О смерти, любви и отпущении грехов

      — Что, чёрт возьми, ты натворил?              Белая Мгла не поворачивается, чтобы посмотреть на Хуа Чэна. Он сидит посреди руин, которые ещё вчера были святыней, которой не хватило лишь нескольких последних кирпичей и крыши. Теперь единственная разница между тем, как он выглядел по прибытии Хуа Чэна, заключалась в его более или менее прямоугольной форме.              — Я спросил...              — Было не так много дел, поэтому я подумал, что будет быстрее, если я закончу это самостоятельно, — Белая Мгла оглядывается, его поза прямая и уравновешенная, как у персонажа картины. На этот раз его причёска безупречна, хотя его одежда скорее серая, чем белая. — Похоже, мои предположения были неверны.              Несколько призрачных огоньков взгромоздились на окружающие его скалы, безмолвные и неподвижные. Им непривычно находиться при дневном свете, но они дополняют картину: Бедствие, окружённое бедствием и призраками в руинах их святыни.              Хуа Чэн зажимает нос и закрывает глаза. Он остаётся так, втягивая воздух в лёгкие в устойчивом ритме вдохов и выдохов. Это помогает ему сохранить своё изнашивающееся здравомыслие.              — Ты уже должен был понять, что ты чертовски бесполезен в создании вещей. Я начинаю думать, что ты бесполезен во всём, кроме боя.              Белая Мгла хмыкает. На этом всё и закончилось: он не протестует, не защищается, не кидается на Хуа Чэна, чтобы выцарапать ему оставшийся глаз и разорвать на куски. Только призрачные огни вспыхивают ярче, но остаются рядом с ним, так же безмолвны.              — Ты же понимаешь, что это невозможно спасти, верно? Если ты всё ещё хочешь эту святыню, тебе придётся начать с нуля.              — Да, — Белая Мгла средь забытых могил кивает и медленно оглядывается. Хуа Чэн мельком увидел его глаза: они тусклее, чем обычно. Мертвее. — Я боялся, что так и будет.              Горячая белая ярость поднимается в Хуа Чэне. Он не останавливается и подпитывает зуд, всё ещё ползающий под его кожей. Кажется, это помогает: зуд немного уменьшается, как и туман, путающий его мысли. Гнева нет.              — Ты всё ещё хочешь построить это?              Проходит некоторое время. Затем:              — Да, — говорит Белая Мгла тем же бесящим, ровным голосом трижды умершего человека. — Я хочу.              — Тогда вставай и приступай к работе. Я отказываюсь проводить здесь больше времени, чем необходимо, только потому, что без руководства ты чертовски бесполезен.              Обычно Белая Мгла набрасывался — должен был набрасываться. Хуа Чэн сделал бы это, если бы кто-нибудь заговорил с ним таким тоном. Но Призрачный король только вздыхает и падает вперёд, как будто кто-то где-то отпустил горсть нитей, удерживающих его в вертикальном положении. Затем он поднимается на ноги, и призрачные огни удирают прочь. Он… бледнее сегодня, Белая Мгла, с его мертвее мёртвых глаз, невыразительным голосом и сгорбленными плечами. Это странно, не подобает ему.              Он не должен казаться таким слабым. Как Хуа Чэн может ненавидеть его, если он слаб? Он презирает слабость, но это чувство не несёт в себе огня. Белая Мгла не заслуживает ничего, кроме обрушившегося на него ада ярости.              Но — его непринуждённо грациозная поза. Его походка. Его голос прошлой ночью. Эти воспоминания давят на разум Хуа Чэна, грызут его и требуют внимания. Он сопротивляется их призыву. Время остановиться на них придёт позже, когда он получит ответы и вернётся домой, в свою безопасность и уединение.              — Что я должен делать? — спрашивает Белая Мгла, возвращая внимание Хуа Чэна к реальности. Призрачные огни отошли от них, но остались поблизости, прямо над поверхностью воды. Один из них привлекает внимание Хуа Чэна: он тусклый, едва различимый при дневном свете, он то появляется, то исчезает на большом расстоянии от берега.              Хуа Чэн узнаёт мёртвую душу, когда видит её.              — Разбери камни, — говорит он сквозь стиснутые зубы, не сводя глаз с этого слабого призрачного огня. Это лучше, чем смотреть на Белую Мглу, когда его разум настаивает на поиске сходства с Его Высочеством, как бы это ни было невозможно. — Посмотри, какие ещё можно использовать. Затем ты построишь его снова в моём присутствии. Не трогай ничего, о чём я тебе не говорю, потому что, если ты снова облажаешься, наше соглашение расторгнуто.              — Очень хорошо, — говорит Белая Мгла и приступает к работе. Хуа Чэн жалеет, что не устроил драку. По крайней мере, это ему знакомо.              Когда они сражались, всё было намного проще.              Ближе к вечеру Белая Мгла возвращается домой из того места, куда он исчез после того, как они закончили со строительством, и безмолвно ложится спиной к Хуа Чэну. На данный момент это их рутина, и Хуа Чэн всегда смотрит в потолок и его множество дыр, ожидая сна, в котором его тело не нуждается.              Сегодня вместо этого он смотрит на Белую Мглу.              Призрачный король занимает так мало места на своей циновке, свернувшись калачиком под жалким одеялом, которое любой здравомыслящий человек выбросил бы много лет назад. Его волосы вьются там, где пучок стягивал их в течение дня. Они тоньше, чем у Хуа Чэна, и, кажется, находятся в гораздо лучшем состоянии, чем можно было бы предположить по условиям жизни Белой Мглы. Видна линия его шеи, обёрнутая бинтами, и намёк на челюсть, обычно скрытый под маской.              Разве он не боится, что Хуа Чэн воспользуется возможностью, чтобы наконец увидеть, как выглядит его лицо? Оно тут же, на расстоянии вытянутой руки, — окончательное развеивание его ночных иллюзий.              Он не делает ход. Он даже не знает, почему его желудок так сжимается при одной мысли об этом.              Но он всё ещё наблюдает; запоминает едва заметные очертания мускулов и тонкую талию, обычно скрытую под свободной одеждой. Он такой обманчиво маленький и хрупкий, Белая Мгла средь забытых могил.              — Ты смотришь на меня, — говорит Призрачный король в какой-то момент, спустя долгий промежуток после того, как Хуа Чэн потерял счёт времени. — Есть ли причина, почему?              Если бы Хуа Чэн был любым другим человеком, он бы вздрогнул, возможно, даже попытался бы отрицать обвинение. Но чужим он не является и поэтому воспринимает это спокойно.              — Просто задумался, — говорит он, потому что Белая Мгла не заслуживает ни подробного ответа, ни правдоподобной лжи. — Люди иногда так делают.              Белая Мгла фыркает, стягивает повязку с шеи на лицо и поворачивается. В коттедже почти нет света, но его глаза блестят, как будто он смотрит на солнце. Свернувшись калачиком под одеялом, он выглядит безобидным и намного моложе, чем его образ, выжженный в памяти Хуа Чэна.              — Почему ты смотришь на меня? — рычит он, когда срабатывают инстинкты.              — Просто задумался, — говорит Белая Мгла. — Люди иногда так делают.              И этого достаточно, чтобы довести кровь Хуа Чэна до точки кипения. Он вскакивает на ноги, его сабля оживает и, дёргаясь, влетает в его руку. Она тяжелее, чем должна быть сталь, и дрожит от глаза, встроенного в рукоять. Это величайшее издевательство, причина его страданий так ясно видна, что даже Хуа Чэн не может от неё спрятаться. Вместо этого он стиснул зубы и нацелил удар на шею Белой Мглы.              Белая Мгла не сдвигается со своего места, не отшатывается и не встаёт. Двумя пальцами он отбрасывает лезвие.              — Значит, ты понимаешь, что излишнее внимание без причины не приветствуется, — невозмутимо добавляет он. — На мгновение я не был уверен, что ты это понимаешь.              — Я тебя выебу!              — Боюсь, мне придётся отказаться. Я дал обет безбрачия.              Это больше всего выбивает Хуа Чэна из его убийственного намерения.              — Ты только что… пошутил?              Глаза Белой Мглы сужаются над повязками.              — Я бы не стал шутить об этом, маленький бог.              Хуа Чэн тяжело садится на коврик. Его не волнует дискомфорт; никогда не волновал. Нужно знать комфорт, чтобы понимать его отсутствие.              — Ты дал что?              — Я дал обет...              — Почему?              Белая Мгла фыркает. Бинты делают звук водянистым, как прелюдия к рыданиям.              — У меня были свои причины.              