Часть 8
4 апреля 2022 г., 15:08
Толстый слой пыли покрывает всё в доме Хуа Чэна. Его пальцы оставляют на пыли чистые дорожки, когда он идёт, чтобы проверить, посмел ли кто посягнуть на его дом. Никто. Никто бы не стал. Никто и не будет.
Ему приснился сон, понял он в печи, глядя на голые камни, в то время как частички его существа отпадали одна за другой, пока не остался только его разум. У него был сон — или он был бы, если бы ему дали время, чтобы полностью его увидеть. Мечта о доме для двоих, мечта об удовлетворённости и завершённости, мечта дурака, которая погасла, не успев воплотиться в жизнь. Теперь Хуа Чэн стоит на руинах мечты. Опустошённый, лишённый надежды.
Вот комната, которую он боится увидеть, но знает, что должен. Он останавливается перед дверью, у которой больше защитных элементов, чем у остальной части дома. Достаточно толкнуть дверь, войти и увидеть, но он трус, у которого мурашки по коже бегут от одной мысли об этом, чьё давно мёртвое сердце трясётся, как птица, выпавшая из гнезда, — и вот он останавливается на пороге и смотрит, его сжатые кулаки трясутся по бокам. Зуд под кожей, этот вредитель, мучивший его изнутри бесчисленные дни, прошёл, насытился, успокоился; победил в испытании огнём и кровью. Сила бурлит внутри него, гораздо больше, чем то, к чему он привык и знает, что с этим делать. Он прошёл через то, что лишь немногие пытались и ещё меньше преуспели, и всё же.
И всё же.
Слишком слаб, чтобы покончить с собой, когда у него был шанс. Слишком слаб, чтобы защитить и спасти своего бога. Слишком слаб, чтобы посмотреть правде в глаза, которую подозревало его сердце, но разум отказывался принять. Бесполезный, слабый хлам.
Его отец был прав.
Хуа Чэн закрывает глаза. Затем он толкает дверь, тревожа спёртый воздух, полный пыли и запаха нежилого дома. Его инструменты разбросаны по полу, испещрённые ржавчиной. Крыша протекает; если бы он был здесь, он бы всё залатал, как делал бесчисленное количество раз за столетие, которое прожил здесь. Но его не было, и плитка поддалась натиску дождя.
Он переступает через лужу на пути к статуе.
Она незаконченная, завёрнутая в ткань, поседевшую от времени и покрывшуюся плесенью. Не давая себе времени подумать, Хуа Чэн срывает ткань и открывает лицо, которое скрывается под ней: мягкое в линиях, мягкое в улыбке. Остальное — лишь кусок необработанного камня, который он не успел превратить в облик, достойный своего бога.
На месте его сердца зияющая рана, и чем дольше он смотрит на статую, тем больше она становится. Он хочет разбить её вдребезги, но не может; хочет свернуться калачиком у её ног и выплакать все глаза, но слёз нет. Его сабля вырывается из ножен и прижимается к холодному камню, где она трясётся, трясётся и трясётся. Она льёт слёзы, которых нет у Хуа Чэна.
Движения требуют от него большего, чем требовалось, чтобы выдерживать презрительный взгляд Небес. Он формирует три мира вокруг себя, формирует их по своему образу, вырезает пространство для себя, в которое он постепенно переносит своё сознание, пока между ним и статуей не остаётся дистанции. Безмятежное лицо Его Высочества ничуть не меняется — да и как оно смогло бы? Это просто статуя; желание глупого сердца, несбывшаяся детская мечта.
Он накрывает голову статуи тканью, затем поворачивается на каблуках и уходит. Звуки его сабли, трясущейся о камень, довольно долго следуют за ним, прежде чем их поглощает тишина.
