Часть 9
5 апреля 2022 г., 09:35
Ночь фестиваля Голодных призраков. Впервые с тех пор, как у Хуа Чэна появились храмы его имени, ни один из них не горит.
Он проводит ночь беспокойно, ожидая чего-то, что не может назвать или понять. Уверен, что это произойдет, и боится этого, опасается, что этого не произойдет, и последствий, которые влекут за собой оба варианта. К тому времени, когда на горизонте занимается рассвет, он покидает пустую оболочку дома, который еще не восстановил, и следует за блуждающими призрачными огнями по извилистым тропам в царство призраков.
Спустя сто лет после смерти он еще не ступал туда ногой как призрак. Бесчисленные обязательства удерживали его, как нежелательные, так и те, что он брал на себя, пока руки не истекли кровью над плодами ревностного огня веры. И даже если большинство из них могли быть исполнены из царства призраков, царство смертных было там, где обитал его бог, и поэтому Хуа Чэн оставался там, поверив лжи всем наивным, слабым сердцем. Нет больше смысла оставаться в мире смертных, как и нет смысла цепляться за идею, что однажды он будет нужен. Никогда не был. Смерть не изменила этого.
Дорога, по которой он идет, тянется прямо вперед, но он улавливает иллюзию, как только та начинает петлять под ногами. Было бы просто отменить это, но он предпочитает оставить все как есть и толкает себя между запутанными потоками реальности призрачного царства, а не формирует себя вокруг них. Потоки подчиняются воле охотнее, чем что-либо в мире смертных, легче, чем нежелательная божественность, застрявшая в душе шипом. Это раздражает больше, чем до того, как был брошен вызов горе Тунлу. Следовало потратить время на то, чтобы плавно соединить противоречия, пока не перестанут угрожать разорвать изнутри, но это потребует усилий, на которые не было времени.
В какой-то момент он проходит мимо призрака, намного старше его, — тигренка, то появляющегося, то исчезающего. Тигренок сжигает бумажные деньги на обочине дороги. Хуа Чэн останавливается, чтобы посмотреть, как грязные лапы бросают поминальную бумагу в маленький огонь, одну бумажку за другой, — клуб искр, а затем ничего.
Он точно знает, что никто никогда не сжигал для него бумажные деньги.
Ненавистный ребенок, безымянный солдат, нежелательный верующий. Никогда не был больше, чем никем; сегодня, в ночь Голодных призраков, сердце впервые сжимается от этого знания, а не остается равнодушным.
Он шагает к тигренку и подталкивает ботинком стопку бумаги.
— Тебе все это нужно?
Тигр не смотрит. Вместо этого сворачивается калачиком и качает головой — такой человеческий жест, что Хуа Чэн сдерживает смех. Какое право он имеет смеяться? Он, Призрачный король, и детёныш, держащийся за существование когтями, не познавшими крови, — перед лицом смерти равны.
Когда он садится на землю и бросает бумагу в огонь, то чувствует себя больше собой, чем с тех пор, как вознесся.
