О смерти, любви и отпущении грехов

      Ночью, после внезапного ухода Белой Мглы, Хуа Чэну снится тот храм.              Его уши полны криков и рыданий Его Высочества, воплей, которые ни один человек никогда не должен издавать, которые снова и снова вырываются из его горла, пока Хуа Чэн корчится в хватке этого белого ублюдка и ничего не может сделать, чтобы остановить это. Он может только кричать рядом с Его Высочеством, и, ох, как он кричит, хотя у него нет ни рта, ни голоса, не говоря уже о теле. Может быть, если бы он это сделал, он смог бы остановить это безумие, вытереть реку крови и залатать зияющие раны, которые разум считает невозможным залечить.              Безликий Бай смеётся над ним, и смех звенит, звенит, звенит в его несуществующих ушах, и в глухом подтексте этого смеха Хуа Чэн что-то слышит, но это, должно быть, он, потому что он тоже кричит, когда пламя охватывает их обоих и неблагодарный хлам, который он хочет растерзать голыми руками. Внезапно у него снова появляются руки, поэтому он подходит ещё ближе к алтарю и берёт в свои пальцы то, что осталось от пальцев Его Высочества.              — Прости меня, — всхлипывает он в кровь, порванную кожу и сломанные кости, которые никакая сила не может склеить. — Прости меня за то, что подвёл тебя. О боже, боже мой, прости меня.              А затем…              — Умин, — говорит Его Высочество над ним.              Щёки Хуа Чэна вспыхивают теплом. Это руки, руки Его Высочества, когда он поднимает голову Хуа Чэна и целует его в лоб.              — Ва… Ваше Высочество, — говорит Хуа Чэн, его голос ломается, и всё его тело распадается на части под руками его бога. — Ваше Высочество, Ваше Высочество, Ваше Высочество…              — Тсс, я здесь, — Его Высочество снова целует Хуа Чэна в лоб. Он баюкает его на руках, и впервые за более чем столетие сердце Хуа Чэна обретает покой. — Я здесь. Умин, я здесь.              Хуа Чэн отпускает окровавленные, искалеченные пальцы живого трупа и подносит руку Его Высочества к своим губам. Он тёплый и мягкий, со слабым привкусом грязи.              — Ваше Высочество, — говорит он и переворачивает руку, чтобы запечатлеть затяжной поцелуй на запястье. Возлюбленный, думает он, пока Его Высочество задыхается над ним. Его пульс учащается под губами Хуа Чэна.              Он уплывает в колыбели рук Его Высочества, слушая, как кровь неуклонно капает с алтаря на пол. Если именно так Хуа Чэн в конце концов сходит с ума — удерживаемый в объятиях Его Высочества, в то время как чужая кровь загрязняет его собственный алтарь, — то так тому и быть.              Он только хотел бы, чтобы это произошло раньше.                     

***

      Звук падающих капель следует за ним в бодрствование. Он сморгнул сон со своих глаз и остался стоять на полу, уставившись в потолок невидящими глазами.              В его сердце пустота, где лежат и грызут его воспоминания о сне.              Он сильно трёт лоб. Это ничто по сравнению с эфирной лаской губ Его Высочества. Это должно причинять боль; прогнать затянувшееся томление и глупые остатки мечты, которую он не смог контролировать. Он был ещё жив, когда в последний раз его мысли о Его Высочестве стали неприличными. С тех пор он научился сдерживать свои чувства, загонял их за железную решётку своей воли и отказывался останавливаться на их невыполнимых обещаниях.              Испытать их сейчас — просто ещё одна пощёчина в очень длинном списке травм.              Капли продолжают падать. Он поворачивается на звук. На полу лежит треснутая миска, посредине которой равномерно плещется вода. Она капает из дыр в крыше — дыр, которые до прошлой ночи были прямо над Хуа Чэном.              Он не двигал свой коврик.              Мир за пределами дома окутан дымкой проливного дождя. Белая Мгла сидит за столом, его внимание сосредоточено на свитке, в котором он пишет. Справа от него лежит сабля Хуа Чэна.              Он стоит на месте, кончик завис на несколько пальцев над землёй. Глаз на рукояти широкий и следит за каждым движением Белой Мглы.              