О смерти, любви и отпущении грехов

      Печать сокращения тысячи ли переносит Хуа Чэна и Его Высочество из царства призраков на окраину деревни в царстве смертных. Это место, как и любое другое, полно людей, которые с таким же успехом могут быть безликими в глазах Хуа Чэна. Они определенно безымянны, масса, на которую он не обращает внимания. Почему печать вообще привела их в это болото?              — Где мы?              Его Высочество стоит рядом. Он отпустил руку Хуа Чэна, но до сих пор не увеличил расстояние между ними. Его лицо изможденное и желтоватое. Руки Хуа Чэна ныли от желания разгладить складки вокруг его губ и глаз, успокоить эту складку между бровями и утешить. Он не посмеет — не посмеет — и все же перед лицом своих глупых надежд он так же бессилен, как и был, когда Бедствие в белых одеждах держало его в своей жалкой ладони и заставляло смотреть, как толпа разрывает его бога на куски.              —  Я не знаю. Мы можем поспрашивать позже.               Он бросает взгляд на Его Высочество, встречается с ним взглядом. Его глаза открытые, налитые кровью, прикованы к нему, как будто он единственное, что осталось во всем мире.               — Сперва стоит сосредоточиться на поиске комнаты, чтобы ты мог отдохнуть.              Его Высочество трет нос.               — Я... Эх. У меня нет денег.              — У меня тоже, но я позабочусь об этом. Ну давай же.              В детстве Хуа Чэна было время, спустя годы после смерти его матери, но еще до войны с Юньнань, когда ему приходилось воровать еду или деньги, чтобы купить ее, если он хотел есть. Он усвоил эти навыки трудным путем — через побои и пинки, а однажды и вовсе бежал от стаи собак, — но научился. И это не то, что легко забыть, сколько бы лет ни прошло с тех пор, как он в последний раз голодал.              Его жертва — торговец, шумный и одетый в такую ​​причудливую одежду, что она вступает в противоречие с унылой, изношенной тканью деревенской реальности. Он даже не реагирует, когда Хуа Чэн забирает у него мешочек с монетами.              — Ты хорош в этом, — говорит Его Высочество, и, хотя его голос не содержит упрека, Хуа Чэн не смотрит ему в глаза. Даже не от стыда — его у него уже нет, — а потому, что если он и посмотрит на него, то не сможет оторваться. Рядом с ним его бог, в пределах его досягаемости, если он посмеет протянуть руку, и в глубине души Хуа Чэн всегда был слабым человеком, который жаждал того, чего не мог иметь.              — Я должен был научиться. Или это или голод. И я не собирался голодать после…              — После того, как я сказал тебе жить для меня, — заканчивает Его Высочество то, что Хуа Чэн не произнес, прикусив язык.              Он делает это снова, чтобы не сорваться и не напомнить Его Высочеству, что он мертв. Это было бы неправильным или оправданным поступком, но желание вонзить слова, как лезвие, в Белую Мглу средь забытых могил все еще лежит глубоко в его сердце, ведя войну с потребностью уважать Его Высочество, которая была там намного дольше. Оба шторма сталкиваются друг с другом, а Хуа Чэн находится посередине, его швыряет, как куклу, по волнам, против которых он бессилен.              — И до того, — говорит он, пытаясь вспомнить то время, когда Его Высочество не был единственной целью его существования. — Моя мать рано умерла, и моя семья…               — Ах. Я мог сделать вывод, что ты не был… счастлив в детстве. Насколько я мог тогда понимать простых людей .              — Думаю, моя ситуация не требовала особого понимания.              — Нет. Это не так, —  Его Высочество на мгновение замолкает, низко опустив голову. Волосы скрывают лицо. — В то время я должен был обезопасить тебя, но не сделал этого. Это была первая из многих моих ошибок.              Хуа Чэн протягивает руку. Он не может помочь ему. Облегчить заботы Его Высочества — это инстинкт, потребность, заложенная в глубине его костей. Она залегает в основе его кожи, в самом его существе; делает его тем, кто он есть. Но протянуть руку — это все, что он может сделать, и его рука висит в воздухе, ничего не сжимая. Что же сделать? Схватить руку Его Высочества и остановить его? Встряхнуть его, призывая к разуму? Снова и снова говорить ему, что он не виноват? Хуа Чэн знает свое сердце и клетку, в которой оно зарыто, знает жало своего языка и когти своих рук, знает лучше, чем кто-либо, что такой жестокий мусор, как его отец, не смог бы воспитать добрую душу.              