***
В мире призраков время течет иначе, чем в мире смертных. Здесь нет восходов и закатов. Звезды движутся по небосводу быстрее в вечных сумерках, сплетаясь в созвездия, что бросают вызов логике и самой возможности. Хуа Чэн выбирает одно из них, после того как у него и тигра заканчивается бумага, а огонь между ними угасает. Созвездие склоняется к правому краю небосвода; такое же хорошее направление, как и любое другое на пути в никуда. Он идет к нему, пока желание идти не пропадает, тогда он останавливается, закрывает глаза и делает глубокий вдох, в котором нет нужды. Когда он снова поднимает взгляд к небу, созвездие исчезло. Горстка ярких звезд, похожих по конфигурации, теперь мерцает слева, чуть выше горизонта, застывшего в вечных сумерках. Только в них есть что-то неправильное, что-то в форме, которая не складывается в единую картину, но при этом пристально смотрит на него, одновременно маня и отталкивая. Прямо сейчас Хуа Чэн решает больше не полагаться на звезды в выборе направления. Молитва настигает его, когда он смотрит на плато между перекрестками, которых так много, что потребовалось бы еще одно столетие, чтобы пересчитать их все. Это невозможное место. Оно лежит среди бесчисленных дорог и едва вместит несчастный камешек, но то, что простирается перед Хуа Чэном, столь же огромно, как Небесная столица. Он смотрит на него и удивляется. Молитва настойчиво пульсирует у него в затылке. Мелькает мысль проигнорировать ее, как он поступал со всеми теми, что накопились с тех пор, как отправился на поиски Белой Мглы средь забытых могил и снова обрёл смысл своего существования. Но слабость заставляет его вслушаться, как и та настойчивость, которую проявляет молящийся, несмотря на то, что то появляется, то исчезает в его сознании. — Сяо Хуа, гэгэ ушел, мы не знаем, что делать, пожалуйста, мы… Плато со всеми его возможностями испаряется. Только Хуа Чэн остается стоять, со звоном в ушах и воспоминанием о сердце, колотящемся в груди, как паника кавалерии на поле брани. Гэгэ ушел, бьется оно о грудную клетку, которую он сжег дотла десятилетия назад. Гэгэ ушел, звенит в голове снова и снова, и этот звон — отголосок страха, испытанного им лишь однажды. — Дерьмо. Дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо! Двери не видно — да и как ей появиться в пустоте призрачного царства, неживой и неведомой ему? Он крутится на месте, ищет то, чего нет. На горизонте лес — слишком далеко, и яма рядом с одним из перекрестков — слишком мелкая, и бабочки ползают под кожей, и мысли мечутся в голове, и боль, ярость и беспомощность, из которых он соткан, так велики, что он едва не рассыпается на части. Вместо этого он берет себя в руки. Земля дрожит под ногами. Он погружает в нее свой разум так глубоко, как только может, а затем вытягивает его обратно, захватывая как можно больше песка и гравия. Песок ли это? Гравий ли? Навешивает ли его разум знакомые ярлыки на любую субстанцию, образующую призрачное царство? Неважно. Все, о чем он заботится, — это создать с его помощью врата: рудиментарную конструкцию из зыбучего песка, удерживаемую в форме исключительно силой воли. Это отнимает у него многое, почти всё — давление нарастает в затылке, пульсирует в пустой глазнице, кровь течет по щеке, пропитывая бинты, которые он до сих пор не заменил чем-то более полезным. Серебряная бабочка вылетает из ниоткуда, затем еще одна и еще, пока их не становится слишком много, чтобы сосчитать. Он помнит их так же смутно, как вспоминают сон, сквозь дымку неуверенности и замешательства; только багровый цвет пролитой крови и внутренностей, разбросанных вокруг, обжигающий жар лихорадки горы Тунлу, бурлившей в венах. Он помнит, как вырезал их хозяина, поглотил его сущность и забрал всё, чем они были, себе, пока в той пещере не осталось ничего, кроме него. Увидеть их снова — сюрприз, и он не знает, что и думать. Но это потом. Сейчас он хочет, чтобы они сформировали печать Сжатия тысячи ли на вратах. Они откликаются даже на самые мимолетные, еще не оформившиеся мысли. Он решает обдумать это позже; сейчас