О смерти, любви и отпущении грехов

      Хуа Чэн познал желание с тех пор, как узнал, что значит вожделеть. Жажда поселилась у него под ребрами и пустила корни, пока не стала с ним единым целым, жажда, которую никакая вода не могла утолить. Она создала его. Она сформировала его. Она написала историю его жизни и держала его конечности в своих руках, как нити марионетки, но никогда не приводила к исполнению ожиданий. Теперь, когда Его Высочество сидит на шаткой лестнице дома Хуа Чэна, Хуа Чэн смотрит в будущее и не видит его очертаний, как бы он ни страстно желал.              — Мы не можем вернуться, — говорит Его Высочество. Он дергает нитку из своей окровавленной одежды. Время от времени он искоса поглядывает на Хуа Чэна и сразу отворачивается. Хуа Чэн ловил некоторые из этих взглядов, но еще больше ускользало от него.              Он не знает, что и думать.              — Куда?              Он игнорирует тепло, которое разливается по телу от этого «мы». Ни в одном из его снов никогда не было «мы» с Его Высочеством. Думать о такой возможности ему не по силам. Это мечта, в которую он погрузился бы с большим удовольствием, зависимость, которой он поддался бы без сожалений. Это реальность, невозможная для него.              Реальность, в которой его имя высечено на семейной памятной доске Его Высочества, тоже звучит как лихорадочный сон, и все же он живет в ней.              — В мой дом, — объясняет Его Высочество. — Я не могу привести его к призрачным огням. Они слишком хрупкие.              — Он уже знает, где живет Ваше Высочество.              Пальцы Его Высочества замирают. Он смотрит на Хуа Чэна в упор, широко открытыми глазами.              — Я не думал об этом, — шепчет он и хватает Хуа Чэна за рукав. — Умин, я не подумал!              Хуа Чэн смотрит на руку Его Высочества. Он не может сдержать порыв, он сильнее его. Пальцы, обхватившие его изношенный рукав, окровавленные на выцветшей ткани, не причиняют физической боли, но приносят такую муку, что мертвое сердце Хуа Чэна умирает в очередной раз.              Его Высочество, должно быть, заметил. Он делает шаг назад, прячет руки за спину и отворачивается. Его поза напряжена. Все неправильно, и Хуа Чэн не знает, как это исправить.              Он откашливается.              — Мы можем пойти за ними, если Ваше Высочество хочет. Но что нам с ними делать?              — Спрятать их куда-нибудь? — предлагает Его Высочество тихим голосом, едва слышным сквозь оглушительную песню цикад. — Я не знаю где. Не мог бы ты… не согласился бы ты одолжить часть своей территории? Лишь ненадолго! Мне нужно лишь выяснить, как обстоят дела, и тогда мы уйдем.              Нетнетнетнет, кричит про себя Хуа Чэн, но не издает ни звука. Его сабля дрожит от этих сдавленных мыслей, гремит в ножнах, пока он не хватает ее и не удерживает на месте.              — Ты имеешь в виду… — он машет рукой, сохраняя голос ровным с уверенностью, которой не достает его сердцу, — сюда?              Его Высочество моргает.              — Сюда…? Ой, прости. Не знаю, почему я предположил, что ты живешь в мире смертных, а не на Небесах. Прошу прощения, конечно, ты бы не…              — Я не живу там со всем этим мусором! — рявкает он и — о, черт — Его Высочество вздрагивает. Этого достаточно, чтобы усмирить нрав Хуа Чэна. — Прости меня, я не хотел срываться. Я имел в виду, что здесь мое место. Нет ничего другого, что я мог бы назвать своим.              — Ничего нет и в царстве призраков?              В его голове мелькает безумный перекресток, полный неиспользованных возможностей и нереализованного потенциала. Возможно, он снова сможет найти то место. Он оставил отметину своей воли глубоко в его почве и добавил к нему крючья крыльев своих бабочек. От них не так просто избавиться, несмотря на то, какими обманчиво хрупкими и безобидными они кажутся.              Ничто, рожденное на горе Тунлу, не безвредно. Он — лучшее тому подтверждение.              — Есть… кое-что, — запинается он. — Но я едва нашел то место. Это голый клочок земли без защиты.              — Его сложнее найти, чем твое… жилище?              — …Да, я так думаю.              Его Высочество сжимает руки, смотрит в одну сторону, затем в другую, прежде чем поднять глаза, чтобы встретиться с Хуа Чэном.              — Ты все равно согласился бы взять их сюда? Как я уже сказал, пока я не придумаю, как… как…              — Ваше Высочество исполнит одно мое желание?              — Желание?              — Я хочу быть тем, кто убьет этот мусор.              Лицо Его Высочества вытягивается. Без маски и капюшона, без титула, за которым он скрывался, он снова выглядит живым, эмоциональным, даже если боль, кажется, завладела его сердцем и теперь истекает из него волнами. Он шевелит челюстью, бросает еще один взгляд на Хуа Чэна, только чтобы отвернуться, сжимает руки. Засохшая кровь покрывает их, подчеркивает полумесяцы под ногтями. Если бы не кровь, его руки выглядели бы как прежде, до того, как жизнь Хуа Чэна безвозвратно изменилась, когда они оба жили в крохотном домике Его Высочества, запутанные в клубке взаимных обид и невысказанных историй, которые в итоге обернулись одним и тем же по сути.              — Он опасен, — в конце концов говорит Его Высочество. Голос у него тихий. Он кажется маленьким, хотя когда-то он был гигантом, до которого Хуа Чэн никогда бы не дорос, даже если бы пытался всю жизнь. У него болит сердце от того, что он видит его таким. В его сознании лежит прошлое, его тень тяжела и непоколебима.              — Я знаю.              — Ты… о, конечно. Я вспомнил. Его действия ранили твоего любимого человека, верно?              Хуа Чэн сглатывает. Воспоминание о его коже пытается пробиться на поверхность. Он останавливает его.              — Да, — выдавливает он.              «Боль» не описывает и малой толики страданий, через которые прошел Его Высочество от рук этой мерзости. «Возлюбленный» не приближается к той глубине уважения, которую Хуа Чэн питает к нему, даже несмотря на все, что произошло между ними. Но он не может высказать ни одной из своих мыслей, и его чувства томятся за стеной его сердца, известные лишь ему одному.              — Ты сказал… На горе Тунлу, ты сказал… — Его Высочество крутит большими пальцами, смотрит куда угодно, но не на Хуа Чэна. — Когда я пытался… остановить тебя, ты сказал мне…              Вокруг Хуа Чэна мир раскалывается. Гром гремит в ушах, сердце трепещет. От него требуется всё, чтобы не разлететься на бесконечно малые кусочки. Тот день на краю вулкана и перемены, которые он принес; Его Высочество, призрак его воспаленного ума; поцелуй в лоб, украденный, невинный, единственный, который Хуа Чэн когда-либо подарит ему.              Что тогда было реальным, а что — галлюцинацией? Ему не впервой снилось, что Его Высочество удостоил его своим расположением, но он выколол свой единственный здоровый глаз, уверенный, что поцелуй и его бесстыдное признание были плодом воображения.              — Ваше Высочество может не беспокоиться об этом, — выпаливает он холодно, резко, впиваясь ногтями в ладони. Между пальцами сочится кровь.              Память тела — увлекательное явление.              — Знаешь, у меня было много времени подумать. Вспомнить. Чтобы… о, у тебя кровь. Дай-ка я помогу.              Хуа Чэн протягивает ему обе руки прежде, чем успевает обдумать, — прежде чем он вообще успевает начать думать. Его Высочество что-то просит у него. Естественно, что он прислушивается.              Ничто не могло подготовить его к тому, как Его Высочество стирает кровь с его ладоней. Никакие бессмысленные надежды не могли сравниться с ощущением нежности прикосновений Его Высочества, мимолетных, но сильных. Хуа Чэн сглатывает, горло сжимается.              — Каждый наш разговор — с тобой, призрачным огнем или Умином, — я прокручивал их все в уме, пока не убедился, что помню каждое слово. Это меньшее, что я мог сделать, чтобы почтить тебя, поскольку я подвел тебя, когда ты был рядом. Некоторые вещи, которые ты сказал, были знакомы, но мне потребовалось гораздо больше времени, чтобы понять это. Я должен был увидеть тебя с повязками, понимаешь?              Ой. О нет. О, черт.              — И я подумал, конечно, это невозможно. Но после того, как я исключил все остальные варианты, вдруг осталось только невозможное, а когда невозможное становится возможным, что ж…              Его Высочество смотрит на него. Теплая тяжесть этого взгляда проникает прямо в сердце Хуа Чэна, захватывает его, как будто он снова переживает этот волнующий момент отказа от почитания бога ради падения в пропасть невозможной любви к образу человека, который он создал в своем уме в порыве юношеского, лихорадочного обожания.              — У тебя плохая привычка отказываться забывать меня, когда я только и делаю, что причиняю тебе боль, мой дорогой Хун-Хун-эр.              Хуа Чэн отдергивает руки. В сердце разверзлась бездна. Холодно. Так холодно. В последний раз он чувствовал себя настолько замерзшим, когда был еще призрачным огоньком, бесполезным мерцанием жидкого инея, неспособным согреть единственного человека, о котором он заботился, во всех трех огромных мирах.              — Я должен был оставить тебя при себе. Может быть, ты бы не умер, если бы я это сделал. Может быть, ты был бы счастливее.              Счастье — понятие столь же чуждое ему, как дом. Его сердце никогда не знало любви или нежности, на него никогда не смотрели с принятием. Ему не с чем сравнивать свои чувства, он не понимает, как называть их.              — Думаю, ближе всего к счастью я был, когда Его Высочество сказал мне, что не знал о моем увольнении из армии. А затем еще раз, когда я принял проклятие вместо тебя.              Его Высочество издает горловой звук. Его лицо искажается, как скомканная бумага. Если бы он был из стекла, то был бы на грани — весь в сколах и трещинах. И большинство из них — дело рук Хуа Чэна.              — Нам пора идти, — говорит Хуа Чэн, вместо того чтобы продолжать разговор о том, чего он никогда не знал. Это только привело бы к размышлению о том, что еще могло бы быть по-другому. Ему это не нужно. — Сначала я проверю окрестности, а потом мы пройдем, чтобы перевести огней в другое место.              Его Высочество вздрагивает, затем отстраняется. Хуа Чэн не задумывается над тем, что хотел сделать — снова схватить его за руки? Сказать еще слова из мертвого прошлого? — и вместо этого разрезает ладонь, чтобы нарисовать примитивную печать Сжатия тысячи ли на двери своего дома. Его Высочество задыхается. Хуа Чэн игнорирует это. Он игнорирует очень многое, чтобы не сойти с ума.              Должен быть более простой способ использования печати Сжатия тысячи ли, более быстрый. Он хотел этого из-за чистого отчаяния в царстве призраков, подпитываемого запоздалой молитвой Янь Хая. Царство смертных не должно быть труднее подчинить его воле. Но это загадка, которую нужно решить в другой день, проект, который нужно предпринять после того, как он впервые за всю свою жизнь и посмертие успокоится, не насытившись и не умиротворившись, но, по крайней мере, имея ответы на свои вопросы. Он придумает, куда идти дальше, когда придет время.              Вызывать бабочек больше не больно. Он материализует только одну. Она парит перед ним, излучая звездный свет с каждым взмахом крыльев. Она — часть его самого, теперь он это знает, и уже одно это позволяет легко перемещать и умножать его чувства, чтобы отдать их призраку. Его взгляд смещается, разбивается на две половины совершенно другого целого. Крылья бабочки слабеют на мгновение. Он посылает искру духовной силы, достаточно большую, чтобы поддерживать призрачный огонь в течение многих лет. Этого более чем достаточно для одной нематериальной бабочки.              