В нём нет ни намёка на намерение убить.              — Чай должен быть ещё тёплым, — говорит Белая Мгла, не отрывая взгляда от свитка. — Чайник стоит на печи.              — Я думал, ты убежал.              Белая Мгла не торопится убрать кисть и сложить руки на коленях. Он не смотрит на Хуа Чэна и не обращает ни малейшего внимания на саблю Хуа Чэна, но проклятое лезвие всё ещё приближается к нему.              — Это мой дом, — говорит он. — Конечно, я бы не ушёл, как бы ни... накалялись наши споры.              Лениво, с той же поступью, которая когда-то заставляла глаз Цзюнь У дёргаться, Хуа Чэн приближается к Белой Мгле. Он выхватывает лезвие, и оно трясётся в его руке, как лист во время бури.              — Ты убежал. Ты всегда убегаешь.              Призрачный король закрывает глаза. Между маской и капюшоном, которые он никогда раньше не носил в помещении, его лицо едва видно, но Хуа Чэн видит достаточно. Он видит и сжатые кулаки, дрожащие на столе.              Он отступает.              Чай действительно ещё тёплый. Он пьёт его бездумно, глядя вдаль. Дождь сделал лес серым, и гор больше нет, спрятались за клубящимися облаками и бесконечными струями воды. Не видно ни кусочка голубого неба, ни одно светлое пятнышко в облаках не намекает на перемену погоды.              Дождь продолжает идти. Капли продолжают падать в чашу. Сердце Хуа Чэна продолжает болеть.              — Ты всегда утверждал, что Его Высочество мёртв, — говорит он, хотя эхо пульса Его Высочества всё ещё бьётся у него на губах. Сон лежит тяжёлым, как камень, на дне его мёртвой души. — Почему?              Он считает капли, нарушающие тишину, но не поворачивается к Белой Мгле. Между мечтой и сомнениями он потеряет то немногое, что у него осталось.              — Потому что я видел, как Бай… Безликий Бай привёл его в печь на горе Тунлу, где они убили друг друга.              Три мира останавливаются. Все звуки прекращаются. Чашка выскальзывает из рук Хуа Чэна и разбивается об пол, но он этого не слышит. В его мире есть только Белая Мгла и эхо его слов.              Но он всё равно спрашивает: «Что?» — как дурак, как будто одного раза недостаточно, чтобы превратить его сердце в пыль.              — Безликий Бай преследовал твоего бога до предела, и, когда он сошёл с ума от боли и страха, он затащил его в печь и запечатал обоих внутри.              Безликий Бай. Это безумие в форме горя, человек, который взял лучшее, что мог предложить мир, и смял его в скомканные куски сущности. Хуа Чэн мечтал разорвать его в клочья, и пока ему не удавалось сделать это, слишком много раз, чтобы сосчитать.              — Ты врёшь.              — Я тоже был там, маленький бог. В отличие от них, я выбрался.              — Молчи.              — Просто потому, что ты не хочешь…              Хуа Чэн хлопает ладонью по столу.              — Молчи!              Белая Мгла немного приподнимает голову. Капюшон отбрасывает тень на его глаза, но Хуа Чэн чувствует их на себе, как клеймо, от которого не может избавиться.              — Держи себя в руках, маленький бог.              — Отвали! — он издаёт даже не голос, а рычание: первобытное, злобное, почти неразборчивое рычание, рождающееся глубоко в его груди, где крутится огонь и поджигает его. — Ты не… Ты не можешь…              Он качается, ловит себя на столе и тянет его вниз вместе с собой. Это — это нечто внутри него, этот горящий, ноющий шип ярости, отчаяния и горя, настолько всепоглощающий, что он мог бы поглотить мир, если бы он дал ему волю, ползёт вверх из-под пепла его рождения, взбалтывая его и душит его. Он хочет вытащить его. Он хочет сохранить это. Он хочет…              Он хочет, чтобы это прекратилось.              Звук. Нет — вопль, душераздирающий, леденящий кровь плач отдаётся эхом в его ушах, и это он испускает его, он выкрикивает то, о чём он не может говорить, точно так же, как он делал это до того, как первый и единственный человек, который когда-либо делал это, обнял его. А теперь его нет, и все надежды и предположения рассыпаются вокруг него, как дворцы из золотой фольги, которые так любят многие Небесные чиновники.              