же он проходит через созданные им врата, не оглядываясь. День в мире смертных. Луг перед хижиной Его Высочества лежит сухой и неподвижный под летним солнцем, течение реки ленивое, медленное, мелкой рябью. Призрачные огоньки жмутся в тени деревьев, тускнея под солнечными лучами. Никто не шевелится. — Янь Хай! — кричит Хуа Чэн. Острая боль молнией пронзает горло, отвыкшее от речи. Ему все равно. Это не имеет значения. Ведь все это не реально. Все его тело — лишь память и головоломка из частей, которые не сочетаются друг с другом. — Янь Хай, где ты?! Тишина. Он закаляет сердце и врывается в дом. Пусто. С тех пор, как он ушел, ничего не тронуто, даже циновка, на которой он спал. На столе стоит чайник. Рядом с ним чашка, все еще полная чая. Там же лежит ткань, и Хуа Чэн мгновение медлит, прежде чем заглянуть в угол в стене. Табличка, все время, что он провел в этом доме, стоявшая под покрывалом, теперь открыта. На ней — огарок свечи, оплывший и вновь затвердевший, и несколько подношений на простом блюде, уже подсыхающих на летнем зное. Там же находится небольшая металлическая чаша с остатками сажи внутри. Он знает, что должен уйти, что не должен смотреть на то, что не предназначено для его глаз, но в глубине души он так же слаб, как и в свои смертные годы, цепляясь за каждый клочок существа Его Высочества. Каллиграфия безупречна. На табличке выгравированы три имени, одно под другим: Се Цян, Мин Лин и… Третье принадлежит ему, потому что «Умин» в данном случае — это имя. Он стоит, смотрит, но не может понять, читает, но не принимает того, что видит. Слово, выведенное аккуратными мазками чернил на простой деревянной поверхности, кажется невозможным. Чувство, о существовании которого он не подозревал, охватывает его, но от этого легче не становится. Его разум отчаянно пытается осмыслить увиденное, но «почему», стоящее за этим, остается для него загадкой. Какой бы тяжёлой ни была вина Его Высочества, как бы он ни упрекал себя за судьбу Умина, окончившуюся насмешкой над жизнью вместо окончательной смерти, он ведь не стал бы ставить это не-имя на один уровень с именами родителей, правда? Но он сделал это. И теперь Хуа Чэн остаётся один на один с водоворотом эмоций, которым он не знает, как дать выход. Времени разбираться с ними нет, поэтому он просто открывает сундук. Внутри лежит меч Его Высочества, тот самый, которым тот сражался с ним, поверх аккуратно сложенных белых одежд. Хуа Чэн отпихивает их в сторону. Под ними — белый, высохший цветок, ломкий от времени, и чёрный клинок. Последний раз он видел этот клинок, когда вонзил его себе в живот, позволяя мстительным призракам разорвать себя изнутри. До этого толпа использовала его, чтобы заколоть его бога, пока от того не осталось ничего, кроме кровавого месива. Сердце превращается в лед. Он захлопывает крышку, сдерживая желание поджечь сундук и, таким образом, превратить дом Его Высочества в груду пепла. — Янь Хай! — выбежать из дома с криком на губах — единственный возможный вариант. Он не может оставаться там, когда его имя смотрит на него с мемориальной доски, с лезвием, которым он лишил себя жизни, надеясь, что она будет последней, но только для того, чтобы ошибиться, с циновкой, на которой он спал рядом со своим врагом, своим богом, своим возлюбленным и всеми теми вещами, что остаются безымянными, но живут в его сердце. — Янь Хай, бесполезный идиот, где ты?! Призрачные огоньки вспыхивают ярче. Один из них разгорается, как крошечная звезда, его пламя видно даже при ярком солнечном свете, и устремляется к Хуа Чэну. Он выхватывает его из воздуха, едва тот оказывается в пределах досягаемости. Огонек яростно горит между пальцев. — Сяо Хуа! Сяо Хуа, ты меня слышал! Я так… — Где он?! — Я не знаю… Он сжимает кулак сильнее. Глупый Янь Хай, с его вечно болтающим ртом, как у базарной бабки, у которой нет ничего, кроме пустой болтовни. — Скажи мне, что случилось! На него пикирует еще один огонек; за ним еще несколько, страдающих от солнца, но, похоже, не обращающих на это внимания. — Гэгэ вернулся взволнованный на следующее