Он посылает бабочку через щель в двери. Поляна перед домом Его Высочества пуста и тиха, трава колышется под легким ветерком. Сам дом стоит так же бездвижно, ничего в нем не изменилось с тех пор, как он в последний раз был там. Он посылает бабочку выше. Одно пятно на противоположном берегу реки окрашено в болезненно-зеленый цвет. Белого нигде не видно.              — Здесь безопасно, — говорит он.              Позади него Его Высочество судорожно вздыхает. Хуа Чэн борется с неожиданным приступом горькой тоски. Это приковывает его к месту. Он хватает ее, разбирает и исследует каждую ее часть, ничего не находя и еще меньше понимая.              — Умин?              Опять эта заноза в имени.              — Пойдем.              Он проходит первым, а за ним следует рой бабочек. Они взлетают вверх и разлетаются, обследуя каждый уголок под всеми обнаженными корнями, заливая светом даже самые глубокие тени. Насекомые разбегаются. Листья падают, прорезанные крыльями острее мысли. Ничто не шевелится вслед за роем. Ни одна фигура не поднимается из множества укрытий. Здесь правит только тишина, тишина места, покинутого и избегаемого любой ценой.              Его Высочество проталкивается мимо него и бежит к реке. Хуа Чэн посылает за ним бабочку и отворачивается. Радость Его Высочества при воссоединении с роем призрачных огней не имеет к нему отношения, не для него, и это настолько очевидно, что он стирает образ радостного лица Его Высочества из памяти. Когда-то он жадно впитывал его мимику, как умирающий, руки чесались от желания схватиться за долото и камень, чтобы увековечить момент. Теперь зова камня больше нет, и на его месте — лишь беспокойство. Он не может от него избавиться.              Он занимается уборкой коттеджа. Это отнимает достаточно времени, чтобы Его Высочество тоже смог войти внутрь. Его одежда мокрая. Хуа Чэн бросает на него взгляд — черты его лица осунулись, плечи поникли — прежде чем отвернуться. Он здесь чужой, всегда был таким, но никогда еще это не было так очевидно, как сейчас. Он всегда мечтал быть бдительным защитником, держащимся на расстоянии. Глупо было надеяться на что-то иное, но он был молод, и надежда на Его Высочество была всем, что он знал.              — Они невредимы, — говорит Его Высочество, направляясь прямо к сундуку. С нежностью, от которой сердце Хуа Чэна сжимается в груди, он поднимает старый белый цветок и кладет его рядом с памятной доской. Запасной комплект одежды и черный меч, который Хуа Чэн знает лучше, чем собственную саблю, не удостаиваются такого же обращения. — Испуганы и немного взбудоражены, но невредимы.              — Хорошо, — говорит он и думает о душевном спокойствии Его Высочества, а не о призрачных огнях.              — Я сказал им собраться и приготовиться к путешествию.              Его Высочество начинает раздеваться. Хуа Чэн оборачивается и устремляет взгляд на стену впереди, уши горят от непрошенного румянца.              — Они были не слишком рады, но я убедил их, что это для их же блага. Я думаю, то, что я сбежал, их немного напугало, даже если они этого не признают.              За спиной Хуа Чэна шуршит ткань. Воображение рисует образ, на который он отказывается смотреть.              — Призрачные огни всегда излишне храбры.              — О да, я согласен. Свирепые, упрямые маленькие существа. Они напоминают мне… ну, тебя.              На это он ничего не говорит. Мысль о том, что Его Высочество думает о нем, все еще тяжело и тревожно ворочается в желудке. Он переводит свое внимание на бабочек, порхающих над этой территорией. До сих пор никаких признаков белого ублюдка.              — Хорошо, я готов. Спасибо, что дал мне уединиться.              В приступе безумной, отчаянной тоски Хуа Чэн однажды вырезал деревянную статую Его Высочества, таким, каким он выглядел, охваченный Нежными объятиями, в тот памятный день, когда Хуа Чэн перестал быть ребенком и стал мужчиной, познавшим желание. Он закопал ее, как только долото откололо последний кусок дерева, сгорая от стыда и отвращения, но не в силах разрушить статую.              