***
Зуд мучил его так долго, что теперь его отсутствие превратилось в пустоту, которая простирается между силой, ставшей осязаемой, выдаваемой за его кожу, и вихрем его силы, к которой он до сих пор не привык. Было бы разумно потратить время на то, чтобы довести свои навыки до совершенства, отточить их, пока он не станет таким же острым и злобным инструментом, как его сабля, готовым сражаться против всего мира. Вместо этого Хуа Чэн отправляется в Небесную столицу. Он идет по её улицам среди мимолетных взглядов и приглушенного шепота. Он игнорирует всё, всегда делал так. Между ним и Небесными чиновниками нет любви, в его сердце нет уважения к положению, которого он никогда не хотел. Он должен был уйти. Он не должен был слушать заверения Цзюнь У, медово-сладкие для его разбитого сердца, как чудодейственное средство от боли. Но он мог держаться только за одного человека, и вера в то, что смысл его непрерывного существования скоро вернется, оказалась величайшей оковой из всех. Так много иронии в его единственной радости, добавляющей к боли и страданиям, которые сопровождали его с самого рождения. Он скрежещет зубами, крепче сжимает трясущуюся саблю и врывается в Большой военный зал, не дожидаясь и не заботясь о том, чтобы объявить о себе. Он переполнен чиновниками, кричащими друг на друга. Цзюнь У сидит на троне, одной рукой поддерживая голову, что для Хуа Чэна всегда было вопиющим проявлением снисходительности. Его отец делал это часто: смотрел на всех, кто говорил с ним, как на императорского чиновника, а не на никчемную дрянь. Теперь этот взгляд падает на него. Другие оборачиваются и замолкают один за другим, пока единственный звук в Большом военном зале — это металлический грохот сабли Хуа Чэна, дребезжащей в ножнах, как светлячок, попавший в банку. — Ваше Превосходительство Хуа Чэн, — говорит Цзюнь У. Его голос гремит, подчеркнутый волной интереса, от которой волосы Хуа Чэна встают дыбом. Это тоже никогда не менялось: каждый раз, когда они разговаривают, как бы редко это ни было, Хуа Чэн чувствует, что его разбирают на части, выворачивают наизнанку и исследуют до последней клеточки его существа. Каждый раз ему приходится сдерживаться, чтобы не рвануться вперед и не отрубить Цзюнь У голову. — Мы не ожидали вас здесь увидеть. Это человек, ради которого Хуа Чэн был бы покалечен, если бы Его Высочество не вмешался. У него есть мучительное подозрение, что в лучшем случае это прошло бы незамеченным, а в худшем — одобренным. — Ты не имеешь права приходить на Небеса после того, что ты сделал! Хуа Чэн не знает, кто это сказал, и не хочет знать. Это не имеет значения; он не будет оставаться на небесах долго. Он идет вперед. Толпа расступается перед ним, пока он не оказывается перед троном. Раньше решительность и отчаяние были его щитом. Теперь это сила, бурлящая внутри него, изменчивая, как огонь под горой Тунлу, породивший ее. Он держится крепко. Он держится с высоко поднятой головой. Он гордится этим. — Что ты сделал с прахом Безликого Бая? — спрашивает он, не сводя глаз с Цзюнь У. — Это неожиданный вопрос. — Просто ответь. Это достаточно просто. Цзюнь У меняет руку, на которую опирается. — Дело не в сложности, а в ее причине. Сабля Хуа Чэна гремит громче. Он сжимает хватку так сильно, что от этого болят пальцы. — Мои причины тебя не касаются. Никого из вас. — Но твои действия отражаются на Небесной столице в целом. Его Превосходительство Хуа Чэн должен знать об этом и понимать, почему мы можем неохотно раскрывать ему информацию, которая может подвергнуть опасности всех нас, если он будет действовать безответственно по отношению к ней. В конце концов, мы же не хотим, чтобы Призрачный король следовал за вами сюда из мести, да? Лучше всего держать это злополучное дело в мире смертных. — Это не тот бесполезный хлам! — Хуа Чэн вскрикивает и