Единственной нежностью, которую когда-либо знал Хуа Чэн, были объятия Его Высочества, и было слишком поздно, чтобы изменить то, кем он был.              К тому времени, когда он находит слова, Его Высочество уже прошел довольно большое расстояние и остановился, заметив, что Хуа Чэна нет рядом с ним. Он отчаянно обернулся, в напряженной позе, готовый атаковать, и расслабился только тогда, когда его глаза встречаются с глазами Хуа Чэна.              Хуа Чэн преодолевает расстояние между ними в несколько длинных шагов.               — Нет смысла зацикливаться на прошлом, Ваше Высочество, — говорит он. — Мы не можем это изменить.              — Если я остановлюсь…              — Если ты остановишься, может быть, ты, наконец, сможешь  обрести покой.              Его Высочество улыбается. Это кривая гримаса, слишком похожая на кривую ухмылку маски Бедствия в Белой Одежде.               — Разве ты не говорил мне однажды, что молился, чтобы никогда не упокоиться с миром? Теперь ты хочешь убедить меня, что мира стоит добиваться?              Хуа Чэн не ожидал, что однажды ему придется нести на себе всю тяжесть собственной преданности, направленной против него, как щита.               — Ты заслуживаешь это.              — Как и ты.              — Если ты спокоен, то и я буду спокоен.              Его Высочество спотыкается на ровном месте. Хуа Чэн оказывается рядом с ним в мгновение ока, крепко удерживая его, пока толпа плывет вокруг них. Он не смотрит вниз; не тогда, когда он чувствует на себе взгляд Его Высочества, словно клеймо, прожигающее память о его коже и плоти вплоть до мысли о костях. Импульсивность овладела им. Он должен стряхнуть его в будущем, ибо это может привести только к катастрофе.              — Умин, ты не можешь… это не… ты должен думать и о себе.              Хуа Чэн жил и умер за Его Высочество. Что он, как не верующий, рука с мечом, спасающая Его Высочество от нанесения удара, щит, чтобы защитить его? Он был проклятым ребенком, потом стал верующим; насколько больше себя он может построить на этих основаниях? Сможет ли он это сделать? Хочет ли он этого?              — Умин? — голос Его Высочества стал тише, неувереннее. — Ты молчишь. Что-то случилось?              Слова лежат на кончике языка Хуа Чэн, готовые быть высказанными. Он проглатывает их. Как он может говорить о том, в чем еще не уверен?              — Все в порядке. Я просто…                Он оглядывается — и, должно быть, ему улыбнулась удача, потому что впереди, за рынком, стоит его храм. — Идем.              Импульс заставляет его схватить Его Высочество за руку и потащить к рынку. Его Высочество не возражает. Его хватка непоколебима, такая, которая раздробила бы кости, если бы они все еще были у Хуа Чэна. Это в последний раз, обещает он себе, как дурак, который не верит своим словам. Его тоска — хищный зверь, который ничем не удовлетворён.              Они бок о бок врываются в храм. Внутри уже есть человек; он вздрагивает от молитвы и стреляет в них взглядом, на который не были бы способны даже бывшие слуги Его Высочества. Хуа Чэн встречается с ним глазами, и смотрит прямо на него, пока мужчина не отводит взгляд.              — Мы ужасно сожалеем, что прервали тебя, — говорит Его Высочество — и, о Боже, этот ритм его голоса, этот тон; это то же самое, что было в прошлом, до того, как Сяньлэ пал, а вместе с ним и их мир, до того, как жизнь превратила его в Призрачного короля, который, возможно, даже не был призраком. Сердце Хуа Чэна сжимается в груди, снова истекает кровью, словно пронзенное стрелами на поле боя.               — Пожалуйста, не обращайте на нас внимания и продолжайте, вы даже не заметите, что мы здесь .              — Или убирайся, — добавляет Хуа Чэн, ухмыляясь и наслаждаясь дрожью, пробежавшей по мужчине. Он вдыхает этот страх, как духи, — это дает ему ощущение силы, заставляет чувствовать себя заземленным. Это успокаивает пустоту, которую разорвала в нем гора Тунлу. — Только не стой у нас на пути.              — Кем ты себя возомнил… — мужчина отстраняется. Он смотрит на Его Высочество, затем на статую, стоящую рядом с ее копией, которая является изображением Хуа Чэна, вырезанным какой-то глупой душой, все еще верившей в него, затем снова на Его Высочество. Его челюсть падает.              Его Высочество почесывает затылок и застенчиво улыбается. Это поражает Хуа Чэна, как тяжесть божественности, вдавленной в его душу по воле Небес, как удар бушующей горы Тунлу, как последняя предательская мысль о том, что он не хотел умирать до того, как увидит улыбку Его Высочества ещё раз. Он так давно не улыбался, кажется вечность.              Прямо здесь и сейчас Хуа Чэн дает клятву вызывать улыбку на лице Его Высочества так часто, как только сможет.              Он оглядывается. Это даже не настоящий храм; просто святыня, которая представляет собой не более чем дыру в стене, чей алтарь и божественные статуи занимают большую часть ее пространства, не оставляя почти ничего для людей, которые могли бы прийти помолиться. Горсть подношений лежит на столе перед статуями: фрукты, которые уже высохли, несколько молитв, написанных на листах бумаги и сложенных так туго, что чудом они еще не лопнули по краям. Есть и монеты; едва хватит на комнату и еду в гостинице. Тем не менее Хуа Чэн смахивает их со стола.              — Эй! Ты не можешь этого сделать!              Он поднимает бровь и молча смотрит на мужчину. Это работает только на мгновение.              — Ты… так нельзя!               Мужчина делает шаг вперед. Ему приходится вытягивать шею, чтобы посмотреть Хуа Чэну в глаза, но он чертовски уверен, что делает все возможное, чтобы этот взгляд засчитывался.               — Как ты смеешь красть из храма?!               — Я беру то, что уже принадлежит мне. Теперь катись. Это последние мои слова.              Мужчина выпячивает грудь. Возможно, это подействовало на птицу, пытающуюся казаться больше, чем она есть на самом деле; с Хуа Чэном это бесполезно.              — С разбойниками всегда так. Ты… ты врываешься и думаешь, что все для тебя, но…              — Ты молился о силе, — без колебаний отрезает Хуа Чэн. Он позволяет инстинктам взять верх лишь на мгновение, что он делает редко.              Слушать молитвы невыносимо, и он слишком много времени игнорировал их, чтобы придумать, как уменьшить их влияние на него. Нежелательное, как и его божественность, он отбросил и пренебрег ими обоими, но поток все еще здесь, более тонкий, чем был в начале, но готовый захлестнуть его чувства, как только он позволит ему. Такие глупые все эти люди; тратят на него свое дыхание и время. Их молитв не ждет ничего, кроме тишины.              — Ты подумал: “Почему бы не молиться о силе, чтобы задушить этого идиота? Не похоже на то, что этот бог слушает. Должно быть, я дурак, чтобы молиться ему, но что еще делать?” — Хуа Чэн наклоняется в личное пространство мужчины, пока его глаза не выпучиваются, а дыхание сбивается, пока он не начинает дрожать, как последний лист в начале зимы. — Ты можешь  начать с того, чтобы собраться и научиться постоять за себя. Никакой бог тебе в этом не поможет. Меньше всего я.              Мужчина падает на колени, его глаза широко открыты и устремлены на лицо Хуа Чэна, как будто во всем мире ему больше не на что смотреть. Он каркает слова, пусть так и остается:              — Если тебе не уготована дерьмовая судьба, все остальное зависит от тебя. Ты можешь сидеть на заднице, ничего не делать и молить богов о силе, или ты можешь встать и действительно сделать что-то, что бы это ни было. Выбор за тобой.              Его Высочество подходит ближе. Он улыбается мужчине — сердце Хуа Чэна колотится в его груди, наполовину в ярости, наполовину вопя от тоски — и поднимает его на ноги.              — Ни один бог не откликнется на такую ​​молитву, как твоя. Это дело может быть сделано только тобой. Требовать, чтобы это сделал кто-то другой, а не ты сам, было бы сродни принуждению принести смерть тем, кого ты желаешь уничтожить. Если ты не можешь вынести груза вины, как ты можешь ожидать, что кто-то другой сделает это за тебя?               — Я… он…              У Хуа Чэна было больше мужества, когда он был грязным, отвергнутым ребенком, пережившим еще один день мучений, пока он не плюнул и не взобрался на башню, чтобы спрыгнуть с нее. Даже тогда смерть была бы его выбором, если бы только лицо Его Высочества не украло его дыхание, жизнь и душу.              Старые фантомные боли пронзают его: от множества сломанных и плохо сросшихся костей; своего сердца, цеплявшегося за невероятную любовь, слишком большую для него. Он позволяет им заземлить его. В конце концов, от старых привычек трудно избавиться, и первое, чему он научился, — это жить в боли.              — В конце концов, все, что имеет значение, — это то, что ты делаешь со своей болью и страданиями, — рявкает он, опуская руку на рукоять сабли. Она дребезжит в ножнах, проснувшись еще раз. —  Никто тебя этому не научит.              После этого он поворачивается к мужчине спиной, снова смотрит на алтарь, как будто на нем проросли еще деньги или свежая еда, пока он не смотрел. Нет ничего. Все, что у него есть, это еще один кирпич в стене его забот.              Его Высочество подходит к нему. Хуа Чэну не нужно смотреть, чтобы знать это; все его чувства настроены на каждое движение Его Высочества, на каждый вздох, на каждый звук.              — Ты не жалеешь для своих верующих резких слов, не так ли?              — Он должен был подумать дважды, прежде чем молиться мне.              — Я помню, ты сказал, что не хочешь быть богом, но раз уж ты им являешься, ты не можешь помешать людям верить в тебя или, по крайней мере, молиться тебе. Ты должен был бы эффектно потерпеть неудачу, пока все смотрели, чтобы заставить их остановиться.              Горящие храмы, язвительные слова, боль и страдание, переполнявшие его так сильно, что одно тело больше не могло их удерживать — вот откуда говорит Его Высочество, воспоминание о том, что он в одиночку противостоял миру во времена, когда Хуа Чэн был бессилен помочь ему.              — Человеческая природа сложна, — добавляет Его Высочество, когда становится ясно, что Хуа Чэн не будет говорить. — Они редко соблюдают наши желания. Разве я не говорил тебе забыть меня?              — Это дру…              — Это действительно не так. Люди могут удивлять, и это не всегда плохо.              Хуа Чэн украдкой смотрит на него. Его Высочество смотрит на свою статую, гораздо более проработанную, чем статуя Хуа Чэна. Он изображает его таким, каким он был в прошлом: увенчанный цветами бог войны из детства Хуа Чэна, тот, кто поймал его, тот, кто сказал ему жить для него. Его Высочество сегодня очень сильно отличается от Его Высочества прошлого.              Впервые с тех пор, как он усомнился в своей преданности, рука Хуа Чэна чешется за долотом.              — Пойдем искать гостиницу, — предлагает он. — Тебе нужно отдохнуть.              Его Высочество обращает на него взгляд, под его глазами глубокие тени.              — В этом я полагаюсь на тебя. Моя удача… ну, ты знаешь, как обстоит дело.              Хуа Чэн фыркает. Это еще не смех, пока нет, но в его груди медленно расцветает легкость под тяжестью ожидающих их неприятностей. Его разум стал яснее, чем когда-либо со времени вознесения.              Это захватывающее чувство.              — У нас может не быть большого выбора, где снять комнату.              — Если это не канава на обочине дороги, я не думаю, что кто-то из нас будет жаловаться, учитывая, насколько просты наши с тобой дома.              — Справедливо.              Они обнаруживают, что в деревне есть одна гостиница. С имеющимися у них деньгами они могут позволить себе только одну комнату, но это вполне приемлемо. Из них двоих только Его Высочеству, кажется, все еще нужен сон. Хуа Чэн может наблюдать за ним, все время ломая голову, где бы найти ещё денег. Он не стесняется грабить людей или забирать то, что принадлежит ему, из каждого храма и святыни, которые попадутся им по пути, но это утомительная работа, которая займет гораздо больше времени, чем у них есть.              