Хуа Чэн ничего на это не говорит. Его рёбра, кажется, скручиваются сами по себе и в процессе прокалывают его сердце. Он уже мёртв; ядовитые шипы, прорастающие из семян сомнения, не должны причинять ему вреда. И всё же сомнения, которые он не может предотвратить; не может оторвать глаз от лица Белой Мглы, обрамлённого кудрями, так непохожими на Его Высочество. Теперь, во мраке ночи и без пучка на макушке, они сейчас почти одинаковы. Хуа Чэн однажды коснулся волос Его Высочества: они были мягче, чем шёлк костюма, который Его Высочество носил во время парада, бесповоротно изменившего жизнь Хуа Чэна.              Его Высочество также дал подобную клятву. В то время это была такая незначительная часть доктрины, но теперь она поражает Хуа Чэна силой непоколебимых ударов меча Белой Мглы.              «Больно», — умоляли Его Высочество и Белая Мгла, и оба разбили Хуа Чэна без возможности восстановления, хотя и по разным причинам.              — Ты снова пялишься.              Чёрт. Он слишком расслаблен сегодня вечером.              — Тебе не нужно беспокоиться о своих клятвах, уверяю тебя, меня это не интересует.              Белая Мгла делает хрипящий вдох.              — Я… Это не… Это не…              — Ой, — Хуа Чэн придвигается ближе и улыбается самой широкой дерьмовой улыбкой, на которую он способен. Однажды Цзюнь У впал в ярость; разве Призрачный король не останется равнодушным? — Может быть, тебе это интересно?              — Что?! Нет! — визг — это не то, что Хуа Чэн ожидал когда-либо услышать от Белой Мглы, и всё же он его слышит. Он пытается разобрать в голосе знакомые нотки, но не находит. — Твои выводы совершенно необоснованны!              — Даже если бы это было не так, я не хочу прикасаться к тебе. Расслабься.              Он отступает. Это инстинкт, это потребность убедиться, что между ним и Призрачным королём осталось как можно больше места. Не то чтобы это сильно помогало в прошлом, но Хуа Чэн воспользуется всеми возможными преимуществами.              — Я…              Он что? Надеется, что его разум сыграл с ним злую шутку прошлой ночью? Хватается за соломинку, жаждет чего-то после столь долгого отсутствия? Он теряет себя в этом месте; тело, ум и душа в равной степени.              Белая Мгла плотнее закутывается в одеяло.              — Ты кажешься...              — Гора Тунлу, — выпаливает Хуа Чэн, потому что последнее, что он хочет знать, это мысли Белой Мглы. — Что со мной случилось? Ты сказал, что это из-за горы Тунлу. Потому что она… открылась?              — Да.              — Что это означает?              Белая Мгла средь забытых могил моргает. Затем он поднимается и принимает сидячее положение, плотно прижимая одеяло к телу. Он больше похож на бесформенный белый комок ваты, чем на внушительную фигуру, которую обычно изображает.              — Разве ты не знаешь, что такое гора Тунлу?              То, что знает Хуа Чэн, исходит только из слухов о происхождении Белой Мглы. Ему никогда не нужно было знать больше.              — Знаю, — говорит он и проглатывает вспыхнувший к жизни стыд, признавшись в своём невежестве. — Но не в… деталях.              — Понятно. — Это, без сомнения, самое мягкое, что мог сказать Белая Мгла, но, тем не менее, это заставляет кровь Хуа Чэна закипать. — Гора Тунлу — замкнутый горный массив с вулканом в центре. Каждые сто лет он открывается и притягивает к себе призраков и демонов всех уровней, которые достаточно храбры, чтобы пройти испытания и попытаться войти в печь, чтобы пройти трансформацию в Бедствие.              — Что за испытания?              — Битва за выживание, маленький бог. Они убивают друг друга, пока не останутся только самые сильные. Только сильнейшие достойны сражаться за титул Призрачного короля. Только сильнейшие могут выжить в печи.              Хуа Чэн знает, что значит бороться за выживание, каково это — пробираться сквозь кровь и трупы. Он боролся за жизнь до того, как узнал, что означают нежные прикосновения, а смерть забрала его и не смогла удержать в своих руках на поле боя. Если это то, что должен делать призрак, пытающийся стать Бедствием... Не впечатляет. Но так было и с вознесением, как снова и снова доказывала жизнь. Бесполезная мечта дурака, к которой так стремятся многие, потому что не знают, что она влечёт за собой.              