захлопывает рот так быстро, что у него чуть не выбиваются зубы. Удивительно, насколько горячей может закипеть его кровь, несмотря на то, что ее не качает сердце. В конце концов, старые привычки трудно умирают. Он бесчисленное количество раз сбивал костяшки пальцев, защищая того, кого не нужно было защищать. И в тот единственный шанс, когда он нуждался, Хуа Чэн ничего не мог сделать. — Давай не будем забывать, что теперь ты не так уж отличаешься от него, не так ли? — Глаза Цзюнь У горят, неожиданно ярко. Это делает его похожим на человека. — Известия о твоем путешествии к горе Тунлу распространились повсюду. Новый Призрачный король, рожденный из божественности, которую он сбросил, как ненужную оболочку. Сказка, в которую невозможно поверить, но это реальность. В лучший день Хуа Чэн, возможно, был бы склонен подхватить насмешку и ответить десятикратно, но сегодня не лучший день. Сегодня день, когда он держит в руках то, что осталось от его сердца, и не знает, есть ли способ собрать его по кусочкам. Он никогда не знал вкуса сбывшихся мечтаний, но у него хотя бы была цель. Он не знает, кто он без цели. — Прах Безликого Бая, — он выплевывает слова, похожие на проклятия. — Где он? Цзюнь У откидывается на спинку трона, складывает руки на коленях. — Есть ли особая причина, по которой этот вопрос адресован мне? — Ты последний человек, который боролся с этим хреновым ублюдком. — Вот как? Это была насмешка, чтобы разозлить его? Подтверждение того, чего Хуа Чэн боится больше всего? Намек, что Цзюнь У знает больше, чем показывает, нарочно или нет? Потерявшись между страхом и ненавистью, Хуа Чэн не может сказать. Только его недавно обретенная сила поднимается внутри него, как приливная волна, готовая поглотить мир на своем пути, а вместе с ним и его самого. Огонь уничтожил его и выплавил в тело, похожее на его, но чувствующее совсем другое. Он почти скучает по тому, как все было раньше. — Да? — в его сознании сабля призывает к крови, умоляет о ней, как голодный зверь, и Хуа Чэн ощущает то же желание на кончике своего языка. Искушение поддаться этому поет в его венах. — Являются ли рассказы о великом Императоре Небес, спустившемся в царство смертных, чтобы спасти его от порчи, неверными? Вздох. Проблеск улыбки, исчезнувшей так быстро, что Хуа Чэн уверен, что ему это показалось. Затем: — Они верны. — Тогда где его прах? — Боюсь, я не знаю ответа на этот вопрос. Тот, с кем я сражался, был двойником. Однако Его Превосходительству Хуа Чэну нет причин бояться. Я рассеял Безликого Бая в конце нашего боя. Пройдут века, прежде чем он восстановит свою форму. Двойник. Был ли двойником тот, кто держал призрачный огонь духа Хуа Чэна в нерушимой хватке, пока его мир рушился? Этого не могло быть. Тень Его Высочества не послала бы двойника мучить его; не тогда, когда он мог любоваться лично. Но если слова Цзюнь У были правдой, то сколько копий самого себя мог сделать Безликий Бай? Где скрывается настоящий он, если он все еще существует? Он появился из ниоткуда и принес с собой огонь и разрушения, но он должен был откуда-то появиться. И даже если это было не так, даже если страдание Юнани породило Бая, он пережил войну и продолжил безумие. Он не переживет Хуа Чэна, если они когда-нибудь снова встретятся. Даже если ему придется выследить каждого его двойника. — Ты должен был уничтожить его, когда у тебя был шанс, — рычит он, сдерживая себя, чтобы не сплюнуть на пол. Ни один из других не стоит этого и меньше всего Цзюнь У. Он разворачивается на каблуках и отправляется прочь. Толпа снова расступается, как река расходится вокруг горы. Во всяком случае, это Цзюнь У — небесная гора, вездесущая, никогда не меняющаяся; Хуа Чэн — валун, оставленный там, где ему не место. — Что подумает Сяньлэ, когда снова вознесется и увидит тебя в такой ярости и решимости разрушить