утро после фестиваля Голодных призраков, — говорит один из них. По крайней мере, один из них полезен — в отличие от Янь Хая, который продолжает нести чушь, как и при жизни. — Мы спросили, но он не хотел говорить, поэтому мы не настаивали. Когда он вышел, то выглядел так, как будто не спал. — А потом он весь побледнел и убежал, — добавляет Янь Хай, на этот раз полезный, а не просто раздражающий, как в те времена, когда превращал жизнь Хуа Чэна в армии в ад на земле. — Старый Гуан пошел за ним, но гэгэ приказал ему вернуться и спрятаться. — Когда это было? — Три дня назад. Янь Хай визжит. Хуа Чэн отпускает его, не заметив, как сильно сжал кулаки. Он едва осознает свои действия: другая рука пульсирует там, где он обхватил рукоять сабли. Она дрожит в ножнах, пропитывая воздух таким убийственным намерением, что он мог бы стереть с лица земли деревню, даже не обнажая клинка. Это его суть, концентрат его смертоносности — по крайней мере, он так думает и ненавидит эту возможность. — Его нет уже три дня, а вы подумали о том, чтобы обратиться за помощью только сейчас?! — Это гэгэ, — говорит один огонь, достаточно смелый, чтобы заговорить. Хуа Чэн трясётся от желания разорвать его на части. — Он всегда был в порядке. Он должно быть... должно быть... — Должно быть что? Ушёл на долгую прогулку? Решил отдохнуть в лучшем климате для разнообразия? Смерть забрала твой разум или ты всегда был таким глупым? — Я не… — Что вообще может напугать бо... Призрачного короля, ты абсолютный придурок? Ты хотя бы подумал об этом? Янь Хай снова подплывает ближе. — Сяо Хуа, ты найдёшь нашего гэгэ? Он не должен. Его Высочество ясно дал понять, что не хочет его, независимо от того, насколько полезным для него был Умин. Но Хуа Чэн думает: «Что испугало Его Высочество?» и страшится единственного ответа, который приходит ему на ум. Он слабый, глупый человек, который умеет цепляться только за одну вещь, даже если она отвергает его. — Вернитесь в тень, — рявкает он, и они слушают. В каком направлении бежал Его Высочество? Что лежит в конце его пути? Хуа Чэн ничего не знает, ничего не видит, но он должен — он должен знать и видеть всё, но не может, потому что всё, что у него есть, — это упрямая, безымянная сабля, которую он призвал использовать единственную причину всех своих земных страданий, и коллекция сожранных сил, в которых он ещё не разобрался, и все они ползают у него под кожей, словно хотят снова освободиться от него, и если бы только он мог пользоваться глазами других, если бы только… Бабочки оживают вокруг него. Они вызывают в его сознании гул, постоянное давление, которое тем сильнее, чем больше их появляется. Его пустая глазница снова начинает кровоточить — ему действительно следовало бы сменить повязку, а ещё лучше — сделать себе что-то совсем другое. Но он человек привычки, даже если она такая же старая и болезненная, как эта. — Найдите его, — говорит он парящей перед ним серебристой массе. Они срываются, как только раздаются слова, и улетают быстрее, чем призрачный огонь, даже быстрее, чем некоторые из богов Небесной столицы. Если Его Высочество не использовал печать Сжатия Тысячи Ли по пути, Хуа Чэн сможет его догнать. Какая любопытная вещь, эта потребность бежать к человеку, который не хочет ничего, кроме того, чтобы Хуа Чэн забыл его. Какая слабость, сердце Хуа Чэна жаждет иметь место, где он никому не нужен. — Сяо Хуа? Хуа Чэн щиплет переносицу. — Назови меня так ещё раз, и я развею твою жалкую душу. Янь Хай подплывает ближе, вспышка зеленого света на периферии поля зрения Хуа Чэна. — Но Сяо Хуа всегда был Сяо Хуа. Как ещё мне тебя звать? — Самый простой вариант — вообще не звать меня. — Ах, но Сяо… Мир меняется. Восприятие Хуа Чэна разделяется на две части. Он раскалывается вместе с ним, когда давление в его голове нарастает и взрывается, наполняя его чувства двумя отдельными образами и двумя видами запахов, разбивая его на части, разорванные и окровавленные, и корчащиеся в такой агонии, что исправить себя должно быть выше его понимания. В его глазах взрывается калейдоскоп