришлось подавить смех. Он действительно отбросил своё чувство самосохранения, да?              — Что-то вроде дорожного знака или святыни, чтобы они знали, что это безопасное место.              — И ты думал, что бессмысленное нагромождение камней создаст долговременный ориентир?              Белая Мгла снова смотрит на него, вновь без слов. У него пятно грязи на лбу. Он снова носит бинты вместо маски — они покрыты пятнами грязи, и только сейчас Хуа Чэн доходит до того, что отсюда, должно быть, взялись вчерашние пятна грязи.              Он смотрит на то, что должно было быть святыней, и не видит ничего, кроме груды щебня. Как долго это продолжалось?              — Послушай, — слышит он собственный голос. Должно быть, он сошёл с ума. — Это не то, как надо строить здания.              — О, так ты знаток в этом, не так ли?              — Я построил свой собственный дом более века назад, и он всё ещё стоит, так что да, я бы сказал, что знаю достаточно.              На это Белая Мгла ничего не говорит. Он даже не удостоил его уничтожающим взглядом. Сидя таким, какой он есть, на берегу, одетый в одежду простолюдина, покрытый пылью и грязью и окружённый дроблёными камнями, он теряет последние частички своей ужасающей ауры.              Сдерживает ли он свои силы, чтобы не спугнуть призрачные огни?              Это определённо не может быть ради Хуа Чэна. В конце концов, они оба знают, каково это, когда другой отпускает все запреты и бьёт всем, что у него есть.              Хуа Чэн думает, что у него может быть шанс. Это займёт всего мгновение, достаточное, чтобы выбить из него ответы и покончить с этим. Каким бы ни был исход, по крайней мере, всё закончится раз и навсегда.              Сабля на поясе тяжелеет. Это происходит медленно, незаметно, и, прежде чем Хуа Чэн осознаёт это, он уже держит в руках дикого зверя. Вся их ярость, вся их злоба — он знает их, сколько себя помнит. Возможно, он забыл, что такое любящая ласка, но он более чем хорошо знаком с гневом. Это всё, что он чувствовал до того, как взобрался на башню и взглянул на бога.              И тогда Белая Мгла говорит: «Я принёс тебе циновку», что немыслимо, потому что он не мог не чувствовать, как за ним поднимается убийственное намерение. Но вот он говорит спокойно, как будто ничего не произошло.              Гнев отступает в одно мгновение. Он присоединяется к зуду под кожей Хуа Чэна, к этому приводящему в бешенство недугу, от которого он, кажется, не может избавиться.              — Ты... что?              — Я принёс тебе циновку, — повторяет Белая Мгла и встаёт. Он встряхивает штаны, что не особо помогает, вздыхает и качает головой. — Идём.              Он снова идёт к дому, и Хуа Чэн следует за ним. Это неправильно на фундаментальном уровне. Он не может понять ни черта, и это сводит его с ума. Они не друзья. Они даже не знакомы, потому что встречи раз в год только для того, чтобы выбить всё дерьмо друг из друга, не представляют собой никаких позитивных отношений. По какой-то непостижимой причине Белая Мгла перешёл от ярости к спасению жизни Хуа Чэна, и Хуа Чэн никак не мог уложить это в голове.              Он уйдёт, как только получит ответы. В любом случае нет смысла оставаться дальше этой точки.              — Вот, — Белая Мгла протягивает ему циновку из скрученной соломы с одним одеялом внутри. — Это немного, но на одного человека должно хватить.              Это так. Это идеальная ширина для того, кто спит один. Хуа Чэн вертит его в руках, ища следы заклинаний или ловушек и не находя ничего.              — Где ты вообще её взял?              — В половине дня пути отсюда есть деревня.              — Деревня, — эхом повторяет Хуа Чэн, потому что сама идея о том, что Белая Мгла шастает вверх и вниз по горам, чтобы пообщаться с крестьянами, немыслима.              — Да. Я хожу туда всякий раз, когда мне нужно что-то, что я не могу сделать своими руками.              — Понятно. Всё, что угодно?              Белая Мгла фыркает, но не возражает.              — Циновкая твоя, — говорит он вместо этого. — Я ещё купил чай. Я не знал, что ты предпочитаешь, поэтому просто…              — Зачем ты это делаешь? — Хуа Чэн прерывает его, потому что это нелепо. Это невообразимо. Это противоречит логике. — И не заставляй меня начинать, что я тебе кого-то напоминаю, потому что это… это…              — Ты призрак. И тебе было больно, когда я нашёл тебя, — Белая Мгла пожимает плечами. Его глаза снова бесстрастны, как и в день их встречи. — Если это не для помощи, я не прикоснусь к тебе здесь. Неважно, что было между нами в прошлом. Это безопасное место, и ты можешь оставаться моим гостем столько, сколько пожелаешь. Ты также можешь уйти, когда захочешь. Ты можешь делать всё, что хочешь, пока не причиняешь вреда другим.              Что-то в сердце Хуа Чэна болезненно сжимается. Он пока не может опознать это чувство, но оно маленькое и холодное. Это напоминает ему о его детстве.              — Почему? — спрашивает он, хотя и не уверен, какого ответа ожидает.              — Покаяние. Однажды я... причинил много вреда призракам. Это моё искупление.              Хуа Чэн слышал это раньше. Это выбивает его из колеи так же, как зуд под кожей, безжалостно гложет его разум, пока он не может думать только о том, как сильно он хочет, чтобы это прекратилось.              Но что Призрачный король может знать о покаянии?              — Как насчёт того, чтобы заключить сделку, — говорит он, просто чтобы что-то сказать и отвлечься от этой нелепой идеи забыть что-то важное. — Я помогу тебе построить ту святыню, а ты, в свою очередь, ответишь на два моих вопроса.              — Хорошо.              Вот это неожиданно. У Хуа Чэна был наготове целый список аргументов и много времени, чтобы убедить Белую Мглу принять его предложение. И поэтому он просто таращится на Белую Мглу, как полоумные боги, когда видят его.              — Ты выглядишь удивлённым, — замечает Белая Мгла. — Ты ожидал другого ответа?              Хуа Чэн слышит это веселье в его голосе? Способна ли эта угроза вызвать положительные чувства?              — Да. Ты даже не знаешь, какие у меня вопросы.              — Это имеет значение? — теперь он уверен. Белая Мгла средь забытых могил забавляется. Даже его глаза больше не выглядят мёртвыми, а скорее… Хуа Чэн понятия не имеет, что он видит в них, но у него нет абсолютно никакого желания размышлять об этом. — Ты всё равно задал бы их, не так ли?              Он не ошибается, но Хуа Чэн не собирается этого признавать. Он предпочёл бы сохранить своё чувство достоинства, сколь оно ни было мало. Так что он просто широко раскинул руки и улыбнулся, потому что что ещё оставалось делать?              — Так, мы договорились?              Белая Мгла подходит к нему без предварительного вопроса. Он неожиданно низкий; и когда он поднимает глаза, он так похож на ребёнка, смотрящего на взрослого, что Хуа Чэн чуть не рассмеялся. Вместо этого он укрепляет свою спину, потому что зачем ему облегчать себе задачу? Белая Мгла никогда раньше не оказывал ему такой же любезности.              — Да, — говорит Призрачный король, и его голос — чистая сталь. — Мы договорились.