единственное хорошее, что случилось с тобой за всю твою жизнь? Цзюнь У — Небесный Император, сильнейший бог войны из всех, а Хуа Чэн… Хуа Чэн — преданный, отвергнутый собственным богом, призрак, чье сердце истекает кровью от муки и знает только боль, который компенсирует отсутствие навыков упрямством и яростью, достаточной для потрясения трех миров. И когда он ударяет Цзюнь У о стену, прижимает саблю к горлу и пускает кровь, нежеланный, оскорбленный ребенок внутри него кричит от радости. — Заговори о нем еще раз и я отрежу тебе язык, — утробно рычит он, его тело рассеивается по краям от агонии и ярости, настолько великих, что он не может удержать их внутри. Цзюнь У улыбается ему. Это не та улыбка, которую он обычно улыбается на Небесах: мельче, острее, мимолетная гримаса, а не благожелательное выражение отца всего сущего. Кривая ухмылка; тянет один уголок рта выше другого. Он ничего не говорит, но его глаза горят. Отпустить его — самое сложное, что когда-либо делал Хуа Чэн. — Я предлагаю Его Превосходительству Хуа Чэну провести некоторое время в мире смертных, чтобы подумать о своем поведении, — Цзюнь У потирает горло. Порез закрывается, кровь исчезает, и его кожа снова цела и безупречна. — Его разум явно неуравновешен. — Иди на хуй, — он смотрит на лица собравшихся богов: некоторые из них знакомы, но все полны враждебности и презрения. — На хуй вас всех. Когда он уходит, его никто не останавливает. Жаль. Он бы с удовольствием пролил кровь, пусть и запоздалую.***
Молитвы к нему немногочисленны и редки, тем более после столь долгого отсутствия. Хуа Чэн игнорирует их так же, как сеть духовного общения. Его личная сеть молчит и всегда молчала: никто не свяжется с ним, никто не попросит помощи. Он предпочитает, чтобы это было именно так, он добился того, чтобы это было так. Он привык к одиночеству и комфорту отсутствия тупиц. Он привык к тишине, но теперь она звучит эхом его сомнений. Он должен знать. Он должен видеть. Оставив позади свой пустой храм, Хуа Чэн идет к святилищу на берегу реки. Оно выглядит точно так же, как когда он ушел: все еще недостроенный, без крыши и окруженный неиспользованными камнями. Призрачные огни все еще парят над водой, сбившись в кучку в тени бамбукового леса на противоположном берегу. Хижина, в которой Хуа Чэн провел столько дней, тоже не изменилась. Он не заходит внутрь. Он не знает, что бы он сделал, если бы циновка, на которой он спал, все еще была там. Вместо этого он ждет, пока солнце опустится к горизонту. Он ждет, когда солнце окунается в синеву ночи. Первые звезды мерцают на темнеющем небе, призрачные огни появляются из тени леса, но он все еще ждет. Хуа Чэн терпелив. Он может подождать. Уже полностью опустилась ночь, когда его внимание привлекла вспышка чего-то яркого на дальнем краю поля. Он помнит, что на другой стороне гор есть деревня, на значительном расстоянии. Дорога должна быть долгой и утомительной, тем более в темноте и с чем-то вроде мешка риса. Мешок падает на землю с мягким стуком. Тот, кто уронил его, замер, зажав рот одной рукой. Не в человеческих силах разглядеть черты лица в кромешной тьме ночи, силу, с которой дрожит тело, то, как распущенные пряди волос падают на плечи, обрамляя лицо Хуа Чэн не человек. Сделать первый шаг вперед — самое сложное, сложнее было только когда он учился ходить. Его конечности — жидкий огонь, его сердце — давно мертвый осколок льда, застрявший в его груди. У него нет никакой надежды когда-либо исцелить его. Он полагает, что это уместно: шрам, которого никто не видит и о котором никто, кроме него, не знает, напоминание о его глупости. Его отец смеялся бы до колик. Он будет прав. Это то, чего Хуа Чэн не будет отрицать. — Вашему Высочеству больше не нужно закрывать лицо, — хрипит он при виде ленты, изо всех сил пытающейся обернуть лицо Белой... лицо Его