Хуа Чэн, может, и не дурак, но ему всегда не везло.              — И почему это имело такой эффект? Почему такое ощущение, будто…              Будто его рвали в клочья, выворачивали наизнанку и сшивали гвоздём вместо иглы.              — Это принуждение. Я не знаю, как именно это работает, но я знаю, что ни один призрак не может игнорировать это. Немногие могут сопротивляться этому, и это всегда дорого обходится.              — Тогда как ты это делаешь?              — Однако я начал думать, что печь может быть не единственным способом достижения состояния Непревзойдённого, — говорит Белая Мгла, как будто он не слышал вопроса Хуа Чэна. Или, возможно, он упорно игнорирует его. Хуа Чэн так сделал бы. — Помнишь, что я говорил о твоей призрачной природе? Как она загорелась ярче, чем при нашей первой встрече?              Да, но будь он проклят, если расскажет об этом Белой Мгле.              — Ты продолжаешь нести чушь, ты думаешь, я её слушаю?              Падает тишина. Белая Мгла ложится на спину и отворачивается от него.              — Подумай, почему твоя кожа кажется тебе слишком маленькой, маленький бог.              Долгое время Хуа Чэн продолжал смотреть на неподвижное тело Белой Мглы. Зуд под кожей, эта назойливая напасть, преследующая его уже несколько дней, продолжает гореть.              Он не прикасается к нему и засыпает с ответом на один из своих вопросов, хотя он остаётся невысказанным.              — Как ты узнал?              — Узнал что?              Они отдыхают от строительства храма. Хуа Чэну это было не нужно, но Белая Мгла настоял и сел на стену. То, что она не рухнула под его весом, свидетельствует о том, насколько хорошо он держится на этот раз, но ничто не может изменить тот факт, что это весёлое зрелище. Он напоминает Хуа Чэну потерянную птицу, выпавшую из гнезда.              — О моём… состоянии.              Это такое же хорошее слово, как и любое другое. Нет смысла скрывать это сейчас, даже если Хуа Чэн не видит связи между этим кровавым зудом души и небрежным замечанием Белой Мглы о возможных альтернативных способах достижения уровня Бедствия. Он никогда не думал о такой возможности — не после того, как судьба оседлала его божественностью, которой он никогда не хотел.              — Я же говорил тебе, что твоя призрачная природа горит ярче, не так ли? Ты и сам должен был это понять, — Призрачный король подпирает подбородок одной рукой, а другую свободно кладёт на колени. Его баланс идеален, как и всегда. — Твоя божественность раньше затмевала её, но не больше. Это увлекательно.              Хуа Чэн сдерживает резкое замечание, которое ни к чему не приведёт.              — Что тут такого увлекательного?              — Раньше я думал, что призраки могут взращивать силу только с помощью обиды и насилия, но, я полагаю, я ошибался. Приятно, когда ошибка обнаруживается безболезненно. — Наступает момент молчания, но прежде чем Хуа Чэн собирает свои разрозненные мысли, чтобы настаивать на уточнении, Белая Мгла спрыгивает со стены и направляется к нему. Хуа Чэн делает шаг назад, его пальцы дёргаются, и он собирается призвать к себе саблю. — Интересно, что делает это возможным для тебя?              Хуа Чэн задумался бы, если бы это не было очевидно.              — Тебе действительно нужно спрашивать?              Белая Мгла замирает. Его глаза сужаются, а маска скрывает рычание, которое он, должно быть, издаёт. Хуа Чэн чувствует отголоски в стремлении убить, окружившем их. Что такого в Его Высочестве, что заставляет Призрачного короля так реагировать? Хуа Чэн знает ненависть лучше, чем кто-либо — как в мире людей, так и в том, что за его пределами, — но реакция Белой Мглы всегда была такой, словно тот враждовал с наследным принцем.              — Значит, бог безнадёжных сам безнадёжен, — Белая Мгла усмехается, и маска не может этого скрыть. — Если это так, то, может быть, ты действительно можешь чем-то помочь.              