Теперь сквозь сдавленное горло он говорит: «Конечно», как самый отъявленный в мире лжец.              Его Высочество привязал к поясу меч, которым он так много раз сражался с Хуа Чэном. Инстинкт заставляет Хуа Чэна сильнее сжать рукоять сабли. Требуется всё его самообладание, чтобы ослабить хватку. Трудно забыть вековую привычку: разум воюет с сердцем, чтобы отбросить ее и увидеть Его Высочество таким, каким он был до того, как поворот судьбы свел их вместе в бесконечном столкновении металла.              По крайней мере, этот черное ржавое лезвие осталось позади. Одна мысль об этом заставляет кровь кипеть. Его душа усеяна шрамами, оставленными этим мечом. Большинство из этих ран даже не были его собственными.              Его Высочество машет рукой. Он задерживается у двери, глядя на Хуа Чэна.              — Я… пойду за ними?              — Конечно. Я подготовлю печать.              С убеждением, которого он не чувствует, Хуа Чэн собирается сделать именно это. Чтобы открыть рану, полученную ранее, даже не нужно вытаскивать саблю. Одна мысль — и дело сделано, рана обильно кровоточит, хотя у него нет сердца, которое качало бы кровь по венам.              Он никогда по-настоящему не изучал теории и тонкости печати Сжатия тысячи ли. Все, что его когда-либо заботило, — концепция: ему нужна дверь, пусть даже нематериальная, чтобы прорвать дыру в трех мирах и соединить две точки, которые никогда не должны существовать рядом друг с другом. Рисование печати само по себе является искусством, изучением мастерской каллиграфии и точных уравнений, тем сложнее, чем больше расстояние или чем необычнее пункт назначения.              Он также знает, что может использовать бабочек и горсть грязи призрачного царства.              — Умин, ты снова истекаешь кровью!              Хуа Чэн сжимает раненую руку, затем кладет ее на дверь. К черту тонкости. К черту каллиграфию, которой он никогда не учился. Он бог и призрак. Он собрал каждую крупицу силы, которая была в распоряжении горы Тунлу, и сделал ее своей. Он — невозможная душа, которая так отчаянно цепляется за существование, что продолжает возвращаться от ран и мучений, которые должны были рассеять ее трижды.              Только теперь, поднеся руку к лицу, он видит пряди волос, когда-то обмотанные вокруг его пальца, окрашенные в рыжий цвет кровью, пролитой им на поле боя. Теперь они ярко-алые, теплые и густые, все еще обвивающие этот палец, но теперь достаточно длинные, чтобы спутываться между остальными. Это воплощение мечты, которое пронзает его под дых и крадет несуществующее дыхание. Он подумает об этом в другой день, после того, как Безликий Бай падет от его сабли и обратится в прах, после того, как он развеет прах этого ублюдка на все четыре стороны и убедится, что он никогда не вернется, чтобы преследовать Его Высочество. Теперь он одной мыслью разрывает реальность за дверью и посылает свою волю вперед, как якорь, бросая ее в зыбучие пески места, которое продолжает звать его даже издалека. Дверь нагревается под его ладонью, дребезжит на петлях.              Он толкает ее и выходит на землю царства призраков.              Это похоже на дом, как никогда раньше, за исключением, может быть, объятий Его Высочества, кратких и мимолетных. Бушующая буря его мыслей стихает. Он вышел за дверь на некотором расстоянии от перекрестка, который ранее привлек его внимание. Здесь, впереди, раскинулось тихое озеро, обрамленное корявыми деревьями. Их листья шелестят на несуществующем ветре.              Его Высочество кашляет. Звук разрывает тишину, как удар грома.              — Здесь ничего нет.              — Я же говорил тебе, не так ли?              — Да, но… — Призрачный огонь вырывается из группы, сбившейся в кучу позади него, и мчится мимо Хуа Чэна к озеру. Поверхность вздрагивает один раз, затем снова замирает. — Как глубоко мы в призрачном царстве?              — Не думаю, что расстояние здесь имеет значение.              Обогнув озеро, призрачный огонь мчится к деревьям. Ветка отбрасывает его. Хуа Чэн взрывается смехом и заставляет себя замолчать. Он не может вспомнить, когда в последний раз смеялся. Звук режет слух, чуждый для него.              — Ах ты, бедняжка, — воркует Его Высочество огню, возвращающемуся к нему с головокружительной скоростью. — Будьте осторожны в следующий раз, все вы.              — Да, гэгэ.              — Гэгэ! — кричит еще один призрачный огонь, и — черт возьми — это Янь Хай. — Хорошо ли я поступил, приведя к вам Сяо Хуа?              — Заткнись, идиот!              — Да, — говорит Его Высочество, не обращая внимания на вспышку Хуа Чэна. — Ты очень хорошо сделал. Я тебе крайне благодарен.              Что-то теплое распускается в Хуа Чэне, как цветок. Его кровь загорается. Сила этого чувства подобна удару под дых; обезоруживающая, изнуряющая невесомость превращает его мысли в спутанный клубок, а мертвое сердце — в молот, колотящийся о грудную клетку.              Он направляется к озеру, крепко сжимая в руке подрагивающую саблю.              Один приказ — и группа бабочек срывается с места. Другой — и они разлетаются, садятся на землю и растворяются в щупальцах серебристого света, погружающихся в почву. Порез на ладони пульсирует, но больше не кровоточит. Он хочет, чтобы рана снова открылась, позволяет крови стекать вниз и капать на землю, создавая самый примитивный знак владения из возможных.              Шаги Его Высочества стихают, когда он подходит ближе.              — Если ты говоришь, что здесь они будут в безопасности, я тебе верю.              — В большей безопасности, чем если бы мы утащили их с собой обратно в царство смертных.              — “Мы”?              Ах. Черт.              — Ваше Высочество, конечно, может делать все, что пожелает. Я вернусь, чтобы охотиться на этот белый мусор.              — И что потом?              — Тогда я убью его.              — А потом?              Хуа Чэн открывает рот и закрывает его. Если то, от чего он хочет защитить Его Высочество, исчезнет, какая у него останется цель? Заботиться о своем боге, заботиться о своем возлюбленном — эти два столпа так долго были основой его существования, что он не знает, каково это — желать чего-то еще.              Он все еще мог бы делать это: наблюдать за Его Высочеством издалека, довольствуясь отсутствием его величайшей угрозы. Все остальное, кроме этого, было несбыточной мечтой.              — Я разберусь, когда закончу.              — Конечно. Если ты не возражаешь, я хотел бы пойти с тобой.              Хуа Чэн оборачивается. Его Высочество смотрит вперед, на тихое озеро и первых отважных призрачных огней, которые начали устраиваться на его берегу. Уголки рта опущены, брови нахмурены. Хуа Чэн хотел бы разгладить эти складки.              — Ты уверен?              — Да, — он смотрит на Хуа Чэна, и под тяжестью этого взгляда Хуа Чэн испепеляется. — Я не хочу, чтобы ты встречался с ним один на один.              — Нам нужен план, — говорит он, слова кажутся далекими, как будто его рот перестал ему принадлежать.              — Сначала спать, потом планировать?              Хуа Чэн — призрак. Ему не нужно спать. Сон означает потраченные впустую часы, которые он мог бы потратить на охоту за Безликим Баем. Потом он смотрит на сгорбленные плечи Его Высочества и мешки под глазами, на побелевшие костяшки пальцев, сжимающих меч, и все протесты умирают, как будто их и не было.              — Сначала поспим, — соглашается он и протягивает руку в порыве безумия. — Пойдем.              Его Высочество смотрит вниз, на руку, потом вверх, на его лицо, губы складываются в улыбку.              Се Лянь берет Хуа Чэна за руку.