Высочества так быстро, что края расплываются. Он помнит это существо: орудие смерти, рожденное кровью и болью, настолько мощное, что сломает любую душу. Так и случилось, и Хуа Чэн не смог этому помешать. — Я знаю. Его Высочество издает звук. Это было похоже на всхлип, который он душил и не хотел выпускать — и что-то в мстительной душе Хуа Чэн насладилось этим. На этот раз он не подавляет это. Внутри него бездна боли и печали, и она уже переросла все надежды на сдерживание. — Я… — Его Высочество дергает ленту. Она снова обвивается вокруг его шеи, один из его концов зависает у его лица. Если бы у неё были глаза, они бы сверкали. Хуа Чэн уверен в этом. — Как долго… Он прочищает горло, и с каждым кашлем его голос теряет монотонность, которая сводила Хуа Чэна с ума каждый раз, когда он это слышал. — Как давно ты знаешь? Хуа Чэн упивается его обликом, наслаждается при виде черт, которые он упустил и так неумело увековечил в камне и мраморе чаще, чем он может сосчитать, как будто его бесполезные руки когда-либо могли воздать должное красоте Его Высочества. — Этот… нет. Я. Я давно подозревал, что что-то не так. Обманул себя, думая, что ошибся. Но я не был уверен, пока не увидел Ваше Высочество прямо сейчас. Его Высочество опускает голову, молча смотрит в землю. Раньше он стоял гордо и могущественно, его глаза горели решимостью, о которой ни одно другое существо не могло и мечтать приблизиться. Его голос, возможно, потерял свою бездушную пустоту, но свет все еще не вернулся к его глазам. Хуа Чэн хочет знать, что он видел, что сделало их такими пустыми, хочет снова нарисовать мир яркими красками — но это старая тяга, прежняя. Было бы разумно забыть об этом. — Я… Как бы то ни было, мне очень жаль. Прости меня. — Мне не нужна жалость, — выплевывает он сквозь грохот сабли. — Я только хочу знать, что я сделал… Я бы никогда не стал вырезать статуи, если бы Ваше Высочество только попросил. Я бы никогда не молился, если бы ты этого хотел. Я бы… — Он прикусывает язык, пробует фантомную кровь. Забыл бы он, если бы Его Высочество потребовал этого снова? Ребенок в нем снова поднимает голову, цепляется за внимание, как всегда, и цепляется за то, что, как ему казалось, было привязанностью, которую он никогда не испытывал по-настоящему. Какой он был дурак. Как наивен. Ласка и тепло никогда не предназначались для него. — Что я сделал не так? — Ничего! — Его Высочество делает шаг вперед с протянутой рукой, и Хуа Чэн… Хуа Чэн вздрагивает и отшатывается, сжимая в руке саблю, потому что все, что он видит, это Белая Мгла средь забытых могил, вот-вот ударит его и сожжет то, во что Хуа Чэн вложил свое ноющее сердце, и… — Прости, — говорит Его Высочество таким слабым голосом. Он имел обыкновение повелевать ветром и подчинять эхо своей воле, чтобы оно доносило его слова до самых дальних уголков полей сражений. Кажется, что время лишило его этого. — Ты не сделал ничего плохого. Ты… Любой бог счел бы за честь иметь такого верующего, как ты. В мыслях, сердце и душе Хуа Чэна нет места ни для какого другого бога. — Но не ты. — Я тебя не заслуживаю. О, как Хуа Чэн хочет схватить и трясти его, пока это бессмысленное предположение не исчезнет; как он хочет упасть на колени и умолять о возможности стать лучше, ещё лучше, исправить любую ошибку, которую он совершил. Он не делает ни того, ни другого; вместо этого стоит неподвижно, держа саблю, плачущую тихими слезами, которым он не позволяет упасть. Его Высочество сжимает руки так сильно, что хрустят костяшки пальцев. — Все эти статуи чтили гораздо больше, чем твои, я… я думал, ты издеваешься надо мной, — говорит он и издает смешок. Это скорее икота, всхлип, который он не может сдержать. — Насмешка над ним. — Ним? — Самим собой, я теперь понял. Умин. Хуа Чэн покачивается, делает шаг назад, прежде чем лучше схватиться за свое