Маленькая порочная часть его шепчет, что это лучше, чем альтернатива, которой он боялся с тех пор, как в его разум засел червь сомнения.              Когда тёплая рука ложится на его плечо, у него не хватает сил поднять глаза. Но есть и вторая рука, обвивающая его шею и направляющая голову вверх. Он должен сопротивляться. Он может сопротивляться, думает он, силе и мощи, кипящей под ненавистной ему фальшивой кожей, он не может придумать ничего лучшего, но…              Белая Мгла прислоняется лбом к лбу Хуа Чэна. Хуа Чэн мельком видит глаза под капюшоном — живые и даже яркие для разнообразия, и он бы пошатнулся от того, насколько они напоминают Его Высочество, если бы он только мог двигаться, — прежде чем Белая Мгла закрывает их и испускает выдох, который прикасается к губам Хуа Чэна. Он даже не вздрагивает, но его пальцы дёргаются.              Что бы ни стало с его саблей после того, как он слил её со своим глазом, она лучше откликается на его зов.              Нет необходимости в её появлении. Белая Мгла снова выдыхает и проводит рукой вниз, пока она не останавливается на грудине Хуа Чэна. Огонь внутри него ревёт, поднимается на поверхность, обжигает его кожу изнутри и…              Складывается в себя. Зуд, ползущий под его кожей, который он не мог почесать, каждую частицу его существа, каждую ниточку ярости и злобы, которая поддерживает его, даже пламя веры, которое начало вспыхивать и исчезать, как бы он ни старался держаться за него, — все они успокаиваются, затвердели и невозмутимы тем, что пару минут назад вывело их из равновесия.              Его разум никогда ещё не был таким пустым.              Белая Мгла отступает. Тень капюшона снова лишает возможности видеть его глаза. Возможно, это к лучшему.              — Я бы предпочёл, чтобы ты не терял контроль в моём доме, пожалуйста. Возможно, ему не хватает великолепия по сравнению с тем, к чему ты привык, но это всё, что у меня есть.              Хуа Чэн моргает, лишённый боли. Миазмы, затуманившие его мысли, рассеялись. Он чувствует себя слабым, но в хорошем смысле.              Он не уверен, нравится ли ему это или ненавистно.              — Ты… — Укол боли обжигает его сердце, но он тупой, старый. Он это хорошо знает. — Я жил и похуже.              — Вот как?              Сабля Хуа Чэна всё ещё лежит рядом со столом, куда он её уронил, её глаз — его глаз, больше не принадлежащий его телу, — широко раскрыт, следя за каждым движением Белой Мглы. Призрачный король похлопывает по рукояти на ходу. Сабля дрожит в ответ с такой скоростью, что её форма расплывается.              Должно быть, это духовное оружие Хуа Чэна, которое он никогда не собирался создавать, но он не чувствует к нему привязанности.              — Что ты со мной сделал?              Белая Мгла поднимает стол и садится.              — Я просто отсрочил неизбежное. Я не собираюсь превращать свой дом в импровизированную печь для рождения нового Бедствия.              Его слова мало что значат для Хуа Чэна. Дорога, по которой он идёт, не его собственная, каждый выбор, который он сделал, столь незначительный в волне судьбы, которая захлестнула и унесла его в Небесную столицу, которой он не принадлежит. Мало ситуаций, когда он был там, где хотел быть: меч и щит Его Высочества, безликий, безымянный инструмент, который нужно использовать и выбросить. Ошибка, большую часть его жизни.              Кто он в отсутствие своего бога?              Его единственная цель, он ушёл. Навсегда, если слова Белой Мглы были правдой, и возможность, которой Хуа Чэн боится больше всего, доказывает, что его воображение сыграло с ним злую шутку.              Зуд возвращается, хотя он ещё не покинул пределы его сердца. Он должен знать. Он должен знать.              