После этого он устремляется в сторону реки, и только сейчас Хуа Чэн слегка расслабляется. Его сознание всё ещё задерживается вокруг сабли, оставленной возле дома. Одна мысль, и она прыгнет ему в руку, готовая встретиться лицом к лицу с яростью Бедствия. И если то, что он сказал, правда, если Хуа Чэн действительно стал сильнее, то, возможно, впервые за всю жизнь шансы будут в его пользу.              Хуа Чэн не глуп, но он склонен мечтать о слишком грандиозном. Он всегда был таким ничтожеством.              Белая Мгла не атакует. Он идёт через реку туда, где призрачные огни прячутся от солнечного света, и возвращается с одним из них. Это та самая душа, которая привлекла внимание Хуа Чэна накануне.              — Он… я не знаю, как его зовут. Он никогда не говорил мне, — убийственное намерение исчезло, и осталась только тоска, истекающая кровью из сгорбленных плеч Белой Мглы и его нежной хватки призрачного огня. — Он решил остаться, пока снова не встретит своего друга, но он слишком слаб, чтобы отправиться на его поиски. Я надеюсь, ты сможешь убедить его покинуть этот мир.              Пальцы Хуа Чэна дёргаются. Сабля с хрипом летит по воздуху и ложится на его ладонь, тяжёлая от обещания кровопролития.              — Как ты смеешь?!              Белая Мгла средь забытых могил мигает.              — Как я смею что?              — Не тебе решать, кому задержаться, а кому следует рассеяться. Если этот идиот хочет остаться, это его дело, — он скалит зубы, кровь кипит, и каждая часть его существа кричит о высвобождении чего-то, чего он не может понять. — Думаешь, ты знаешь лучше, чем другие?              — Он причиняет себе боль…              — И это его решение! Ты не имеешь права голоса! — Хуа Чэн отбрасывает саблю в сторону, но она остаётся рядом с ним в воздухе, остриё направлено на Белую Мглу. Упрямая, проклятая вещь. Хуа Чэн должен был знать, что она будет вести себя так — в конце концов, она родилась от него. — Отдай его мне.              Белая Мгла скрывает призрачный огонь из поля зрения. В любом случае его почти не видно.              — Я не позволю тебе ещё больше причинить ему боль.              — Я не причиню ему вреда, в отличие от тебя, бесполезный отброс идиота!              Призрачный король отшатывается, его глаза широко раскрыты над краем маски. Он никогда не вёл себя так, когда они дрались, никогда не показывал ничего, кроме непоколебимой решимости. Нужен ли призрачный огонь, чтобы сделать его уязвимым?              — Дай. Его. Сюда.              — Сяо Хуа?              Они оба замирают, Хуа Чэн и Белая Мгла. Только призрачный огонь, кажется, горит ярче, извиваясь между пальцами Белой Мглы. Он отпускает его, и тот летит по воздуху, чтобы остановиться прямо перед Хуа Чэном. Огонёк так близко, что ему нужно повернуть голову, чтобы хорошо разглядеть его.              Отсутствие глаза имеет свои недостатки.              — Сяо Хуа? — призрачный огонь снова вспыхивает. — Это ты?              Есть только один человек, который когда-либо осмелился назвать Хуа Чэна так, которому было всё равно, что каждый раз его встречали рычанием и замечаниями, настолько язвительными, что они резали глубже, чем самые острые лезвия. Однополчанин Хуа Чэна из времён гражданской войны, тот, кого он видел умирающим за несколько мгновений до того, как его постигла та же участь.              Раскопать имя этого засранца в его памяти оказалось сложнее, чем ожидал Хуа Чэн.              — Янь Хай?              Призрачный огонь взрывается яркостью.              — Сяо Хуа! — он делает круг вокруг Хуа Чэна, невообразимая скорость превращает его в вытянутую полосу зелёного света. Хуа Чэн легко выхватывает его из воздуха. — Сяо Хуа, это ты! Это действительно ты! Я думал, что больше никогда тебя не увижу!              — Какого хрена ты призрачный огонь?              — Чтобы найти тебя, конечно!              Взгляд Белой Мглы вонзается в лоб Хуа Чэна, как гвоздь, но он игнорирует его. Он хорош в этом.              — И зачем тебе вообще искать меня?              Пламя Янь Хая мерцает.              — Потому что ты мой друг.              Сердце Хуа Чэна болит, как будто что-то пронзило его крюком и теперь начало вытаскивать из груди. Это ужасно и чуждо, и он ненавидит это.              — С чего ты так решил?              — Я… потому что мы…              — Янь Хай, — говорит он, на этот раз медленнее, — служба в одной роте не сделала нас друзьями.              «У меня никогда не было друзей», — вот чего он не говорит. Белая Мгла не должен знать об этом. Каждый из них живёт в своей тени одиночества, и Хуа Чэн не склонен видеть, насколько они похожи в этом отношении.              — Ты сражался в войне Сяньлэ с Юнань?              В голосе Белой Мглы звучит… что-то, но его глаза ничего не выдают, когда Хуа Чэн смотрит на него. Он не собирается спрашивать об этом, у него хоть столько достоинства осталось, но он чертовски уверен, что попытается взять разговор под контроль.              — Да, сражался. И?              — Сяо Хуа был таким свирепым на поле боя! — Янь Хай заговорил до того, как Белая Мгла успел произнести хоть слово. — Он убивал солдат намного старше себя. И его сабля! Гэгэ, ты должен попросить его показать тебе как-нибудь, что он умеет!              Белая Мгла прочищает горло. Это звучит ближе к хрипу, чем к кашлю.              — Я… прекрасно знаю, как твой друг владеет клинком.              — Мы не друзья.              — Айя, Сяо Хуа, не говори чепухи. Ты всегда нравился мне больше, чем другим.              Ах, вот оно, пренебрежение правдой Янь Хая, что Хуа Чэн всегда пихал ему прямо в лицо. Видимо, даже смерть не могла этого изменить.              — То, что я перестал реагировать на твои приставания ко мне, не означает, что мы друзья.              — Хм, — размышляет Янь Хай, его пламя стало ровнее, чем когда-либо прежде. — В твоём случае это всё равно что дружба.              — Бля…              — Ты нашёл Его Высочество?              Хуа Чэн с лязгом закрывает рот. Крючок в его сердце вонзился глубже — чего бы он ни отдал, чтобы его вытащить.              Было намного легче, когда он ненавидел всех в равной мере.              — Да, — говорит он, и его голос кажется пустым даже для его собственных ушей. Голова Белой Мглы взлетает вверх; если раньше его сосредоточенность была невыносимой, то теперь становится ещё хуже. Хуа Чэна это больше не волнует: всё, что он видит перед своим мысленным взором, — это Его Высочество.              — Да, я нашёл. А потом я потерял его, но, Янь Хай… Я защитил его. Я защитил его, как всегда хотел.              Янь Хай ложится в его руку, яркий, горящий ровным пламенем.              — Тогда я рад за тебя, Сяо Хуа. Я действительно рад. И я надеюсь, что ты найдёшь его снова.              Сердце Хуа Чэна болело от этой самой надежды каждое мгновение его непрерывного существования. Он не помнит, каково это — не тосковать по Его Высочеству.              — Он… я… — чёрт возьми, когда он в последний раз заикался? — Я даже не буду возражать, если он не примет меня обратно к себе на службу. Пока он в безопасности, это всё, что имеет значение.              — Ты служил своему богу?              Однажды Хуа Чэн вырвет голосовые связки Белой Мглы.              — Да. Удивлён?              — Как кто?              — А с чего вдруг тебе не всё равно?              Белая Мгла делает шаг вперёд.              — Ответь мне.              Хуа Чэн отпускает Янь Хая и вместо этого хватает саблю.              — Кем бы он ни хотел, чтобы я был. Мечом, чтобы сразить врагов. Пламенем, чтобы сжечь города. И щитом, чтобы защитить его от того, что могло бы разбить его, потому что умереть за него было для меня величайшей честью.              Белая Мгла средь забытых могил, единственное известное Бедствие трёх миров, отшатывается от простых слов. Его глаза шире, чем когда-либо прежде, и ни разу они не отрываются от лица Хуа Чэна. Хуа Чэн встречает его взгляд безотрывно, потому что, если так всё закончится, если так Белая Мгла, наконец, сломается, он встретит свою гибель лицом к лицу и сделает всё возможное, чтобы выйти победителем.              Он не против узнать, до какой степени его сила якобы выросла.              Белая Мгла не даёт ему шанса сделать это. Он оборачивается и чуть ли не убегает, спотыкаясь на ходу. Только спустя много-много времени Хуа Чэн опустил оружие.              Его сердце не может успокоиться.