Чтобы выследить и уничтожить Безликого Бая, им нужны деньги, информация и ресурсы в таком количестве, что великий Хуа Чэн даже не может их себе представить.              — Я спущусь вниз за едой, — говорит он, прекрасно понимая, что от этого их сумка только станет легче. Но Его Высочеству нужно поесть, и Хуа Чэн чертовски уверен, что он это сделает. — Есть предпочтения?              — Все, что угодно.              «Что угодно» оказывается жареной лапшой и чайником местного чая. Хозяин гостиницы кричит на кухню поварам приготовить два блюда, не спрашивая. Хуа Чэн не стал его поправлять. Даже одна порция истощит их средства; добавление еще одного не меняет того факта, что их кошелек теперь пуст, и следующую ночь они проведут под звездами.              Так ли себя чувствовала его мать, когда решила выйти замуж за жителя Сяньлэ? Сталкивалась ли она с выбором, каждый из которых был хуже другого, и соглашалась на то, что казалось наименее неприятным из них, только чтобы узнать, что это было совсем не так? Казалось бы, смерть избавляет человека от земных невзгод и сомнений, но здесь Хуа Чэн терпит поражение от мира.              Он ненавидит это.              Взрыв аплодисментов поднимается над фоновым шумом гостиницы. За столом в углу сидит группа мужчин: одни сгорбились над ним, другие с ухмылками откинулись назад. Деньги и драгоценности разбросаны по столу среди карт и костей.              — Куча местных дядюшек, у которых слишком много свободного времени, — неожиданно говорит трактирщик. — По крайней мере, они платят.              Хуа Чэн отрывает взгляд от группы.               — Как долго они обычно остаются?               — Слишком долго.              Единственное, что удерживает Хуа Чэна от того, чтобы протянуть руку через прилавок и встряхнуть этого человека, — осознание того, что это, скорее всего, приведет к тому, что его и Его Высочество выбросят из гостиницы. Вместо этого он прикусывает язык и ждет еду.              Её запах насмехается над ним, когда он несет поднос наверх. Учитывая, как расширяются глаза Его Высочества, когда он открывает дверь и улавливает аромат, дело не только в давней тяге Хуа Чэна к еде, которая ему больше не нужна.              — Обе тарелки для тебя, — говорит он, ставя тарелки на стол.              — Ты тоже должен поесть.              — Ваше Высочество, я не…              — Ты не обязан называть меня так, понимаешь? Сяньлэ больше нет, ты можешь просто звать меня по имени.              Хуа Чэн бросает на него, как он надеется, равнодушный взгляд.              — Точно нет.              — Ты не думаешь, что люди станут задавать вопросы, если услышат тебя?              — Кого волнует, что думают люди?               Его Высочество хмыкает, но не злится. Уголок его рта дергается — он борется с желанием улыбнуться или нахмуриться? Хуа Чэн не может сказать. Он чувствовал настроение Белой Мглы, но не провел достаточно времени с Его Высочеством, чтобы понять значение мельчайших деталей его выражений. Может быть, он узнает их, если судьба подарит им больше времени вместе. Может быть, однажды ничто не будет стоять между Его Высочеством и радостью, может быть, он свободно улыбнется.              Может быть, Хуа Чэн будет свидетелем. Может быть — только может быть — однажды он станет причиной хотя бы одной улыбки.              Он смотрит на еду, чтобы Его Высочество не заметил его затянувшегося взгляда.              Его Высочество прочищает горло после минутного молчания.               — Если… если мое имя тебе не подходит, ты можешь просто называть меня «гэгэ», как это делают призрачные огни, — его щеки вспыхивают алым, как только Хуа Чэн бросает на него взгляд. — То есть, если ты не возражаешь, конечно. Это просто форма обращения, к которой я привык, и… я сейчас замолчу. Извиняюсь.              