Он щёлкает пальцами. Сабля смотрит на него, глаз сужается, но не двигается. Хуа Чэн снова щёлкает пальцами, вспоминая о том, как тяжёлый кулак отца ударил его по лицу.              — Иди сюда, бесполезный мусор. Я не буду повторять, — говорит он и слышит в своём голосе этого старого ублюдка.              Его тошнит, но в призрачном подобии его желудка ничего нет.              Сабля бросает последний взгляд на Белую Мглу, затем пронзает воздух и приземляется в руке Хуа Чэна; тяжесть его ненависти и боли стала ощутимой. Она дрожит, сообщая мысли без слов на языке, на котором Хуа Чэн не говорит.              Он не смотрит на Белую Мглу, когда выбегает из дома. На одно блаженное мгновение мир полон только шума дождя. Он промок насквозь за один удар сердца. Хуа Чэн не обращает на это внимания. Он мёртв, и даже когда он был жив, ему бывало и похуже. Долгое время единственными воспоминаниями, не окрашенными болью и страданием, были воспоминания о Его Высочестве; теперь они тоже несут пятно сомнения, тень ликующего кудахтанья его отца и «Никто никогда не захочет иметь с тобой ничего общего», повторяемых так часто, что это запечатлелось в самой душе Хуа Чэна.              — Куда ты направляешься?              Сабля дёргается, но Хуа Чэн держит её в хватке достаточно крепко, чтобы сломать, если бы это было что-то меньшее, чем духовное оружие.              — Прочь.              Рука обвивается вокруг его руки. Он стряхивает её, оборачивается с оскаленными зубами, и струйки огня снова начинают лизать его внутренности. Один толчок, одна шальная мысль — и не останется ничего, кроме него, посреди ада.              На этот раз без изуродованного тела своего бога.              Дождь пропитал Белую Мглу так же быстро, как и Хуа Чэна. Его одеяния облегают его тело, очерчивая его линии лучше, чем одежда, в которой он работал над храмом. Капюшон ложится на голову. Хуа Чэн видит на его месте кого-то другого, в такой же белой и мокрой мантии, окрашенной в красный цвет от крови, просачивающейся из-под воткнутого в живот меча. В течение нескольких дней он стоял и смотрел, как его бог страдает, прежде чем человек, более храбрый, чем он когда-либо был, приблизился к Его Высочеству и предложил ему милосердие, которое Хуа Чэн никогда не умел выражать.              Белая Мгла всё ещё тянется к нему. С опозданием он заламывает руки перед собой. Под ногтями грязь.              — Я не смогу защитить тебя, если ты уйдёшь.              — От чего?              — Гора Тунлу.              — Хорошо, — говорит Хуа Чэн, и — да, это звучит правдоподобно. Цель эхом отзывается в его горящей душе уверенностью и правильностью. — Вот куда я иду.              — Что… зачем тебе…              — Потому что я должен! Потому что он… — Он прикусывает язык, чтобы не выпалить больше, чем следует. Кровь наполняет его рот. Он узнал её вкус ещё до того, как познал голод. — Не пытайся меня остановить.              — Твоя божественность...              — К чёрту мою божественность! К чёрту этот кусок дерьма судьбы, которой я никогда не хотел! Это должен был быть он!              Иногда он задаётся вопросом, был ли это последний смех его несчастья над ним, что Небесная кара пришла на тот холм в Юнань и выбрала его вместо Его Высочества. Наихудшая жизнь, за которой последовало бесконечное посмертие страданий; мерзкая шутка вселенной. Бывают ночи, когда он сжимает свой прах в ладони и задаётся вопросом, будет ли достаточно его развеять, чтобы уничтожить его, или же эта жалкая искра божественности снова склеит его.              — Это так не работает.              На это у Хуа Чэна нет ответа. Он бредёт по лужам и грязи, но на этот раз в конце дороги нет ни храма, ни зонта, под которым можно было бы спрятаться. Что ждёт впереди, так это ответ, к лучшему или к худшему.              — Если ты сделаешь это, ты уже никогда не будешь прежним!              Сколько себя помнит Хуа Чэн, он был создан из ярости и преданности. Если в трёх мирах есть сила, достаточно великая, чтобы переделать его...              