цветов — зелёный и красный, белый и чёрный и всевозможные оттенки между ними, преломленный свет, который не образует формы, которую он может различить, — и какофония звуков барабанит в его ушах, словно тысяча голосов, говорящих одновременно, или мириады душ, наконец, нашедших добычу, которую можно разорвать на части, и он… Снова вспышка белого, затем следует ещё одна вспышка красного, и Хуа Чэн распадается на части и разрушает царство смертных в процессе. Он должен быть там, думает он, вливая себя каплями и осколками в бабочек, которых послал на поиски Его Высочества. Их крылья принадлежат ему, как и миллион крошечных ножек, которые щиплют острее иглы, и он становится ими, как и они становятся им. Пустые сосуды, рождённые пожиранной силой, уносят его в одно мгновение на расстояние, которое он не хочет познавать. Кристаллический мир сплетается воедино, когда Хуа Чэн врезается в фигуру в белом. Тысячи его кусочков разрезают его одежду и кожу, ещё миллион цепляются за его душу и рвут её в клочья. Слиться обратно в человеческое тело сложнее, чем растворить его, но никакие испытания никогда не останавливали его. Первое, что он видит после того, как глаз снова может видеть, — Его Высочество, стоящего на коленях в грязи дороги и прижимающего руку к животу. Кровь окрасила его одежду в красный цвет. Второй — Безликий Бай, который снова собирает себя из полосок души, свисающих с пальцев Хуа Чэна. — Как ты можешь ещё существовать? — шипит он, его голос ровный за маской. Хуа Чэн обезглавливает его одним движением. Огоньки души рассеиваются, когда падает труп, не что иное, как пустая оболочка, скрепленная белыми погребальными одеждами. Тем не менее Хуа Чэн пронзает их своей саблей. — Это был двойник? Он смотрит на Его Высочество, который вскакивает на ноги, не обращая внимания на свою рану. Инстинкт заставляет Хуа Чэна двигаться ещё до того, как его разум соображает что-либо. В его воспоминаниях Белая Мгла средь забытых могил ниже его ростом, но крепок и внушителен — в его объятиях Его Высочество хрупок, дрожит, как лист, от хрипящих вдохов. Было бы ошибкой относиться к ним как к двум разным людям, глупая надежда желает, чтобы прошлое исчезло и дало им шанс начать всё сначала, но Хуа Чэн — глупый ребёнок, который верит в бога, который не хочет его, и глупец, влюбленный в человека, который никогда не ответит взаимностью. — Ты можешь идти? Рука Его Высочества сильнее сжимает его живот. — Я... да. — Это так? — Мне может быть… нужна минутка. Прежде чем он успевает убедить себя не делать этого, Хуа Чэн поднимает Его Высочество. — Приношу свои извинения, — говорит он, отвечая на вызванный им вопль. — Я должен был быть более нежным. — Всё в порядке, — говорит Его Высочество. Он сжимает одежду Хуа Чэна окровавленными руками. — Я… я вылечусь. Сколько раз ему приходилось залечивать раны от клинка Хуа Чэна? Наверное, слишком часто, чтобы сосчитать. В любом случае Хуа Чэн получил в два раза больше. Это не те мысли, которые он хочет обдумывать — по крайней мере, не сейчас, когда Его Высочество в его объятиях, истекающий кровью и дрожащий, и когда Безликий Бай снова загрязняет три царства отвратительным смрадом своего присутствия. Он снова зовёт бабочек. На этот раз всё даётся легче, без боли и крови, и лес вокруг них озаряется их мерцанием. Его Высочество задыхается. Хуа Чэн рискует взглянуть на него: он смотрит на рой бабочек вокруг них широко открытыми глазами и разинутым ртом, и в его взгляде есть что-то, что согревает мертвое сердце Хуа Чэна. — Я отнесу тебя домой. Его Высочество поднимает взгляд — Хуа Чэн слишком медлителен, чтобы отвести свой. — Нет! Куда угодно, только не туда. Если он найдет призрачных огней, он… — Хорошо. Мир рушится, когда он проходит через рой, а затем снова собирается в его ветхом доме. Должен быть более простой путь к печати Сжатия тысячи ли, более быстрый, и, возможно, это то, над чем он сможет поработать, как только Его Высочество будет в безопасности, а пепел Безликого Бая обратится в ничто под его ногой. Он оглядывается и понимает, что не продумал такую