тело. В последний раз, когда Его Высочество произносил это имя, оно было полно язвы и агонии, скорее лая и проклятия, чем слов. Подходящее имя для нежелательного. — Объясни, — выдавливает он, проглатывая воспоминания о том времени, когда он был Умином, которые грозят снова всплыть на поверхность. История череды неудач завершилась шуткой. — Я думал, что Умин тоже сделал бы это, но его уже не было. Его душа, рассеянная из-за меня. Только ты был там как… как в шутку. В тот раз, ты ведь сказал мне, что я только разрушаю? Ты был прав. — Его Высочество запускает обе руки себе в волосы и смеется, пронзительно и высоко. В нем есть безумие и что-то настолько пустое, что мертвое сердце Хуа Чэна начинает болеть за него. — Я разорил мою страну, мой народ, мои родители покончили с собой из-за меня, и мой единственный верующий, не колеблясь, отдал свою жизнь за меня, как будто это ничего не значило! — Это не так. Не для меня. Умереть за Ваше Высочество было… — Я не хочу это слышать! Никогда больше! — Его Высочество бросается вперед, чтобы ткнуть пальцем в грудь Хуа Чэна. Хуа Чэн остановился и позволил ему сделать это. — Ты заслужил гораздо больше, чем быть разорванным на части духами, которых я выпустил! Тебе не следовало принимать проклятие вместо меня! — Я не жалею об этом. Его Высочество кричит, бьет кулаками в грудь Хуа Чэна — и это тоже Хуа Чэн позволяет ему делать. Он претерпел от его рук гораздо более болезненные вещи. Шелковая лента кажется более разумной, чем они оба вместе взятые: она обвивается вокруг туловища и рук Его Высочества, тянет и стягивает его, пока он не теряет волю к борьбе. Он прижимается к телу Хуа Чэна, вздымаясь, трясясь, и Хуа Чэн понятия не имеет, что делать. Его язык ядовит, его руки умеют только причинять боль и резать камень. И причинить боль он должен. — Я не нашел останков Его Высочества в печи. История о тебе и этой белоснежной мрази была ложью? — Нет, — он едва слышит шепот Его Высочества. — Но я думаю, что моя запечатанная божественность вернула меня воедино, как это было в храме после… толпы. Гнев Хуа Чэна имеет много граней: ярость, ослепительно горячая и мгновенная, кипящая ярость, которая растет внутри него, пока не становится слишком большой, чтобы ее сдерживать, а также монстр, пробуждающийся в его сердце в этот самый момент, гигантский и такой холодный, что он сам вздрагивает от него. — Когда это произошло? — Спустя примерно десятилетие после того, как тебя не стало. Не может быть дольше, но моя память уже не так хороша. Его Высочество на мгновение замолкает. — Хороших дней не так много, чтобы их помнить. Спустя десятилетие после вознесения Хуа Чэна. Это были годы, которые он провел на Небесах, кропотливо реформируя свое тело и ожидая, когда Его Высочество снова вознесется, постоянно подпитываемый заверениями Цзюнь У в этом. Он должен был немедленно спрыгнуть вниз. Он должен был довериться своим инстинктам. В горле рвется крик, в руки течет сила. Такая, которая взрывает и сжигает все и всех вокруг себя. — Мне нужно идти, — говорит он и едва узнает собственный голос. — Я… я должен… Его Высочество отходит, смотрит в землю. — Я понимаю. Затем: — Ты действительно должен был забыть меня. И на этот раз Хуа Чэн не находит в себе силы возражать.***
В одиночестве дома и в пустоте мастерской Хуа Чэн стоит и смотрит на незаконченную статую. Он еще не снял тряпку. Он сомневается, что у него хватит на это сил. По крайней мере, не скоро. Может быть, никогда. Что он может сделать, так это взять кольцо из своего пепла и сомкнуть на нем руку, сжимать и стискивать, пока все в нем не начнет кричать, чтобы он остановился… И он останавливается. Кольцо падает на пол, катится кругом и ложится рядом. И Хуа Чэн падает. Падает на колени и с криком, от которого сотрясаются стены. Ночь будет длинной и громкой из-за его криков.