Пока он не узнает, были ли слова Белой Мглы о Его Высочестве правдой, Хуа Чэна не волнует, что с ним будет.              Белая Мгла больше не говорит, и Хуа Чэн не оборачивается, чтобы посмотреть на него. Зуд возвращается, но он игнорирует его, как и свою саблю, без конца дрожащую в руке. Он разжимает хватку, но упрямая штука остаётся в его руке, словно пришитая к коже.              Между территорией Белой Мглы и остальным миром нет видимой границы. Между одним шагом и следующим Хуа Чэн падает на колени, складываясь пополам. Шквал голосов бьёт его, как молот. Сеть духовного общения, которую он не слышал с тех пор, как проснулся в лачуге Белой Мглы, и бесчисленные молитвы, которые тоже не доходили до него. Блокирование всего этого всегда сказывалось на нём, заставляя глубины его разума болеть так, что ничто не могло его успокоить. Он никогда не осознавал, как легко было привыкнуть к тишине.              Далее идёт волна. Он чувствует её приближение зубами и костями, этого левиафана силы, который воспламеняет его кровь. Его пустая глазница пульсирует там, где последние несколько дней была спокойной. Что-то сочится из неё. У него хватило ума вытереть щёку: пальцы в крови. Она никогда не была такой вязкой.              Кто-то кричит. Это может быть даже он, но он не слышит слов.              Когда обрушивается следующая волна, он позволяет ей унести себя с собой.              Дальше всё… размыто.              Он осознаёт голод, который заставляет его вонзать зубы во всё, что он находит. Часто это что-то ещё движется. Кровь: постоянный поток крови, своей и чужой. Она хлещет из его пустой глазницы и уже засохла на лице и одежде. Тем не менее, крови становится больше, и боль раскалывает его голову надвое.              Кто-то зовёт: «Ваше Высочество Хуа Чэн?»              Кто-то ещё говорит: «Что он здесь делает?»              Кто бы это ни был, он рубит их и движется только вперёд, только вверх. Ему нужно время.              Он измеряет время вспышками ясности, моментами, когда его разум достаточно проясняется, чтобы понять, что его окружает. Иногда он приходит в себя, окружённый трупами демонов и последними клочьями призрачного огня, с тяжёлой от жажды крови саблей в руке. Бывают моменты, когда он один, и именно тогда он позволяет себе на мгновение сесть на каменистую землю и подышать, несмотря на то, что ему даже не нужен воздух. Однажды он находится в логове зверя, его туша разорвана на куски вокруг него, а его отродье ползает по рукам, серебряное, полупрозрачное и такое красивое, что он плачет.              Это случается нечасто.              В какой-то момент он видит Его Высочество. Он берёт лицо Хуа Чэна в свои руки; это Рай, о котором Хуа Чэн не знал до сих пор.              — Умин, — говорит Его Высочество. — Пожалуйста.              Он берёт руки Его Высочества и целует их, его губы потрескались и оставляют пятна крови на белой коже.              — Ваше Высочество.              Он целует его и в лоб.              — Любимый.              И он говорит: «Ты ненастоящий».              Это единственный раз, когда его разум вызывает в воображении Его Высочество. То ли подстегнуть его, то ли помешать его движению, он не знает. Это оставляет его пустым. Его кровоточащее сердце холоднее, чем раньше.              Он приходит в себя на краю дымящейся бездны, когда жар лижет его кожу и резонирует с огнём, наполняющим его до предела. Под паром скрывается оранжевое свечение. Оно пахнет злом и переполняется силой. Ему не терпится взять его себе, сформировать себя вокруг него и носить его с собой, чтобы он был достаточно силён, чтобы защитить Его Высочество, если потребуется.              Или обрушить огонь и разрушение на тех, кто стал причиной его смерти.              Ответ, который он ищет, прямо у него под ногами.              Он делает шаг, потом ещё один. Затем он бежит, прежде чем слабый ребёнок внутри него заставит его передумать.              Ветер воет в ушах, когда он падает. В вое слышится его имя.