У призраков может кружиться голова? Хуа Чэн находится на правильном пути к этому: голова кружится, слова не складываются в горле. До печи, или своего вознесения, или своей смерти —  да и до того, на самом деле —  он никогда бы не представил себе такой день, как этот, хотя все что его воображение когда-либо знало — Его Высочество.              «Се Лянь», думает он, перекатывает воображаемые слова по языку и пытается сообразить, как бы они звучали, если бы он произнес их вслух. Два звука потребуют от  него храбрости гораздо больше, чем требовалось, чтобы дважды умереть.              — Я также подумал, что не могу продолжать называть тебя “Умин”, — добавляет Его Высочество через некоторое время, и его лицо приобретает свой обычный цвет. Оттенок румянца все еще омывает его щеки, и, как раньше рука Хуа Чэна чесалась за долотом и куском камня, теперь он жаждет красок и куска шелка, чтобы увековечить этот бесценный образ. — Я был неправ, называя тебя так, и… я когда-нибудь извинялся? Я так не думаю, так что, пожалуйста, прими мои…              — Ты не должен извиняться. Это было… я не возражал. Тогда у тебя были заботы поважнее, чем имя упрямого безымянного призрака.              — Я был…              — Это в прошлом. Нам не нужно останавливаться на этом, если мы этого не хотим, — он ищет взгляд Его Высочества, встречает и удерживает его. —  Хочешь отпустить это?              — Наше прошлое сделало нас теми, кто мы есть.              — Но это не значит, что мы должны навсегда остаться такими, какими мы были или есть сейчас.              Его Высочество подталкивает вторую миску к Хуа Чэну.               — Тогда, пожалуйста, присоединяйся ко мне хотя бы на эту трапезу. Я больше не буду давить, если ты действительно не любишь есть. Ты сказал, что тебе это не нужно, и я это знаю, но… еда вкуснее, когда ее едят в хорошей компании.              А кто такой Хуа Чэн, как не слабый-слабый человек, который не может отказать своему богу? Он садится напротив Его Высочества, берет в руку палочки для еды и удивляется, как легко его хватка приспосабливается к ним, как хорошо его мышцы помнят, как нужно двигаться.              Лапша… хороша. Это все, что он может сказать в своей ограниченной памяти о еде, которая на вкус не дерьмовая. Ароматы взрываются на его языке, граничат с ошеломляющими. Он отказывается от приличий и наливает себе чашку чая, чтобы смыть оставшиеся следы солености и специй.              Его Высочество тут же убирает палочки для еды.               —  Это плохо? Тебя тошнит? Мне так жаль, что я заставил тебя…              Не раздумывая, Хуа Чэн схватил его за руку.               — Ваше Высочество, все в порядке. Я просто непривычен ко вкусу, вот и все. Я…               Тепло под его ладонью привлекает его внимание, связывая его с видом его костлявой руки поверх меньшей, чуть более округлой руки Его Высочества. Он отпускает его, как обожженный.               — Прости меня, я не хотел.              Его Высочество возвращает жест.               — Все в порядке, я не против. Это не первый раз, когда мы прикасаемся друг к другу.              Хуа Чэну не нужно было это слышать. Он сглатывает и сосредотачивается на еде вместо того, чтобы отвечать. Простой акт еды заземляет его в настоящем и позволяет его разуму отвлечься от опасного сочетания мыслей о прикосновении и Его Высочестве. Если он будет потворствовать этому, зверя его тоски уже не загнать обратно в клетку воли. Его никогда не сдерживали слишком хорошо, но он все еще на цепи. Еще немного прикосновения Его Высочества, еще больше возможностей и туманных «а что, если», и эта тоска ускользнет из его рук, слишком великая по своим масштабам, чтобы он мог противостоять ей и выйти победителем, твердо держась за свое сердце.              — Сань Лан, — выпаливает он, просто чтобы убить тишину. Еще одна грань его тоски, хотя и иного, гораздо более древнего характера; тот, который всю жизнь пролежал на дне его души. — Если хочешь, можешь звать меня Сань Лан.              Имя, которое он мог бы услышать, если бы его мать не умерла, если бы отец не презирал его, если бы он столкнулся в жизни с чем-то другим, кроме ненависти. Неисполненное желание, окруженное двумя знаками.              — Сань Лан, — эхом повторяет за ним Его Высочество. Потом он улыбается, и как будто на небе после сезона дождей появилось солнце. —  Хорошо. Сань Лан. Если я иногда…              — Гэгэ, — перебивает его Хуа Чэн — и горит, горит, ох, как он горит под своей фальшивой кожей, — все в порядке.              Его Высочество — «Се Лянь», и Небеса, это похоже на святотатство — придать форму его имени в уединении разума Хуа Чэна — щеки снова краснеют.               — Ха-ха, это звучит по-другому, когда ты это говоришь. Почему так отличается?               — Я могу…              — Нет, нет, ты не можешь перестать так называть меня.              Хуа Чэн фыркает, внезапно весь светлеет.               — Ешь лапшу, пока она не остыла, гэгэ.              Он ест. Они оба делают это в тишине, которая лежит над ними хрупкой, эфирной, как крылья бабочки Хуа Чэн. Теперь они жужжат под его кожей, отражая его рассеянные мысли. Все, что у него в голове, это Се Лянь, и в его сердце тоже. Се Лянь — это опора, вокруг которой Хуа Чэн построил свою жизнь. И эта последняя его итерация, это чувство товарищества, настолько свежее, что от одного вдоха оно рухнет, такое юное и невинное — таково ли на вкус удовлетворение?              Жизнь преподносит ему перемены, возможности; он захватывает их. Он был бы дураком, если бы не сделал этого.              — Внизу играет группа местных жителей  — говорит он после того, как лапша закончилась и в чайнике не осталось чая. — Я уговорю их позволить мне присоединиться и попробовать свои силы. Нам нужны деньги .              —  Хочешь, я присоединюсь к вам? Ты же знаешь, что моя удача ужасна.              Что-то тяжелое расстегивается в его груди и падает в бездну небытия. Он не осознавал, что ожидает насмешек, пока эти ожидания не оказались необоснованными опасениями.              — Можешь, если хочешь. А ещё ты можешь остаться здесь и отдохнуть. Я просто хотел, чтобы ты знал, где я буду. Это может занять некоторое время.              Се Лянь допивает оставшийся в чашке чай.               — Думаю, я останусь в комнате, но я знаю, где тебя найти, если передумаю.              — Если я тебе понадоблюсь, скажи слово, и я вернусь.              Се Лянь тянется через стол и снова сжимает его руку.               —  Я знаю.              Выход из комнаты причиняет Хуа Чэну физическую боль. Он проглатывает её и спускается вниз с пустой посудой на подносе и с тяжелым сердцем от беспокойства. Маловероятно, что Бедствие в Белом найдет их так скоро после прыжка через Печать сокращения тысячи ли  в совершенно случайную часть страны, но недооценивать это существо было бы глупостью, граничащей с безумием. Надежда — это хорошо — Се Лянь нуждается в ней, как в воздухе, — но Хуа Чэн не будет полагаться только на надежду, чтобы обеспечить их безопасность. Он хорошо использует единственный глаз, который у него остался.              Он бросает поднос на прилавок и подходит к игрокам. Добыча перешла из рук в руки с тех пор, как он впервые увидел их.              — Не возражаете, если я присоединюсь к вам?              Игроки одновременно уставились на него. Он встречает их внимание лицом к лицу, так же, как когда-то он противостоял солдатам Юньнань на поле боя. Это заставляет всех, кроме самого старого игрока, отвернуться. Он усмехается, скользя глазами по телу Хуа Чэна.              Хуа Чэну нужны все силы, чтобы не обезглавить человека.              — Есть что-нибудь для ставки?              Хуа Чэн бьет саблей по столу.              — Это достаточно хорошо?               Единственный ответ, который он получает, это стул, который мужчина тащит от ближайшего стола. Он садится и, не мешкая, берет чашку с костями.              — Что, ты слишком хорош для карт? — спрашивает один из игроков.              — Я впервые играю в азартные игры, — говорит Хуа Чэн, прекрасно понимая, что приглашает их на жульничество, но они не стоят его времени и усилий придумывать оправдания. — Думал, что мы могли бы оставить исход на усмотрение шанса уравнять ситуацию.              Все улыбаются одной и той же кривой улыбкой.              — Почему бы и нет? Самое высокое значение — победа. Передай чашку, мальчик.              