ситуацию. — Лежать на полу нормально, — мягко говорит Его Высочество из колыбели рук Хуа Чэна. — Неприемлемо. Та мебель, которая у него была, либо сгнила от дождя, либо теперь лежит в щепках там, где он ее сломал и бросил. Единственная ткань находится в мастерской, скрывая статую, которую он так и не закончил, да и та гнилая. Пыль на полу, паутина в углах и пустота, которая рассказывает историю его ухода — чтобы никогда не вернуться. — Все в порядке, правда, — снова пытается Его Высочество. — Я жил и в худших условиях. — Я тоже, но это не значит, что ты должен снова подвергаться этому. Его Высочество хмыкает. Звук его голоса гудит под кожей Хуа Чэна и будоражит бабочек, устроившихся под ней. Он снова зовет их. Их так много, что покрыть пол толстым серебряным одеялом проще простого. А вот поставить Его Высочество на это совсем нелегко. — Могу я? — спрашивает он, не сводя глаз с раны на животе Его Высочества. Кровотечение прекратилось, но рана все еще на месте, открытая, покрытая грязью и травой. Как же ему не терпится протянуть руку и возложить ее на рану, пока не останется даже шрама, как ему больно просто видеть это, как он ненавидит, что снова опоздал. — Да. Впервые после смерти он прикасается к Его Высочеству без намерения причинить вред. Его пальцы едва касаются горящей кожи, такой горячей по отношению к его собственной, смертельно холодной, которую он никогда не удосуживался спрятать. Это мимолетное снисхождение, за которое он будет держаться, пока способен помнить, еще одна деталь в мозаике присутствия Его Высочества в жизни Хуа Чэна. Он зашивает рану нитью силы и исцеляет то, что лежит под ней. Кожа становится нежной и чистой, а дыхание Его Высочества выравнивается. Он не призрак, но каждый раз, когда они дрались, он тоже не чувствовал себя живым. Хуа Чэн прикусил язык, чтобы сдержать поток вопросов, на которые он потратил так много времени, каждый из которых остался без ответа, но никогда не был забыт. Это не его право — спрашивать, не тогда, когда их встречи на протяжении более века были пропитаны кровью и ненавистью, не тогда, когда он хотел бы взять назад каждое сказанное им слово, но знает, что не может, не тогда, когда он никогда раньше не чувствовал себя таким потерянным. — Вот, — говорит он вместо этого. Его пальцы покалывают; он сжимает их в кулак и желает, чтобы эхо этого прикосновения исчезло. — Все сделано. — Спасибо. Его Высочество выглядит таким маленьким на покрывале из бабочек на полу, его голос такой тихий — если Хуа Чэн закроет глаз, он все еще будет там? — Не надо благодарности. — Я не согласен, — Его Высочество выдергивает нитку из края рукава. Она окрашена в красный цвет его кровью. — Жизни не хватит, чтобы отблагодарить тебя за все, что ты сделал для меня. Я был слишком слеп или слишком погружен в свои измышления, чтобы заметить. Мне потребовалось бы еще больше времени, чтобы извиниться должным образом. — Ваше Высочество имел право… — Пожалуйста, не заканчивай это предложение, — Его Высочество поднимается на ноги, смотрит Хуа Чэну в глаза — нет такого мира, в котором Хуа Чэн отвел бы взгляд от своего бога, поэтому он проглатывает боль и сомнения, непонимание и потребность склониться и распластаться у ног своего бога — и держит взгляд Его Высочества. Его Высочество облизывает губы, сглатывает. И складывается в земном поклоне. — Нет! Нет, нет, нет, не кланяйтесь мне, я… — Я не заслуживаю прощения, поэтому не буду его просить, — Его Высочество остается согбенным. — Но я клянусь возместить весь вред, который причинил тебе. Я… я не могу… — он смотрит на Хуа Чэна, его глаза широко раскрыты, а рот приоткрыт. — Не могу поверить, что ты настоящий… Что ты со мной! Грудь Хуа Чэна кажется слишком тесной для его сердца. Оно разбухает внутри, пульсируя от боли, которая, как ни странно, не причиняет страдания; он клянется, что оно снова начало бы биться, будь это возможно. Бабочки взлетают все разом. Их полет беспорядочен; крылья окрашивают хаос мыслей Хуа Чэна в серебряный свет. В этом сиянии он смотрит на Его Высочество и не боится ничего.