Его сабля гремит по столу, разделяя жажду их крови. Хуа Чэн хватает её за рукоять и держит, пока та не успокоится. Жаль, что это не помогает ему изгнать из головы образ отца.              До сих пор Хуа Чэн не знает, как старый ублюдок просрал драгоценности его матери. Он заложил их, чтобы получить деньги на алкоголь? Проиграл ли он их в надежде увеличить свое состояние только для того, чтобы вернуться в тот же ветхий дом, в котором жил сын, которого он презирал, потому что для них ничего не изменилось?              Не в первый раз Хуа Чэн надеется, что смерть старика была жестокой и болезненной.              Он берет чашку, когда подходит его очередь, встряхивает ее, не вкладывая в это много сил.              — У тебя неправильная хватка, — говорит самый старший игрок, а остальные кудахчут. — Ты должен быть с ней помягче, баюкать её, как грудь своей женщины.              — Старый Клык, посмотри, какой он молодой. Единственная сиська, которую он когда-либо знал, это та, что он сосал.              Ночь станет красной от крови этих идиотов, как только они перестанут быть нужны Хуа Чэну. А пока он скалит зубы и хлопает чашкой. Чудом не разбивает.              Он поднимает ее и демонстрирует две шестерки.              Смех игроков замирает. В глубине души он так же удивлен, но гораздо лучше скрывает свои эмоции. Вместо этого он откидывается на спинку стула, ухмыляясь, как когда-то на Небесах, когда хотел напугать — или разозлить — всех, кто хоть раз посмотрел на него.              Он чувствуют, что это было так давно, его дни божественности, что он никогда не хотел. Божественность погребена под огнем, который дала ему гора Тунлу, теперь она слабее, но все еще не задушена. Дополнительный источник силы превыше всего — и он не собирается отказываться от ресурсов, пока они ему могут понадобиться.              —  Хочешь взглянуть на это? Я выиграл, — говорит он. — Еще раунд?                                            В конце концов, он не проигрывает ни разу. Каждый раз, когда он открывает чашку, результат именно такой, какой ему нужен для победы в раунде. Один из игроков начинает что-то ворчать о подтасовке костей, пока другой не напоминает ему, что это их кости. В конце концов они сдаются, оставляя Хуа Чэна с кучей денег и драгоценностей, и взгляды, которые обещают кровь, как только вокруг никого не будет свидетелей бойни.              Хорошо. Пусть приходят. В его голове сабля жаждет резни.              Кто-то неторопливо проходит мимо стола, разливая вино по всему столу, кроме того места, где лежит награда Хуа Чэна.              — Это мой бог! — кричит ​​он — и, черт возьми, все дворы ада, это человек из святилища, теперь пьяный до безумия, но все еще достаточно трезвый, чтобы узнать Хуа Чэна.              Тишина опускается на гостиницу. В ней Хуа Чэн смахивает свой выигрыш со стола и поднимается наверх, притворяясь перед всеми и самим собой, что он не убегает.              Се Лянь спит, свернувшись калачиком в постели, как раньше на коврике в своем ветхом доме. Кое-где он откинул одеяло — так и дрожит на сквозняке из открытого окна. Конец лета уже витает в воздухе.              Так тихо, как только может, Хуа Чэн откладывает свою добычу, подходит к кровати и со всей нежностью, на которую способен, натягивает одеяло на Се Ляня. Он никогда этого не знал, но ради этого человека он сделает все, что в его силах. Он познает, что значит прикасаться без намерения убить или покалечить.              Ночь озаряется сиянием его бабочек. Освещенный им, он садится на пол и наблюдает, как поднимается и опускается грудь его бога. Если потребуется, он проделает брешь в трех мирах, чтобы убедиться, что Се Лянь в безопасности, даже ценой собственной жизни. Он дважды умирал за него снова; что для него еще один раз?              Бабочка приземляется на щеку Се Ляня, пробегает по ней своими крошечными лапками тенью прикосновения; даже на такое у Хуа Чэна недостаточно смелости. Это не его место — он защитник, не более, так что он будет защищать.              Он будет бодрствовать до тех пор, пока в нем больше не окажется нужды.